Выигрыш на «Вице-короле» позволил мне разориться на спальное купе в Восточном экспрессе. И все же мне нужно было растянуть деньги на как можно более долгий срок, поэтому купе я взяла не одноместное, а двухместное. Проводник в форме и белых перчатках поставил мой чемодан на верхнюю полку.
Когда я вошла в купе, на сиденье уже разместилась вторая пассажирка, женщина лет на десять старше меня. Ее светло-зеленые юбка и пиджак и шляпка-тюрбан с вуалью куда лучше вписывались в стильный интерьер вагона из полированного ореха, бархата и мохера, чем мой наряд.
– Какой у вас симпатичный молодой человек, – заметила она, достав из маленькой сумочки сигареты и кивнув на окно.
– О, он… он не мой молодой человек. Он сын моего пациента, вернее, бывшего пациента, – затараторила я.
Сама мысль о том, что Эдвард мог бы быть моим женихом, казалась абсурдной. И вдруг голос Миры у меня в голове произнес: «Вовсе нет, Сона. Почему бы ему им не стать?»
Соседка негромко рассмеялась и протянула мне руку в перчатке.
– Агнес Кельменди.
Я не привыкла пожимать руки женщинам и так растерялась, что забыла представиться. А вместо этого стала расспрашивать ее, как всегда делала с пациентами. Откуда вы? Зачем направляетесь в Белград? Поедете ли после в Прагу, как и я?
– Я из Албании, в Белград еду работать на выставке. – Она закурила и потрясла зажигалкой, чтобы сбить пламя. – Я дизайнер интерьеров.
Вот мне и встретилась еще одна женщина вроде Миры. Агнес занималась тем, что мне казалось доступным женщинам лишь в книгах и кино.
– Как интересно! Вы часто путешествуете по работе?
Она кивнула.
– Я была в Германии. Во Франции. Но больше всего люблю Италию. Кулинария, мода, искусство! – Она затянулась сигаретой, и лицо ее окутало облачко дыма. – А вы там бывали?
Мне оставалось лишь, смутившись своей неискушенности, покачать головой. Неужели когда-нибудь и я смогу так же спокойно путешествовать в одиночестве, не страшась чужих обычаев и незнакомых языков?
– Обязательно поезжайте. – Она подалась вперед и похлопала меня по колену.
Проводник принес чай. При виде серебряного подноса с чайными принадлежностями, птифурами и маленькими бутербродами у меня резко кольнуло в груди. На мои дни рождения мама всегда устраивала традиционное чаепитие. В детстве вместо чая она давала мне подогретую воду с сахаром, готовила бутербродики с огурцом и булочки с абрикосовым джемом. Но когда я подросла, мама начала заваривать настоящий цейлонский чай и подавать его с бисквитными пирожными и лимонными тарталетками. Мне было так приятно, что она старается сделать этот день особенным. Но ночами после моего дня рождения я слышала, как она сдавленно всхлипывает на нашей общей кровати. И без слов понимала, что эта дата напоминает ей все, что было у них с отцом, и все, чего не хватало нашей семье.
Агнес прервала мои воспоминания. Отставив чашку, она кивнула на мою форму.
– Вы едете заботиться об очередном пациенте?
– Вообще-то я везу картины их хозяевам.
Почему-то мне вдруг захотелось показать этой европейке работы Миры. Ей-то они должны были понравиться! Я доела сэндвич с салатом и стала стаскивать с багажной полки чемодан. Маме он достался от одной богатой клиентки. Потрепанный твидовый саквояж на ремнях и застежках был громоздкий, тяжелый и неудобный. Поезд качнулся, я потеряла равновесие, дернула чемодан, и весь мой багаж внутри перевернулся. Картины я обернула коричневой бумагой, чтобы они не повредились. И теперь аккуратно раскрыла «Принятие», чтобы показать его Агнес. Взглянула на нее, ожидая реакции. Однако она разглядывала мои вещи. Белье, блузки, мешочек с деньгами, все, что кучей вывалилось из саквояжа. Потертый чемодан и горой наваленный скарб производили не самое приятное впечатление. Я поскорее все собрала и захлопнула крышку.
– Видите, эту молодую девушку готовят к свадьбе, – начала я. – Мисс Новак подметила, что пускай невесте пришлось смириться с судьбой, все равно сцена по-своему радостная.
– Да, понимаю, – кивнула Агнес. Взяла у меня картину и принялась рассматривать ее. – Мазки удачные. Вы говорите, художницу зовут Мира Новак?
– Звали. Так ее звали. – Я посмотрела в окно. – Она недавно умерла.
– Мои соболезнования. – Агнес отдала мне картину. И добавила сочувственно: – Вижу, она много для вас значила.
Мне потребовалась минута, чтобы прийти в себя, и я была благодарна ей, что она не пыталась заполнить паузу разговорами.
Вошел проводник забрать чайные принадлежности и узнать, что мы хотим на ужин. Агнес спросила, не против ли я поужинать в восемь. Я не сразу смогла ответить, так меня поразило, что такая образованная женщина, как Агнес, хочет со мной поужинать. И лишь кивнула.
– Вам же есть что надеть? – спросила она, когда проводник вышел. И кивнула на мою форму.
Я окинула взглядом светлое платье и белоснежный фартук.
– Здесь полагается переодеваться к ужину, – мягко объяснила она.
И я вдруг вспомнила зеленое платье, которое сшила мне мать.
– Да, у меня есть кое-что.
На этот раз я открыла чемодан аккуратнее и вытащила со дна свой наряд.
– Это отлично подойдет, – разомкнув розовые губы, улыбнулась Агнес.
Столы вишневого дерева, бра в форме тюльпана, плюшевые кресла. Вагон-ресторан в Восточном экспрессе выглядел куда изысканнее салона «Вице-короля». Агнес надела вечернее платье цвета индийской голубой малиновки. Из украшений на ней было лишь широкое колье со стразами. Когда мы шли к столику, нас провожали глазами мужчины в смокингах и галстуках. Как и на вечеринке у Сингхов, мне неловко было из-за глубокого декольте, и в то же время я наслаждалась вниманием. Вспомнился Амит, пытавшийся защитить меня от похотливых мужских взглядов. И я улыбнулась. На ужин подали суп из лобстера, запеченного каплуна с картофелем дофин, салат из цикория и клубнику со сливками; я в жизни так не объедалась. Вернувшись, мы обнаружили, что проводник подготовил наше купе для сна. Я заняла верхнюю койку. Быстро уснула, и снились мне мужчины в черных галстуках, продающие латунные бра на Гранд-базаре.
Утром я отправилась в вагон-ресторан завтракать. Подавали вареные яйца, тосты и чай. Агнес со мной не пошла, сказала, что никогда не завтракает. Когда я вернулась, она потягивала кофе. Проводник уже снова подготовил наше купе, собрав полки в сидячие места, сложно было представить, что час назад тут стояли кровати. На каждом сиденье лежала утренняя газета. Агнес читала, я тоже развернула свою.
При последнем осмотре места крушения «Гинденбурга» были обнаружены тела как минимум тринадцати пассажиров и двадцати членов экипажа. Дирижабль мертв.
Американский фильм «Потанцуем?» с Фредом Астером и Джинджер Роджерс стал хитом кассовых сборов.
Назначена дата бракосочетания герцога Виндзорского и Уоллес Симпсон.
Республиканская партия проигрывает в гражданской войне в Испании, Франко побеждает.
Бросив читать, я стала смотреть в окно на зеленые холмы и маленькие деревушки, мимо которых мы проезжали. Попыталась представить, что вместо албанской попутчицы напротив сидит Мира, и вдруг затосковала по дружбе так же отчаянно, как и по материнской любви.
Мира много рассказывала о поездках на поездах. Описывала купе подробно вплоть до зеркала над раковиной в углу. Говорила, что всегда оставляла за ним маленькие наброски.
– Как-то раз я нарисовала проводника, который обслуживал мое купе. И он застукал меня, когда я запихивала рисунок за зеркало. Так вытаращился!
Она захихикала, и я рассмеялась вслед за ней. Мира рассказывала, что надевала в вагон-ресторан самые экстравагантные наряды – павлиньи перья, банты с пайетками или многослойный шифон, такой объемный, что пассажирам приходилось расступаться, пропуская ее.
Я встала и подошла к раковине в углу. Пощупала раму зеркала, пытаясь найти за ней щель, в которую можно было бы что-нибудь просунуть. Но ее не было. Зеркало примыкало к стене вплотную. Странно… Может, Мира меня дурачила?
– Что вы делаете?
Агнес отложила газету. Она снова надела светло-зеленый костюм и шляпу и выглядела идеально. На столе стояла чашка из-под кофе. Агнес нашарила сигареты и закурила.
– Что ж. – Я снова села на свое сиденье. – Похоже, кое-кто сказал мне неправду. – Мне тут же стало не по себе, будто я назвала Миру лгуньей. – Впрочем, возможно, я просто не так поняла.
Агнес задумалась. Стряхнула пепел с сигареты во встроенную в стол стеклянную пепельницу.
– Знаете, все всегда не то, чем кажется.
Странно. Нечто подобное говорил мне и доктор Стоддард. Агнес положила сигарету на край пепельницы.
– Взгляните на мой чемодан. Что вы видите?
Я подняла глаза на багажную полку и скривилась. Мой потертый на углах твидовый саквояж с потускневшими замками лежал рядом с ее нарядным чемоданчиком, обтянутым вощеным хлопком теплого коричневого цвета, отделанным кожей и латунными кнопками. На ее чемодане даже инициалы красовались – К. Р. С.
– Очень красивый чемодан. Мне, наверное, такой никогда будет не по карману.
– И все, больше вы ничего не замечаете?
Я вскинула брови. А что еще тут можно было увидеть? Я вгляделась внимательно, и вдруг до меня дошло.
– Это не ваши инициалы?
Агнес выпустила облачко дыма, и он закружился вокруг нее, словно она была джинном из «Тысячи и одной ночи».
– Или меня зовут не Агнес Кельменеди.
– Но вы сказали… – нахмурилась я.
– А может, мое имя Агнес, но чемодан я украла.
– Не понимаю, – пролепетала я.
– Или купила его у человека с инициалами К. Р. С. Или я была замужем за несчастным с инициалами К. Р. С. и отсудила у него чемодан при разводе. – Ее белые зубы сверкнули меж розовых губ. – Любой вариант может быть правдой. Откуда вам знать?
Поезд замедлил ход. Мы приближались к Белграду, там наши спальные вагоны должны были отцепить и присоединить к составу, направлявшемуся в Прагу.
– Не понимаю, – повторила я.
Я словно пропустила часть разговора и теперь никак не могла уловить суть.
– Поймете.
Агнес затушила сигарету в пепельнице. Натянула перчатки, сунула под мышку клатч. Вошел проводник забрать ее багаж. Агнес взяла меня рукой за подбородок и улыбнулась, почему-то печально.
– Вы милая девушка, – сказала она, дохнув на меня жасмином и сладким сигаретным дымом. – Мир огромен и разнообразен. Но вы еще научитесь.
Я вышла и остановилась в коридоре, глядя, как она уходит, цокая высокими каблуками. Вот она прошла мимо других пассажиров по перрону и скрылась из вида. Что она имела в виду?
Я осталась в купе одна и сразу заскучала по ней. Вспомнилось все, что я оставила в Индии. Как кокосовые пальмы покачиваются на ветру, создавая шум волн, плещущихся о пляж Джуху. Манго такие спелые, что можно проковырять в плоде дырочку и высосать всю мякоть. Женщины с бинди на лбу лущат горох на крылечках и болтают друг с другом. Чтобы развеять ностальгию, я достала дневник и стала писать маме о докторе, о том, как я танцевала с Эдвардом (на этом месте я стала притоптывать ногами), о турецких сладостях на Гранд-базаре, о том, как я ходила ужинать в изумрудном платье. Тетрадь я отложила, только когда проводник принес чай.
Потягивая чай со сливками, я воображала, что напротив меня сидит Амит. Я стала рассказывать ему, почему мне нравится путешествовать на поезде, что к ужину тут надо переодеваться и какие странные вещи сказала мне моя попутчица Агнес на прощание.
Когда поднос унесли, я стала болтать с Мирой.
– Мира, – прошептала я. – Я здесь, в Европе. Можешь поверить? Мне и самой не верится. Обещаю, я найду твоих друзей.
В какой-то момент я уснула и потому пропустила ужин. Наверное, проводник решил меня не будить.
Ночью я временами натягивала свитер, который связал для меня доктор Стоддард. Было холодно, к тому же, как ни трудно в этом признаться, в нем я чувствовала себя не так одиноко, казалось, что доктор рядом. Утром я даже надела свитер поверх медицинской формы. Пришла пора собирать вещи. Я переложила блузки и развернула картины Миры. Вспомнила, что нужно поменять деньги, чтобы оставить чаевые проводнику, заплатить за такси и за жилье. Из путеводителя, который купил мне в Стамбуле Эдвард Стоддард, я знала, где в Праге можно это сделать.
Я вытащила мешочек, в котором хранила деньги. После выигрыша в джин-рамми он отяжелел и завязать его стало трудно. Однако теперь он вдруг показался мне на удивление тонким и легким.
Руки задрожали. Пальцы так тряслись, что я никак не могла развязать шнурки. Помедлила, чтобы выровнять дыхание и унять колотящееся сердце. И снова попробовала открыть мешочек. На этот раз все получилось. Я высыпала деньги на сиденье и начала считать. О, нет! Нет-нет-нет-нет! В мешочке осталась ровно половина того, что было. Я обыскала чемодан. Вдруг мешок развязался внутри и деньги высыпались? Я вывалила на сиденье вещи, которые только что так аккуратно сложила. А сама, задыхаясь, села рядом. Слава богу, одежда была на месте. Но я уже догадалась, что денег не найду. Я села на сиденье. И уронила голову между коленей. Как я могла быть такой беспечной. Но… где я могла потерять деньги? Мешочек лежал в чемодане с самого отъезда из Стамбула. А выходила я только в вагон-ресторан. В купе тогда приходил проводник, чтобы подготовить его ко сну. Он же не мог меня обокрасть? Проводники вне подозрений. Железнодорожные компании тщательно проверяли сотрудников, прежде чем взять их на работу. Никто не стал бы держать проводника, который ворует у пассажиров. Нет, это точно сделал не проводник.
Но, кроме него, залезть в мой чемодан могла только Агнес. Была ли у нее такая возможность? Да, вчера, когда она сказала, что никогда не завтракает. Я тогда ушла в вагон-ресторан одна. Но… как она могла? У нее же и своих денег хватает. Нарядный костюм, шикарное вечернее платье, дорогой саквояж – у меня бы на все это годовой заработок ушел, да и то его бы хватило, только если бы я вообще не ела. Что она там говорила про свой багаж? Что чемодан может быть чужой? А она, возможно, не та, за кого себя выдает? Может, она вовсе и не дизайнер интерьеров? И в Белград ехала не на выставку?
Осознание словно ударило в живот. Я не хотела этому верить. Какая же я дура! Такая наивная! Притворялась взрослой, а сама просто глупая девчонка. Она все это время сидела тут с моими деньгами и смеялась надо мной.
Что теперь делать? Сказать проводнику? А он чем поможет? Железнодорожная компания не возместит мне ущерб. Обратиться в полицию? Белград огромный город, Агнес легко скроется в его недрах. К тому же имя, скорее всего, не настоящее. И в Британское посольство не обратишься. Они в такой ситуации не несут никакой ответственности и не обязаны возвращать мне деньги.
Я медленно пересчитала оставшиеся деньги. Агнес могла забрать все, но не сделала этого. Неужели она взяла только половину из жалости? Слишком уж наивно я таращила глаза на мир? Меня охватила ярость. Хуже, чем потерять деньги, было воображать, как она роется в багаже и жалеет меня за скудные пожитки. Доктор Стоддард предупреждал, чтобы я была осторожна. И Агнес тоже. «Мир огромен и разнообразен. Но вы еще научитесь». Как унизительно, когда вор заранее сообщает тебе, что собирается тебя обокрасть!
Я сморгнула слезы. Так и хотелось все бросить. Какая разница, пускай я не довезу картины. Джо, Паоло и Петра и не узнают, что Мира что-то им оставила. Кто сказал, что я должна ее слушаться? Можно вернуться в Бомбей и дождаться, пока Амит найдет мне другую работу. Но вдруг я услышала голос Миры. «Как глупо, что мы оставили деньги без присмотра, Сона. Ну и что? Неудача крупная, но дело сделано. Мы не позволим другим испортить нам приключение». На моем месте она бы просто посмеялась. Махнуть рукой на такую крупную потерю я не могла, но дышать мне стало легче. Нужно было подумать, как теперь выйти из положения. На дорогу денег должно было хватить, но в плане еды и жилья придется ужаться. Я решила не вызывать такси и ехать на трамвае. Или пройтись пешком. Пару раз пропустить ужин.
Упершись руками в бедра, я поднялась на ноги. Мира написала: «Знаю, ты не бросишь мои картины. Так же как Джо, Петра и По». Это означало, что полотна нужно отвезти их законным владельцам. Иного объяснения ее словам я не находила. Здесь, в Праге, мне нужно было найти Петру и доставить ей подарок Миры. Я резко выдохнула и дернула плечами, отгоняя жалость к себе.
Перед тем как сойти с поезда, я нашарила в кармане амулет от дурного глаза, который дал мне доктор Стоддард. Вытащила его и положила на стол под окном.
Я вышла из Восточного экспресса в Праге на Praha hlavní nádraží. Поездка меня очень утомила. Глаза резало. Я горько переживала из-за того, что по глупости доверилась незнакомке и потеряла деньги. Впервые я оказалась далеко от матери, от нашей квартиры, от родной Индии. А что, если я заблужусь в Праге? Не найду Петру? Если у меня кончатся деньги? На «Вице-короле» под присмотром доктора Стоддарда выиграть было легко, но здесь, где я никого не знаю, это казалось невозможным. Я выругала себя. Неужели остаток путешествия я буду переживать из-за вещей, которые уже не изменишь? И, расправив плечи, пошла к выходу в город.
Выйдя с вокзала, я на минуту остановилась и огляделась по сторонам. Голова кружилась от осознания того, как далеко я забралась. Раньше я только воображала, как поеду по маршруту Миры, а теперь и впрямь решилась на это. Может, на этом самом месте когда-то стояли Мира с матерью, ожидая, пока шофер вытащит их багаж из машины? Наверное, с этого вокзала они и отправились сначала во Флоренцию, а потом в Париж. Я зажмурилась, вдохнула запах крепкого кофе, чего-то, похожего на уксус, паровозного дыма, сигарет и… капусты? Я снова открыла глаза. В паре метров от меня мужчина играл на аккордеоне, изо рта у него свешивалась сигарета. Он кивнул мне. И я кивнула в ответ.
Вспомнив школьные уроки французского (как мне все же повезло выиграть учебу в монастырской школе в Калькутте!), я ткнула ему в карту в путеводителе и спросила, как попасть в Британское посольство. Он показал, на каком трамвае я смогу туда добраться. Местных денег, чтобы купить билет, у меня не было (ни геллеров, ни крон), но кондуктор, увидев на мне форму медсестры, пустил меня бесплатно. Это доктор Стоддард посоветовал мне путешествовать в форме, сказал, так я буду заметна, когда это нужно, и незаметна, когда не нужно.
Мира отлично описала свой родной город. Мосты, построенные много столетий назад, золоченые шпили церквей и соборов, величественные каменные здания, из которых управляли Богемией короли и министры. Изящные автомобили и трамваи неслись по улицам вместе с запряженными лошадьми экипажами. Мужчины и женщины в пальто и парижских туфлях безмятежно гуляли в центре самой истории.
Британское посольство я нашла в одном из величественных зданий, которых так много видела на улицах старого и нового города. В приемной, оказавшейся еще более величественной – сплошь огромные картины маслом, обитые шелком диваны и золоченые подсвечники, – сотрудница-англичанка с прекрасной чистой кожей позвала со второго этажа некого мистера Пибоди, веселого госслужащего с чуть косившими глазами. Он спустился в фойе и повел меня наверх в свой кабинет.
– Мистер Стоддард объяснил, что вы впервые в Праге, и очень просил, чтобы мы вам помогли, – сказал он, поднимаясь по лестнице и провожая меня в свой аккуратный кабинет. – Он славный парень, этот Стоддард. Руководит нашим посольством в Стамбуле. Его ждет блестящее будущее.
Это была для меня новость. Эдвард вел себя так скромно, что я посчитала его в лучшем случае помощником дипломата.
– Знаете, сейчас все рвутся получить пост в Париже. Мы внимательно следим за тем, что происходит в Испании и в Германии. Франко, Гитлер, Муссолини… Черт знает что! У нас самих тут на севере неспокойно с судетскими немцами. – Дипломат опустил руки на стол. – Но вас ведь не политика сюда привела, верно? Вы ищете работу медсестры?
– Что? – Я растерянно сдвинула брови. Потом поняла, что он так решил из-за моего передника и шапочки. – Нет, сэр, мне нужна помощь другого рода.
По тому, как напряглись плечи Пибоди, я догадалась, что мой акцент сбил его с толку. Моя фамилия и светлые глаза заставили его думать, что я буду говорить на совершенном английском. Однако в Индии меня воспитывали англоговорящие монахини, и пускай у меня не было такого сильного акцента, как у большинства индийцев, как выпускница государственной школы я тоже не говорила, а он, видимо, ожидал этого.
Стройная женщина лет двадцати принесла нам поднос с чаем и печеньем. Я поняла, что все еще держу в руке чемодан – страшно было отпускать его после фиаско в поезде. Подумав, я поставила его возле ножки своего кресла, взяла с подноса чашку горячего чая и долила в него молока. Помощница мистера Пибоди поставила чашку перед ним и, выходя, с любопытством покосилась на меня. Наверное, гадала, с чего это начальник беседует с медсестрой.
– Мистер Пибоди, в бомбейской больнице я ухаживала за одной пациенткой, она умерла. Мира Новак. Художница.
Я еще в поезде заготовила фразу, которая не выдала бы, что меня посчитали виновной в ее смерти.
Он поднял брови.
– Слышал о ней. Наша местная, из Праги. О боже, как жаль! Надо послать соболезнования. – Он взял с подноса печенье. – Чем я могу помочь?
– Перед смертью она просила меня встретиться с ее ближайшей подругой из Праги. Мисс Петра…
Фамилии Петры я не знала. Но если Пибоди был знаком с Новаками, он, наверное, знал и их друзей. Я надеялась, что он сможет что-то мне подсказать.
– Новаки жили по соседству с ее семьей.
– Должно быть, мисс Хитциг? Из семьи Хитциг. Думаю, это она. Ее отец владеет одной из самых крупных стекольных компаний. Отличную посуду они производят, ее знают во всей Европе. Как считаете, это Петру Хитциг вы ищете?
Я не была уверена, что это именно та Петра, но семья Миры вращалась в высших кругах, так что, вероятнее всего, семью Хитциг они должны были знать.
– Да, – кивнула я, стараясь вложить в ответ побольше уверенности.
Пибоди осушил чашку и отставил ее в сторону.
– Попрошу Регину дать вам их адрес. Думаю, это по другую сторону Карлова моста. Они будут просто убиты новостью. Новаки уехали несколько лет назад. После войны евреи все время настороже, и их можно понять. Я вовсе не виню Новаков за отъезд. Однако Хитциг не беспокоится. Он с немцами на дружеской ноге. К тому же ему нужно управлять компанией. – Пибоди стукнул ладонями по столу. – У вас есть где остановиться?
Он переменил тему так же резко, как делала Мира. И я не сразу поняла, о чем он спрашивает.
– Нет.
– Попрошу Регину дать вам список отелей. Ваши проездные документы?
– Доктор Стоддард – отец мистера Стоддарда – обо всем позаботился еще в Бомбее.
Как ни горько было это признавать, мне довольно просто удалось получить британский паспорт благодаря тому, что мой отец был гражданином Британии. Конечно, и связи доктора Стоддарда помогли.
– Бомбей… Никогда там не был. Не выношу жару. У меня от нее крапивница. Но индийские солдаты… Крепкие парни! Если снова начнется война, они нам очень помогут. Ну вот и все. – Пибоди встал и протянул мне руку. – Знаете, а вы не… Ваша фамилия…
Я ждала, когда он закончит. Он наверняка хотел отметить, что внешность у меня как у человека смешанного происхождения. Однако после встречи с двуличной Агнес я поняла, что не стоит сразу бросаться откровенничать.
– Впрочем, это не мое дело. Приношу свои извинения, мисс.
Я пожала протянутую руку и поблагодарила его.
– Ой, подождите, мисс Фальстафф. Тут вам письмо.
Моя дорогая сестра Фальстафф!
Понравилась ли вам поездка в Восточном экспрессе? Всегда говорю, если уж собираешься путешествовать, не экономь. Неплохо там кормят, правда? Мне лично нравится их утка с апельсинами.
Расскажите, как вы справляетесь одна. Знаете, в трудную минуту вы всегда можете продать свитер и выручить за него неплохие деньги. Я слышал, мохер сейчас в моде. Моей жене мои свитера очень нравились, правда, она всем говорила, что сама их связала. Я жутко злился.
Что до меня, я общаюсь со старыми друзьями, которые в итоге тоже осели в Стамбуле. Играем в бридж. Иногда в джин-рамми. Безик. Я лично люблю пинокль, но из-за немцев играть в него больше не весело. Вас рядом нет, поэтому я, конечно, жульничаю. Когда никто за тобой не приглядывает, плохие привычки быстро возвращаются. Так что с карманными деньгами у меня проблем нет. Эдварду это, конечно, не нравится. Кстати, он передает вам привет. По-моему, вы его просто покорили. Впрочем, я старый дурак и ничего не понимаю в чувствах, не слушайте меня, дорогая.
Обязательно попробуйте в Праге говяжью вырезку под сливочным соусом. (Да скажите, чтобы не жалели подливы!) А если захочется приключений, всегда есть вепрево колено.
Надеюсь, к тому моменту, как вы доберетесь до Парижа, у вас уже будут хорошие новости. Всего вам хорошего, дорогая девочка!
Искренне ваш,
Письмо я прочла, спустившись в фойе посольства. И под конец у меня уже дрожали ноги. Я плюхнулась на стул. Как рассказать доктору Стоддарду, что за первую поездку на поезде по Европе я потеряла половину своих накоплений? Он подумает, что я беспечная или, хуже того, глупая. Разочарованно покачает головой. Или посмеется в своей непринужденной манере. «Сестра Фальстафф, а я и не подозревал, что вас так легко одурачить!»
– Плохие новости? – Девушка за стойкой посмотрела на меня.
Я покачала головой и вышла из здания. Что бы сказала мама про мою неудачу? То же самое, что говорила, когда я возвращалась домой в слезах. «Девочки в школе обзывают меня желтоглазой полукровкой и отказываются со мной играть».
– Бети, чтобы выжить, надо быть отважной.
Я должна была понять, какой отважной пришлось стать маме, когда ее бросил мужчина, обещавший любить ее вечно. Какой отважной ей пришлось стать, чтобы воспитать вечное напоминание об этом разочаровании.
Я глубоко вдохнула. Доктору я напишу, но про деньги упоминать не стану. Пускай шутит про свитер, я ни за что не продам такую ценную вещь, тем более сделанную специально для меня.
Полчаса спустя я стояла на пороге самого дешевого отеля из списка, который мне дали в посольстве. Дверь открыла измученная женщина, одной рукой прижимавшая к себе малыша, а в другой державшая чистый подгузник. Я показала ей написанную на чешском записку, которую дал мне мистер Пибоди. Она кивнула и провела меня в номер. Комната оказалась чистая, хотя пахло тут мокрыми пеленками и вареной капустой. Хозяйка ушла присматривать за обедом и кормить малыша.
Я поставила чемодан на кровать (пружины взвыли). Чтобы успокоиться, проверила мешочек с деньгами. Мистер Пибоди поменял мне немного на кроны, этого должно было хватить на пару дней. Чешские банкноты я сунула в карман и задумалась, как сохранить оставшиеся деньги, не таскать же весь мой капитал с собой.
Вытащив из чемодана картину, предназначенную для Петры, я пошла искать хозяйку. Она была в кухне, сидела у стола с сыном на коленях и кормила его с ложечки чем-то вроде овсянки. Я жестами показала, что хочу положить картину в сумку, которую можно повесить на плечо. Она кивнула на висевшую на ручке двери авоську. Я покачала головой и огляделась. Потом ткнула в лежавшую на разделочной доске холщовую сумку, с которой хозяйка, вероятно, ходила на рынок.
– А, – отозвалась женщина и махнула рукой, показывая, что я могу взять сумку. Вытащила из нее буханку хлеба и протянула мне.
– Прекрасно, – улыбнулась я.
Она улыбнулась в ответ, хотя, наверное, и не поняла, что я сказала. Мы обо всем договорились без слов, и это меня обрадовало.
Пятиэтажный особняк стоял на берегу Влтавы. Как и другие здания в Праге, этот дом и соседствовавшие с ним виллы по стилю относились скорее к британской архитектуре, чем к индийской. Никаких минаретов, куполов-луковок и красного песчаника. Все особняки тут были плоскими, угловатыми, с длинными рядами окон. И украшены куда беднее, чем принято в Индии. Лишь статуи в римском и греческом стиле вроде тех, что я видела на картинках в учебнике, разнообразили их вид. Под самой крышей резиденции Хитцигов помещалась фреска, изображавшая полуодетую женщину, которая, лежа в постели, играла на арфе среди порхающих ангелов. В Индии же на ее месте изобразили бы схлестнувшихся в любовной игре мужчину и женщину, полностью обнаженных, не считая богато украшенных поясов и браслетов на руках и ногах. Героиня фрески художнику явно позировала. А те, с кого делались наши статуи, – нет. Я улыбнулась: один – ноль в пользу Индии.
Я постаралась морально подготовиться к тому, что сейчас случится. Либо я встречусь с Петрой, о которой говорила Мира, либо это окажется другая девушка, и мне придется начать поиски со школы Минервы, где они учились в детстве.
Я позвонила в звонок, помещавшийся справа от огромной деревянной двери, мне открыла чопорно одетая горничная с собранными в пучок волосами. Держалась она вежливо, хотя мой передник и шапочка определенно ее встревожили.
– Я пришла к мисс Хитциг, – сказала я по-французски.
Мистер Пибоди посоветовал именно на нем говорить с людьми, подобными Хитцигам. Оставалось надеяться, что школьных уроков мне хватит.
Горничная поколебалась долю секунды, но все же распахнула дверь. Я попала в отделанный мрамором холл. В здании оказалось холоднее, чем на улице. В Бомбее мы в конце мая страдали от жары. В Праге же я дрожала от холода и радовалась, что, уходя из гостиницы, надела свитер доктора Стоддарда. Прямо передо мной виднелся выход в располагавшийся позади здания внутренний двор. Слева высилась винтовая лестница, которая опоясывала узкую комнату и вздымалась все выше и выше, как в сказке «Джек и бобовый стебель», которую читала мне мама. Я посмотрела вверх. Посреди потолка блестело свинцовое стекло окна. Справа висели огромные картины в золоченых рамах, изображенные на них белые мужчины сурово взирали на явившихся в дом гостей. В отдалении играла музыка, и мне показалось, что это Eine Kleine Nachtmusik, которую как-то ночью напевала мне Мира.
Вслед за горничной я поднялась на четыре лестничных пролета. По пути рассматривала картины в золоченых рамах, пальмы в кадках и пушистые ковры под ногами. С каждой площадки можно было попасть в определенную часть дома. Музыка становилась все громче. На четвертом этаже я заметила, что окно в крыше куда больше, чем кажется снизу.
Теперь стало ясно, что музыка доносилась с четвертого этажа. Горничная скривила губы, словно попробовала что-то прогорклое, и объяснила, что мисс Петру я найду за этой дверью. А потом ушла вниз по лестнице.
Я постучала, но музыка звучала так громко, что меня наверняка никто не услышал. Тогда я повернула ручку, дверь оказалась не заперта и медленно открылась.
– Вы кто? – резко спросила Петра.
И хоть я не говорила по-чешски, но по тону сразу поняла, о чем она спрашивает. Девушка смотрела на меня из-за большого мольберта. Выглядела она точно как в рассказах Миры. Золотисто-рыжие локоны падали на плечи и спускались вниз по спине. Длинный веснушчатый нос, широкий рот, кожа такая бледная, что ей и часа на солнце не выдержать. Петра была так худа, что бедренные косточки проглядывали даже сквозь персикового цвета сорочку и накинутый поверх нее вручную расшитый китайский халат.
На лестнице я замерзала, а в жилище Петры оказалось жарко, как в Бомбее. Пахло в комнате затхло – немытыми телами, как в больнице. Апартаменты состояли из одной большой комнаты, ремонт в которой явно не потрудились закончить: стены из красного кирпича, скрепленного белым раствором, деревянные полы такие старые, что между половицами образовались щели, грубые балки, поддерживающие потолок. Все это напоминало мне чердачное помещение в одном колониальном доме, где я как-то ухаживала за больным.
Я вошла.
– Vous parlez français?
– Бога ради, закройте дверь! – ответила Петра по-французски.
Я поспешила исполнить ее распоряжение. А когда обернулась, Петра подносила к сигарете зажженную спичку. Прищурившись, она принялась рассматривать картину, над которой работала, склоняя голову то к левому, то к правому плечу. Потом взяла кисть и нанесла несколько осторожных мазков. Затем уставилась на меня, остановившуюся в паре футов от нее. Как будто только что вспомнила, что к ней пришли.
– Alors? – она затянулась сигаретой. Впервые внимательно осмотрела меня с ног до головы и нахмурилась. – Кто-то болен?
Я окинула себя взглядом. Снова форма!
– Нет-нет. Я привезла вам кое-что. – Я кивнула на висевшую у меня на плече холщовую сумку.
– Знаете, я вас почти не слышу.
Не успела я ответить, как она обернулась к стоявшей позади нее кровати, белье на которой сбилось комом. Пара подушек вообще валялись на полу.
– Кава! – бросила Петра кровати.
Ком зашевелился, снова замер.
– Сейчас же, – добавила она.
На этот раз из груды белья появилась мужская рука, потом нога, потом торс. И наконец, из-под одеял вылез полностью обнаженный молодой человек. Он зевнул, потянулся, продемонстрировав мышцы пресса. Мотнул головой, стряхивая сон, и направился в импровизированную кухню, состоявшую из стойки, двухконфорочной плитки, небольшой раковины и навесного шкафчика.
Мне, конечно, случалось на работе видеть обнаженных мужчин и женщин, но вне стен больницы – никогда.
На глаза парню свешивались светло-русые волосы. Я, как завороженная, наблюдала за игрой мышц у него на спине, пока он тянулся за банкой кофе и насыпал зерна в кофемолку. Потом он открыл кран и стал заливать воду в очень странный кофейник – сферу из нержавеющей стали с зеленой пластиковой ручкой. Засыпав молотый кофе в емкость, он воткнул шнур в розетку. Направился к стоявшему возле кровати радио – теперь я любовалась сокращавшимися от каждого движения мускулами его ягодиц – и прикрутил громкость. Наступила тишина, юноша упал обратно в кровать.
– Симпатичный, правда? – спросила Петра.
И улыбнулась, выпустив облачко дыма.
Я покраснела, осознав, что она заметила, как я пялилась на парня. Петра снова занялась картиной, и я развернулась к ней.
– Я приехала от Миры Новак. Вашей школьной подруги.
– От Миры? – заморгала она.
Я ослабила хватку на сумке.
– Мне очень жаль, что приходится сообщать вам дурные вести. Мисс Новак поступила в больницу «Вадиа» в Бомбее, где я работала. Три недели назад она умерла – внезапно.
Я напряглась в ожидании ее реакции. В больнице бывало, что люди падали в обморок, когда я сообщала им о смерти близких.
Петра то ли оскалилась, то ли улыбнулась.
– Мира? Моя Мира? Да она же не старше двадцати девяти! Мы ровесницы. Она слишком молода. Вы уверена, что это была именно та Мира?
– Вы знали друг друга с детства. Вместе учились в гимназии Минервы? Она звала вас ovce?
Кисть выпала из руки Петры, оставив на полу желтое пятно. Она опустила глаза на краску, которая расплылась по деревянным половицам в форме звезды. Только тут я заметила, что пол вообще пестрел пятнами. Наверное, горничная никогда сюда не заглядывала. Да ей, скорее всего, и не разрешали.
Дрожащей рукой Петра подняла кисть и положила на палитру. Запахнула халат и скрестила руки на груди, словно ей вдруг стало холодно. Должно быть, так на нее действовал шок. Я стала ждать вопросов.
– Как? И откуда вы знаете? – наконец, спросила она.
– Меня зовут Сона Фальстафф. Я была ее ночной медсестрой в Бомбее. Ее доставили с выкидышем. В больнице провели небольшую операцию, она вроде бы пошла на поправку, но спустя шесть дней… мы ничего не смогли сделать.
Я не стала рассказывать о морфине, нависшем надо мной обвинении, ходившем по больнице слухам о том, что, возможно, это был аборт или последствия неподобающего образа жизни Миры.
– Она была беременна? – нахмурилась Петра.
Я кивнула.
– Но она никогда не хотела детей.
Сигарета истлела и обожгла ей пальцы. Петра уронила окурок на пол и плюнула на палец, чтобы смягчить ожог. Тут я поняла, что черные пятна на половицах – это не краска; просто хозяйка привыкла бросать окурки себе под ноги.
– Так что же произошло?
Обхватив себя руками, Петра раскачивалась на пятках взад-вперед. В глазах ее блестели слезы.
Аккуратно подбирая слова, я ответила:
– Мы сделали все что могли. Больше я ничего не знаю.
– Тогда что вы здесь делаете? – враждебно спросила она.
И вытерла глаза тыльной стороной ладони.
Мне уже доводилось видеть такое. Первичный шок уступал место гневу. Я знала, что злятся люди не на меня, и никогда не принимала их раздражение на свой счет.
– Мне хотелось поговорить с вами о ней. Я знала ее только шесть дней. А вы были знакомы с детства.
– Но я не видела ее… шесть лет. С тех пор как она вышла за Филипа. Нет, подождите. Два года назад мы встречались, когда она привозила картины на выставку в Национальной галерее. Там устраивали ее ретроспективу. – Петра убрала волосы за уши. – В пятнадцать она уехала из Праги во Флоренцию. А через несколько лет ее отец переехал в Индию.
– Так она и рассказывала.
Петра открыла рот, потом покосилась на кровать – ее гость, кажется, снова уснул. Она критически взглянула на холст – теперь я увидела, что писала она этого самого парня. На картине он лежал в кровати, отвернувшись от зрителя и высунув ноги из-под одеяла.
– Хенрик, кажется, у меня закончился уголь, – повысив голос, крикнула ему Петра. – Пойду куплю.
Она присела на край кровати и натянула на голые ноги короткие сапожки.
Мальчишка – теперь я заметила, что ему не больше шестнадцати-семнадцати, – поднял голову, кивнул на кофейник и сказал что-то по-чешски. Кажется, он злился. Наверное, обиделся, что она заставила его варить кофе, а пить не стала.
Петра послала ему воздушный поцелуй и быстро пошла к двери. Ни сорочки, ни китайского халата она так и не сняла.
Я глупо топталась посреди комнаты с сумкой на плече, она же открыла дверь и вышла на лестницу. Что это было? Мне следовало пойти за ней?
Сначала Петра захлопнула за собой дверь, потом сообразила, просунула голову в щель и движением подбородка позвала меня за собой.
Петра в развевающемся вокруг ног халате быстро шагала по улице. Я почти бежала, стараясь за ней угнаться. Навстречу попадались прохожие в пиджаках и легких пальто. Мне было тепло в форме и мохеровом свитере. А Петра, кажется, не замечала ни жары в своих апартаментах, ни холода на улице.
Навстречу нам шли две пожилые женщины с хозяйственными сумками в обтянутых перчатками руках. Обе в аккуратных юбках и курточках. Женщины осуждающе покосились на наряд Петры, но та ничего не заметила.
Понизив голос, она сказала мне:
– Сейчас нелегко. Никогда не знаешь, кто тебя услышит и на чьей стороне он окажется. – Мы завернули за угол и пошли по берегу Влтавы. – Говорят, скоро снова будет война. Нам тут Гитлер не нужен, но после Мюнхенского соглашения все возможно. Хенрик, – она махнула головой в сторону ее оставшегося за спиной дома, – наполовину чех, наполовину немец. За кого он, мы не обсуждаем. Да я этого и знать не хочу. – Она скрестила руки на плоской груди. – Мир такой хрупкий.
Через два квартала от дома Петры мы оказались возле кофейни под вывеской Kavarna Slavia. Через дорогу стояло высокое здание в четыре или пять этажей, построенное в стиле ренессанс, – такое же величественное, как Королевский оперный театр в Бомбее. Увидев, что я рассматриваю его, Петра пояснила:
– Это Национальный театр.
Стены кофейни были оклеены обоями насыщенно-красного цвета. Белый мраморный пол и высокие, выходившие на улицу окна давали много света, и в помещении царила жизнерадостная атмосфера. Запах кофе и выпечки напомнил мне, что я ничего не ела с самого поезда, где лишь выпила чаю со сливками.
Было три часа дня. Люди в кафе болтали, звенели стаканы, кто-то наигрывал на пианино джазовую мелодию. Временами стоявший в помещении гул нарушали взрывы смеха. Петра здоровалась с посетителями. Подошла к пожилым мужчинам с подстриженными бородами, одетым в костюмы вроде героев шекспировских пьес, которые я смотрела в Индии, и расцеловала их в обе щеки. Меня она не представила. Ее то и дело подзывали к себе из-за разных столиков молодые мужчины и женщины. Она, улыбаясь, отмахивалась и в итоге уселась за круглый стол, возле которого стояло два стула. Я присоединилась, Петра достала из кармана халата серебряный портсигар и закурила.
– Он был от Филипа?
Я не сразу поняла вопрос.
– А, вы про ребенка?
Ответить я не успела, как она снова спросила:
– Ей было больно?
Я не знала, что сказать. Неэтично было обсуждать состояние пациентов с посторонними.
– Да, она страдала, – наконец, нашлась я.
Учитывая, что каждые четыре часа я вкалывала Мире морфин, трудно было ответить, сильно ли она мучилась, ведь уколы облегчали ее состояние.
На каждом столе в зале стояла стеклянная пепельница, в кафе было сильно накурено. Петра покрутила сигарету на ободке пепельницы. Она как-то помрачнела, стала менее резкой. На ресницах висели слезы. Под дерзкой манерой поведения явно пряталась женщина, не вполне умевшая контролировать свои чувства. Я отвела взгляд и стала рассматривать картину на стене, на которой джентльмен разговаривал с кем-то вроде джинна женского пола. Или с призраком?
– Зеленая фея, – пояснила Петра. Обернувшись, я заметила, что она указывает на картину. – Он пьет абсент. Из-за него вечно мерещится всякое.
Официант в белой рубашке, черном жилете и брюках со стрелками принес маленький круглый поднос. Он улыбнулся Петре, и они поздоровались по-чешски. Она сказала что-то, я уловила слово «кофе». И понадеялась, что она не заказала кофе и для меня. Я-то привыкла к чаю, сильно разбавленному молоком. И когда два дня назад впервые попробовала турецкий кофе, мой желудок взбунтовался.
Петра глубоко затянулась сигаретой.
– Где все это время был Филип?
– Муж привез ее в больницу. После я видела его всего дважды. Может быть, он приходил, когда меня не было. Я ведь дежурила по ночам.
Она выпустила дым уголком рта.
– А отец навещал ее в больнице? Или мать?
– Ее отец приходил. Мать не смогла приехать.
Я решила, что лучше умолчу кое о чем, чем искажу ситуацию.
– Матери Миры не нравилось, что ее муж уделяет внимание дочери, – фыркнула Петра. – Вот почему она все время возила ее то в Париж, то во Флоренцию, то в Рим. А когда они проводили время втроем, миссис Новак прикидывалась слабой и беспомощной, чтобы муж думал только о ней. Но когда речь зашла о жизни и смерти? – Она покачала головой и пыхнула сигаретой. – В первый день в школе все чешские дети дарят учителю маленький букетик цветов. Но мать Миры всегда забывала его купить. Мире неловко было идти с пустыми руками, и она находила способы, чтобы вообще не являться в школу в первый день. Однажды моя мать купила два букета, чтобы второй я отдала Мире, но та была слишком горда, чтобы принять его.
Петра вытерла глаза ладонью.
Я вспомнила, как Мира рассказывала, что воспитывали ее гувернантки, так я поняла, что у них с матерью были не настолько близкие отношения, как у меня с моей. Может, в их с Петрой мире невнимание матери воспринималось нормально. И все же Мира плакала, узнав, что мать не приедет посидеть возле ее постели. Судя по тому, что я поняла из рассказов Миры и Петры, ее мать не заслуживала любви своей дочери. Из-за нее Мира думала, что ее невозможно полюбить. Я разозлилась. Ведь и со мной так же обошелся отец, его любовь ко мне оказалась не настолько сильна, чтобы заставить его остаться в Индии.
– Ирония в том, что ее отец был слишком занят, чтобы обращать внимание на кого бы то ни было, что жену, что дочь, – продолжала Петра. – Он помешался на строительстве синагоги в Бомбее. Внезапно обрел родной дом в Индии. У родителей Миры была в Бомбее квартира, но они редко там жили. Ездили то охотиться на тигров, то на воды, то в целебные сады.
Глаза Петры наполнились слезами. Она шмыгнула носом. Я полезла в карман за носовым платком, но меня опередил пожилой джентльмен – один из тех, с кем Петра поздоровалась, когда мы вошли в кафе. Он в одиночестве потягивал кофе за столиком в углу. Щеголеватый на вид: цветок в петлице, носовой платок в нагрудном кармане. Костюм сидел на нем мешковато, но пошит был из дорогого материала. Мать-портниха научила меня отличать качественную ткань от дешевой.
В руке джентльмен держал шляпу. Петра подняла на него глаза и тронула за руку. Заговорила по-чешски. Он погладил ее по плечу и задержал на нем ладонь. Потом улыбнулся мне, надел шляпу и нетвердо пошел к выходу.
– Это мой дед, – сказала Петра, глядя ему вслед. – Мой dědeček. Он живет в апартаментах подо мной. Родители занимают первый этаж. Наша семья уже двести лет обитает в этом доме. – Она собрала медные волосы и перекинула через левое плечо. – Думаю, он любит меня больше родителей. Ходит в это кафе, хоть собираются тут в основном художники, писатели и актеры. Из-за семейной традиции ему пришлось управлять стекольной фабрикой, как его собственному отцу, а теперь – моему, но, мне кажется, dědeček хотел бы стать драматургом.
Официант принес чашку кофе Петре, а мне – горячий шоколад под шапкой взбитых сливок и тоненькую вафлю. Еще он поставил на стол миску с кубиками сахара, кувшинчик молока и две булочки. Вручил нам две тканевые салфетки, столовые приборы и молча ушел. Меня тронуло, что Петра проявила внимание и не стала заказывать мне кофе. Она с улыбкой наблюдала, как я изучаю напиток. Я не знала, стоит ли сначала съесть сливки ложкой, или прямо так и пить.
– Мира любила здешний горячий шоколад, – сказала Петра, долив молока в кофе.
Я откусила от булочки и с удивлением обнаружила, что внутри у нее крем. До сих пор я пробовала лишь мамин хлебный пудинг и индийские катли и барфи – плотные, тяжелые сладости. Мой желудок так обрадовался чешской выпечке, что я на пару секунд прекратила жевать.
– Вы сказали, Новаки уехали из Праги… лет десять назад?
Петра хлебнула кофе.
– Отец Миры, как и мой, еврей. После мировой войны он не чувствовал себя в безопасности. Он вообще неспокойный человек, а то, что они живут так близко от Германии, очень его нервировало. Да что там, ему вообще казалось, что в любой европейской стране сейчас небезопасно. А поскольку его жена была из Индии… – Она элегантно вскинула плечо, как бы разводя руками, и прикурила новую сигарету. – Матери Миры отъезд дался нелегко. Возвращаться в Индию она не хотела. Ей нравился европейский образ жизни. Французская мода. Итальянская кухня. Свобода. И она отправилась путешествовать по Европе под предлогом того, что Мире надо учиться.
Я смахнула крошки с губ полотняной салфеткой.
– И мисс Новак это понравилось?
– Конечно, она обрадовалась, что больше не будет ходить в школу. Миру никакие предметы, кроме живописи, не интересовали. Она бы лучше весь день просидела в студии над картиной, чем в классе над учебником химии. Искусство было для нее как воздух. Вы понимаете, о чем я? Только им она могла дышать.
Петра к своей булочке практически не притронулась. Но теперь отщипнула кусочек и сунула его в рот.
– Помню, как-то учитель истории задал нам написать эссе о том, какое влияние династия Габсбургов оказала на Европу. И Мира притащила огромное полотно втрое больше этого стола. Нарисовала какую-то абстракцию в диких цветах. Учитель спросил, что это. А она ответила – инбридинг. – Петра расхохоталась. Хрипло, как заядлая курильщица. – Учитель не знал, как поступить. Но Мира была совершенно серьезна. Считала, что выполнила задание.
Когда Петра смеялась, мне легко было представить, как они с Мирой, молоденькие девчонки, хохочут, сложившись пополам. Как бы мне хотелось быть их третьей подругой, разделить их опыт.
Подруга Миры покрутила чашку на блюдце. Струйка дыма от ее сигареты спиралью поднималась к потолку. Я заметила, что, пока мой шоколад остывал, она уже выпила свой кофе. Я съела все взбитые сливки и отпила глоток.
– Мира была по-настоящему талантлива. У меня хорошая техника. Но далось мне это долгим трудом. Мире же достаточно было увидеть новый стиль, и она мгновенно его подхватывала. Реализм. Кубизм. Импрессионизм. Постимпрессионизм. Сюрреализм. Легко и просто. – Петра затушила сигарету в пепельнице. – Она брала кисточку, и новый стиль будто сам вползал по ее пальцам в руки.
Трудно было определить, чего в ее тоне больше, восхищения или досады.
– Зачем вы ехали в такую даль, чтобы все мне рассказать? – Петра настороженно уставилась на меня своими каре-зелеными глазами. – Не могли просто написать?
– Я не знала адреса. И вашей фамилии. Мира дала мне лишь намеки. Сказала, что вы вместе учились в гимназии Минервы. Если бы мне не помогли в Британском посольстве, пришлось бы обратиться туда. К счастью, вашу семью все знают.
К нам подошел молодой человек с козлиной бородкой и в очках в черепаховой оправе и поставил на наш столик свою сумку. Он поздоровался с Петрой по-чешски, но она, как мне показалось, ему не обрадовалась. Вместо ответа лишь указала на меня подбородком. Я не знала, что она сказала ему обо мне – назвала ли другом, сообщила ли о смерти Миры.
– Это Павел, – представила она его, перейдя на французский. – Преподает историю в Карловом университете.
Павел улыбнулся. Он, должно быть, был из людей вроде Эдварда Стоддарда, улыбался легко и часто.
– Бонжур. – Павел пожал мне руку. Ладонь у него была слегка влажная. – Я доцент. Пока еще не профессор. – Мне ужасно понравилась его вежливость. Павел жестом подозвал официанта и снова обратился ко мне. – Откуда вы?
– Индия. Бомбей.
Молодой человек разулыбался.
– Невероятно! Вы приехали из самой Индии, чтобы повидаться с Петрой? Откуда вы знаете друг друга?
Петра перебила его, заговорив по-чешски, встала и взяла серебряный портсигар. Я тоже встала, не понимая, что мне делать.
– Идете вечером на выставку Петры? – спросил меня Павел. – Будет большой ажиотаж.
– Ей это не интересно, – отрезала Петра.
– Но это не так, – возразила я. – Возможно, я встречу там других знакомых мисс Новак.
– Миры? – просветлел Павел. – Миру мы все знаем. Она теперь во всей Европе известна. А значит, мы и сами отчасти знаменитости. Правда, Петра?
Петра надулась и сдвинула брови. Тут подошла какая-то ее подруга. Петра поцеловала ее в щеку и повернулась ко мне.
– Что ж, спасибо, что приехали.
Она что же, прогоняла меня?
– И все? – одернул ее Павел. – Девушка добиралась сюда из самой Индии. – Он вновь обратился ко мне. – Мы все знаем о мсье Ганди. И восхищаемся тем, что он делает. Индия заслужила свободу. Ты что же, просто бросишь ее здесь? – Он обернулся к Петре.
Я смотрела то на него, то на нее, словно следила за воланчиком во время игры в бадминтон. Девушка, отходившая к бару заказать кофе, вернулась и окинула взглядом помрачневшую Петру и растерянного Павла.
– Что здесь происходит?
Она уселась за стол Павла и открыла свежую пачку сигарет.
Павел быстро заговорил по-чешски. Петра закатила глаза и пошла к двери. Я вскочила, глядя ей вслед и не понимая, что произошло.
Павел перешел на французский.
– Мартина, девушка говорит по-французски. И знает Миру.
Услышав имя Миры, Мартина просияла так же, как Павел.
– Вы знаете Миру? Она великолепна! Всегда мечтала уметь рисовать так же, но у меня больше таланта к фотографии. Люблю снимать людей.
Мне не хотелось портить им настроение, но я должна была объяснить, что привело меня в Прагу. И я рассказала, что произошло с Мирой. Павел поначалу по привычке улыбался, пока до него не дошло, о чем я говорю. Тут он потянулся к Мартине за сигаретами и спичками. Та сидела с окаменевшим лицом.
– Но как же так? – хором произнесли они и переглянулись. – Она ведь всего два года назад приезжала на свою ретроспективу. Такая молодая. Здоровая.
К себе за столик они меня не приглашали, но я все равно придвинула стул. Официант подошел взять у них заказы и тихонько удалился.
Павел откашлялся.
– Мы все учились в одной школе. Часто проводили время вместе. Но Мира и Петра… – Он покосился на Мартину. – Они были очень близки. Петра готова была целовать землю, по которой ходила Мира. И не только. Она совершенно потеряла от нее голову. Мира все это воспринимала как веселую игру, но для Петры все было очень серьезно. И тут появился Паоло. – Он улыбнулся, Мартина тоже.
У меня зазвенело в ушах. Тот самый Паоло?
Хрипло рассмеявшись, Мартина сложила пальцы щепоткой и с фальшивым итальянским акцентом произнесла:
– Па-о-ло! – Потом продолжила по-французски. – Мира болтала о нем без умолку. Ей было… лет пятнадцать? А потом она отправилась во Флоренцию, чтобы у него учиться.
Павел едва не подавился кофе.
– Это ее мать поехала во Флоренцию к Паоло и Миру потащила за собой. Ее мать была без ума от него. – Они с Мартиной рассмеялись.
Об этом я уже знала. Мира говорила, что ее мать была увлечена Паоло. Вот почему Мира тоже пыталась его заполучить? Чтобы отомстить матери за ее равнодушие и ревность?
В кафе постоянно заходили новые посетители, люди здоровались друг с другом. А я сидела с Павлом и Мартиной и воображала, что это и есть моя жизнь. Что я ежедневно попиваю горячий шоколад, жую булочки и болтаю с друзьями. Сплетничаю об общих знакомых. Реальное существование вдруг показалось мне таким скучным. Дом. Больница. Дом. Рынок. Дом. Что еще было в моей жизни, кроме мамы и работы?
Подошел официант, Павел что-то заказал по-чешски. Мартина кивнула на его живот и сказала что-то. Тот же искоса глянул на нее, как бы говоря – не приставай ко мне, дай спокойно поесть.
– Мисс Новак нравилось учиться у Паоло? – спросила я.
Они снова рассмеялись, Мартина склонилась к Павлу.
– Ей нравилось изучать Паоло. – Она закашлялась. И я снова узнала кашель заядлой курильщицы.
Откашлявшись, Мартина продолжила:
– Она ни о чем другом не могла говорить. Совершенно… – Замявшись, она спросила у Павла что-то по-чешски.
– Потеряла голову, – закончил он.
– Потеряла голову! – повторила Мартина, держа сигарету возле лица.
– А он любил ее?
Спрашивать об этом было нахально, но я хотела знать. Мира никаких подсказок мне не оставила. Говорила лишь, что всегда будет любить Паоло, вне зависимости от того, вместе они или нет.
Мартина, скорчив гримасу, обернулась к Павлу.
– Думаю, не более, чем всех остальных. Мы с ним никогда не виделись. Только слышали о нем.
Павел, откинувшись на спинку стула, пожал плечами.
– А что насчет ее мужа, Филипа?
Они переглянулись. Мартина затянулась сигаретой. Павел отпил кофе и, наконец, ответил:
– С Филипом ей было спокойно. Он ничего от нее не требовал. Мира была дерзкая, авантюрная. Родители мечтали выдать ее замуж, чтобы больше не разбираться со скандальными историями, в которые она попадала. Она ведь была свободная по натуре. Тут и появился Филип. Не знаю, она ли попросила его жениться на ней или он просто решил поступить галантно. Они поженились, но у Миры все равно случались интрижки. Филип смотрел на это сквозь пальцы, и их обоих это устраивало.
– Он не ревновал?
– Филип? – Мартина покачала головой. – Не думаю. – Она посмотрела на Павла. – На сколько он старше нас? Лет на десять? Мы все знали его, но не очень близко. Мне кажется, его и невозможно как следует узнать. Он всегда молчит. И маячит где-то на заднем плане. Никогда не понимала, что Мира в нем нашла.
Я вспомнила, что Филип и в больнице казался мне незримым призраком. Все время вроде и здесь, а вроде и нет. Мира говорила, что никогда его не любила и вообще никогда никого не любила по-настоящему.
– Вы в курсе, что он был ее двоюродным братом? – спросил Павел.
– Она говорила, – отозвалась я. – Они хотели иметь детей?
Спросила я об этом из-за загадочного замечания Миры о том, что ребенок был от Паоло.
– Мира? – улыбнулась Мартина. – Да ни за что. Она никогда не хотела детей. Я ее вот с таких лет знаю. – Она рукой показала уровень стола, за которым мы сидели. – И ни разу она не говорила иначе.
Раз они сами не спрашивали, я не стала им рассказывать, что в больницу Мира поступила с выкидышем. Но мне стало очень грустно. За Миру. За то, что ее талант теперь утрачен. За то, как бесцеремонно отнеслись к ее смерти люди, сидевшие напротив меня.
Извинившись, я встала. И только тут поняла, что в сумке, которую одолжила у хозяйки, все еще лежит картина. Я забыла отдать Петре «Ожидание».
– Вечером на выставке будет много друзей Миры. Это большое событие для Петры. Может, все же придете? – Павел написал на салфетке адрес. – Где вы остановились?
Я назвала адрес, и он объяснил, на каком трамвае можно добраться оттуда до галереи.
Я решила идти в свое пристанище пешком. Слишком засиделась за этот день. К тому же хотелось побольше узнать о Праге, раз уж я в ней оказалась. В конце концов, кто знал, когда еще я снова сюда попаду. Бродя по Новому городу, я вдыхала запахи жареного мяса, свежего хлеба, ароматного мыла и пыльных камней. Сторонилась трамваев и запряженных лошадьми повозок. Любовалась элегантными женскими нарядами в витринах широкого бульвара, который вел к Вацлавской площади. Из магазина «Бата» выходили женщины с детьми и пакетами в руках. Я заглянула в кожевенную лавку и выбрала себе маленькую сумочку на ремне, чтобы хранить в ней деньги. Потом снова вернулась на бульвар, полюбовалась рекламой парикмахерской, советовавшей всем мужчинам ухаживать за бородой. Поглазела на плакат, рекламировавший средства для пышности груди и молодости кожи. Посмеялась – рекламные обещания тут были абсурдные, но привлекательные, прямо как в Бомбее.
Наконец я добралась до Староместской площади. Путеводитель советовал остановиться у башни с астрономическими часами – излюбленного места туристов. Часы показывали старобогемское, вавилонское, германское и сидерическое время, а также движение солнца и луны по созвездиям. В каждой точке Праги я задумывалась – что, если однажды на этом самом месте стояла Мира? Что она делала тут, о чем думала, с кем была? Закрывая глаза, я представляла себе ее лицо, и мне казалось, вот она, стоит рядом, я даже почти ощущала исходивший от нее запах льняного масла.
Наконец я добралась до своего жилья. Страшно хотелось вымыться и переодеться. До выставки оставалось еще достаточно времени, чтобы написать коротенькое письмо доктору Стоддарду.
Дорогой доктор Стоддард!
Не думала, что буду скучать по пароходному казино. Вы превратили меня в заядлого игрока. Когда мы снова встретимся, придется вам научить меня играть в новую игру, желательно в такую, где у вас будет шанс меня обыграть. (Так и представляю, как вы рычите от моей самоуверенности.)
Я благополучно добралась до Праги, остановилась в симпатичных апартаментах с видом на Влтаву. Еда очень вкусная, как вы и говорили, особенно говядина под сливочным соусом. И я не позволила им сэкономить на подливе!
Город очень красивый и совсем не похож ни на Стамбул, ни на Бомбей, ни на Калькутту. Куда ни посмотришь, везде церковные шпили, мощеные мостовые и золотистый туман. Сразу вспоминается, как Джейн Эйр впервые увидела Торнфилд-холл мистера Рочестера. (Не обращайте внимания, всего лишь глупые фантазии глупой школьницы.)
Спасибо вам (и Эдварду), в посольстве мне помогли найти Петру, подругу детства Миры. Она откровенно рассказала мне о ее здешней жизни. Настоящая идиллия. Петра познакомила меня и с другими друзьями Миры, которые тоже многое для меня прояснили. Вечером меня пригласили на выставку Петры. Так что мне надо торопиться.
Как приятно было получить от вас весточку.
С уважением,
Мне совсем не нравилось врать доктору. Но расскажи я ему правду – что никакой говядины я не ела, а Петра встретила меня не слишком приветливо, он бы разволновался. Здоровье у него было слабое, и я не могла так с ним поступить. И все же мне хотелось пожаловаться кому-нибудь на то, как мало у меня осталось денег. Оттого, что приходилось держать все в себе, у меня даже живот разболелся, пришлось отказаться, когда хозяйка позвала меня к ужину. Я лишь улыбнулась и кивнула на часы, давая понять, что спешу.
Стоял мягкий майский вечер, и в свитере мне было вполне тепло. На трамвае я доехала до выставочного зала «Мане» – практичного монохромного здания, так не похожего на строения в стиле готики, ренессанса и ар-нуво, мимо которых я сегодня гуляла. Здание частично стояло на набережной, а частично нависало над Влтавой. Из открытых окон и дверей доносились джазовые мелодии, которые я слышала в Бомбее в британских клубах. Никто не проверял в дверях билеты и не следил за ходом мероприятия. Я вошла в ярко освещенный зал с высокими потолками. Народу было так много, что официанты сновали среди публики, держа подносы с канапе над головой. Чехи были внешне похожи на англичан, но одеты лучше – как французы. Многие женщины носили на шее длинные шифоновые шарфы, концы которых доставали до ягодиц. Все были в свободных платьях из дорогого шелка или плиссированных брюках с блузами. У некоторых мужчин были козлиные бородки, как у Павла. И длинные волосы, доходившие до кончиков ушей или до плеч. На многих в качестве аксессуара пестрели яркие подтяжки. Мне стало некомфортно в свитере, пошитой мамой твидовой юбке и хлопковой блузе, но никто не обращал на меня внимания. Я снова стала невидимой, и это меня вполне устраивало.
Бродя по лабиринту в поисках Петры и Павла я ловила обрывки разговоров на французском.
– В Баба-Колони настроили уже кучу вилл. Очень современных…
– Сам я не читал, но о ней все говорят. До того как книга вышла, вы знали, что Гертруда Стайн?..
– Я слышал, за постановками «Свободного театра» теперь будут следить строже…
– Свинг по популярности никогда не догонит джаз…
– Знаю! Первый аэропорт Чехословакии! Мой отец уже зарезервировал место…
Потом толпа расступилась, я смогла взглянуть на картины Петры и так и ахнула. С холста на меня смотрела Мира с книгой в руках. Рядом Мира принимала ванну. Чуть правее Мира смотрела в окно.
Кто-то постучал меня по плечу, и я подпрыгнула от неожиданности.
– Вы все же пришли, – обрадовался Павел. – Пойдемте, я вас познакомлю. И Мартину увидите.
Женщина из кафе с улыбкой отсалютовала мне винным бокалом. Рядом с ней стоял мужчина в берете и впечатляющем атласном плаще. Мне представили его как Эмиля. Вскоре к нам присоединилась Герта, девушка с золотыми кудрями, подпрыгивавшими при каждом ее движении. Все держали в руках бокалы – шампанское, красное вино, скотч, абсент. Эмиль взял у проходящего мимо официанта стакан с оранжевым напитком и вручил его мне.
Поблагодарив, я сделала глоток. Это оказалось что-то очень сладкое и крепкое. Я постаралась не поморщиться и решила, как только представиться возможность, как-нибудь избавиться от бокала. Потом оглядела развешанные в зале картины и начала:
– Но ведь тут везде…
– Мира? – закончил Павел.
Я кивнула.
– Я же говорил, Петра потеряла от нее голову. Никак не могла пережить, что у Миры были и другие любовники. В каком-то смысле она надеялась, что Мира сегодня приедет на ее выставку. Приглашала ее. Наверно, хотела помириться.
– Они поссорились?
Грета рассмеялась.
– Мира просто устала от ее обожания. Любой устанет, если его постоянно возводить на пьедестал. Я, конечно, точно не знаю… По крайней мере, пока… – Она добродушно рассмеялась. – Но думаю, что теперь, после смерти Миры, картины Петры во много раз подскочат в цене…
Мне не нравилось, когда люди находили в смерти преимущества. Я покачала стакан в руке.
– Петра не говорила, что на выставке будут представлены лишь портреты Миры. Утром, когда я к ней зашла, она писала…
– Юношу? – Мартина вскинула выщипанную бровь. – Красавчика с русыми волосами?
Я кивнула.
– Хенрик. Его все художники используют как модель. Он говорит по большей части по-немецки. Но отзывается на слово «кава», – захохотал Павел.
– И что вы думаете?
Мы с Павлом замерли, услышав голос Петры. Она стояла перед нами в том же халате, что и утром (может, у нее вообще другой одежды не было?), но волосы теперь заплела в косы, вокруг шеи накрутила шелковый розовый шарф, а на веки нанесла тени с блестками. Вид получился совершенно эфемерный.
– Я назвала выставку «Прощай, Мира!».
Я нахмурилась.
– Но вы же до сегодняшнего дня не знали, что она умерла?
Кажется, я застигла Петру врасплох. Ее лицо стало пепельно-серым. Развернувшись, она пошла прочь, толпа расступалась перед ней и сразу смыкалась за ее спиной. Вскоре я потеряла ее из виду. Получается, она еще до моего приезда знала о смерти Миры? Но откуда? Прошло всего три недели. В газетах о гибели известной художницы не писали. Откуда же Петра узнала? Неужели все эти работы она написала, уже зная, что Миры больше нет? Но если она была в курсе, зачем же изображала передо мной удивление?
От коктейля у меня разболелась голова. Вскоре я попрощалась с Павлом и его друзьями и ушла. Я уже поняла, что вечером не смогу отдать Петре картину, и решила, что разберусь с этим завтра до отъезда.
Утром хозяйка угостила меня крепким кофе и домашними пирожками с яблоками. Кофе горчил, но я насыпала в него сахара и добавила много молока. Кто знает, может, однажды я привыкну к этому излюбленному европейцами вкусу? Хозяйка на ломаном французском спросила, куда я направляюсь дальше. Я ответила, что еду в Париж повидать агента Миры.
– Всего вам хорошего, – улыбнулась она.
Ребенок улыбнулся тоже, показав мне два своих первых зуба.
Снова взяв чемодан и нацепив на пояс кожаную сумку (оставалось надеяться, что встречные ее сочтут за модный аксессуар), я снова отправилась к Петре пешком. Подумалось, что будет лучше, если она успеет прийти в себя после вчерашней выставки, так что я около часа слонялась по Новому городу. Гости столько пили вчера, что закончилось мероприятие наверняка лишь на рассвете. В здание меня впустила все та же горничная. Я поднялась на последний этаж и постучала.
Петра не ответила, и я, как и накануне, подергала ручку. Дверь снова оказалась не заперта. Петра раскинулась на кровати, лишь слегка укрывшись простыней. Я подошла к ней и подставила руку ей под нос, чтобы убедиться, что она дышит. Тушь размазалась вокруг глаз, выглядела Петра довольно страшно. Волосы спутались, на одежде бурели пятна рвоты. На руке я разглядела синяк.
Поставив чемодан, я прошла на импровизированную кухню и поставила кипятить воду. Пошарив в шкафчиках, нашла пакет кофе и открытую пачку печенья. Все чашки грязные стояли в раковине. Я сполоснула их под горячей водой (средства для посуды не нашла). Кофе сварился, я налила его в чашку, в другую плеснула воды. И вместе с пакетом печенья отнесла все к кровати.
– Петра?
Она пошевелилась.
– Выпейте сначала воды, а потом кофе. У меня для вас есть кое-что. От мисс Новак.
Она открыла обведенные размазанной тушью глаза и, увидев меня, простонала:
– А, надоедливая девица.
И снова зажмурилась.
Пациенты порой обзывали меня и похуже. Упрямым нужна твердая рука (твердая, но добрая, как учили сестринские учебники). Я взяла Петру за липкие ладони и потянула на себя. Она отпихнула меня, села и подоткнула под спину подушку. Потянулась за кофе, но я отодвинула чашку и для начала дала ей воды.
Она жадно выпила и снова потянулась за кофе.
– Петра, вы были дороги Мире, – сказала я. – Я поняла это по тому, как она о вас говорила.
Теперь она обратила на меня внимание. Глаза ее казались такими огромными на эльфийском лице.
– Правда?
– Она говорила, что не выжила бы в школе без вас. Что вы смотрели все фильмы с Восковецем и Верихом в кинотеатре и хохотали так, что падали со стульев. Что вместе плакали над «Проданной невестой» и проклинали коварную сваху. Каждую зиму катались на коньках, держась за руки. И прогуливали уроки, чтобы вместе порисовать в парке возле вокзала.
Петра утерла нос простыней. По щекам ее бежали слезы, но на губах играла улыбка.
– С ней было так весело! Вечно она выдумывала какие-нибудь приключения. Она верховодила, а я подчинялась. Вот почему она звала меня ovce. Овечка. Но я не возражала. Для нее это было ласковое прозвище. Она могла спародировать любого – наших учителей, наставников, тренеров. У нашего химика на левой руке было только три пальца. Нас это ужасно интриговало. – Петра икнула и захихикала. – Мы часами гадали, что могло с ним случиться. Может, он таким родился? Или ему их отрезали, как в той басне «Девочка без рук»? Или он попал в зимнюю бурю и отморозил их? На уроках он всегда поднимал свои восемь пальцев и говорил: «До завтра вы должны выучить десять элементов». И мы понимали, что он это нарочно, чтобы нас поразить.
– И вот однажды Мира… – Петра расхохоталась, сбилась, попыталась начать историю заново, снова рассмеялась. Так продолжалось несколько раз. – И вот однажды Мира приклеила два пальца левой руки к ладони. И то же самое сделала с моей рукой. И мы весь день ко всем подходили, поднимали пальцы и говорили: «Вы должны усвоить десять правил». В итоге учитель застукал нас в коридоре. Мы жутко испугались, но он лишь посмеялся и сказал, что может задать нам эксперимент, после которого нам больше не придется подклеивать пальцы. С тех пор он стал нашим самым любимым учителем.
Петра опустила глаза на свой испорченный наряд и разгладила складку на ткани.
– Я так по ней скучала. С тех пор как она уехала из Праги, я вспоминала ее каждый день. Когда она училась в Париже, я ненадолго приезжала к ней, мы так славно повеселились. Поверить не могу, что ее больше нет.
Она стала кусать ноготь. Такая маленькая, такая хрупкая. Мне вдруг представилось, что я вижу вместо нее маленькую девочку с хвостиками, которая ждет после школы подругу Миру, чтобы вместе отправиться на поиски новых приключений. Мира сказала, что переросла свою дружбу с Петрой, но Петра явно не переросла увлечение Мирой. А теперь она знала, что их эскапады никогда больше не повторятся.
– Мира оставила вам картину. – Я вытащила из чемодана «Ожидание».
Она поставила чашку на пол и взяла полотно обеими руками. Провела пальцем по слоям высохшей краски. Несколько минут молчала.
– Вы не знаете, почему она выбрала именно эту? Это ведь одна из самых знаменитых. Она наотрез отказывалась ее продавать.
– Не знаю. Она просто написала, чтобы я отдала ее вам. Еще одну картину она оставила Паоло, вы о нем, кажется, слышали. И одну Жозефине, с которой вы, вероятно, познакомились, когда навещали Миру в Париже.
Я развернула полотно и показала ей букву П на обратной стороне.
– Вот это она тоже оставила.
Я вручила Петре Мирину записку. Она погладила бумагу пальцами.
– Почерк ее, – снова взглянув на «Ожидание», заметила Петра. – Она мне напоминает наше детство. Конечно, эти девочки – индианки, но внешне они чем-то похожи на нас с Мирой в юности. В то время мы еще не так хорошо знали наших родителей и потому доверяли им. Не интересовались мальчиками. А самым главным достижением считали найти перо певчей птицы. А после мы вдруг осознали, что женщины, и это заслонило для нас все остальные составляющие наших личностей. – Она снова провела по картине пальцами. – Но почему она отдала ее вам? Вы были знакомы в Бомбее до того, как она попала в больницу?
Я опустилась рядом с ней на кровать. Пришлось проигнорировать свою внутреннюю медсестру и сделать вид, что я не замечаю несвежего постельного белья, а желтые пятна принимаю за следы от косметики.
– Нет, я знала ее лишь те шесть дней, что ухаживала за ней. Но мы много разговаривали. И она рассказывала мне о вас то, что, как мне кажется, хотела бы сказать вам лично.
Петра по-птичьи склонила голову к плечу.
Я осторожно подбирала слова. Хотела убедиться, что в точности передам слова Миры.
– Когда вы приезжали к ней в Париж, она была совершенно счастлива. Она считала вас прекрасной моделью. Вы позировали ей для полотна, которое выиграло приз на выставке в парижском Салоне. Еще она жалела о том, как обошлась с вами, когда вы решили тоже стать художницей. Мира вам сказала, что у вас все равно ничего не получится и вам нужно поскорее бросить живопись, не то вас ждет глубокое разочарование. – Я помолчала. – Мисс Хитциг, она очень жалела о своих словах. И повторяла, что сама не понимает, зачем так сказала.
По щеке Петры скатилась слеза.
– Когда она становилась вот такой жестокой, я ее просто ненавидела. А бывало такое часто. Но она сказала правду. Мой отец заплатил, чтобы меня приняли в местный художественный институт. Сама бы я ни за что туда не поступила. Я правда рисовала так себе. Но, может, если бы она хоть немного приободрила меня, я могла бы стать лучше. Я ведь ей просто поклонялась, – Петра подняла на меня глаза. – Сейчас у меня получается лучше, чем тогда. И все же Мира меня обидела. Сильно обидела.
Мне захотелось извиниться перед ней, хотя я и не была ни в чем виновата.
– Мы совсем недолго были знакомы, и мне жаль, что нам не удалось пообщаться подольше. Она рассказывала мне совершенно невероятные истории о вас, Паоло и Жозефине.
– Узнаю Миру. Такой уж у нее был дар. Я всегда злилась, когда в школу приходила новая девочка, потому что Мира мгновенно становилась ее подругой. На целую неделю они становились неразлучны, а потом Мира бросала ее – вот так просто. – Петра щелкнула пальцами. – И возвращалась ко мне. – Она улыбнулась. – Иногда она так поступала просто потому, что ей что-то было от меня нужно. Обычно деньги.
Я в замешательстве склонила голову.
– Родители отказали ей в содержании, она жила лишь на то, что выручала за картины. Но работать быстро у нее не получалось, и она всегда была на мели. – Петра пожала плечами. – А я давала ей взаймы. И, конечно, понимала, что она никогда не отдаст. Филип ведь ничего не зарабатывал.
Меня неприятно задел этот рассказ. Неужели Мира интересовалась лишь теми, от кого могла что-то получить? И со мной подружилась ради своего поручения? Чтобы я развезла ее картины? Но это же абсурд, откуда ей было знать, что она умирает? Что, если подруга Петры была эгоистичной и жестокой, но со временем изменилась? Или у Миры были две стороны, и она сама выбирала, какой к кому повернуться? Каким же человеком на самом деле была Мира Новак?
Я набрала в грудь побольше воздуха.
– Я кое-чего не сказала вам. Мисс Новак умерла от передозировки морфина. До сих пор неизвестно, кто сделал ей укол. Иногда я начинаю думать, что она это сделала сама, но ведь это какая-то нелепость. – Я пристально уставилась на Петру, ожидая ее реакции. Та, нахмурившись, вертела в пальцах край простыни. – Но если вы знаете о ней что-то такое, что поможет пролить свет… – Я замолчала, не представляя, как закончить это предложение.
Петра задумалась.
– Но разве не вы кололи ей морфин, раз были ее медсестрой? – наконец, спросила она.
Я опустила глаза.
– Все очень запутано. Я точно знаю, что не вкалывала лишнюю дозу, но кто это сделал, неизвестно.
– Она ведь написала эту записку в больнице, верно? Зачем бы ей это делать, если она не собиралась?.. – Глаза Петры снова наполнились слезами.
Неоконченная фраза так и повисла в воздухе. Я задумалась. Разве кто-то из нас вообще может знать, когда умрет?
– Вчера вечером вы сказали, что назвали выставку «Прощай, Мира!». Что вы имели в виду?
Петра вздохнула.
– Я надеялась, что эти картины меня освободят. Помогут переступить через всю эту историю. Хотела в каком-то смысле с ней попрощаться. Я ведь знаю, что обо мне говорят. И мне хотелось, чтобы это закончилось. Но в итоге я стала только сильнее по ней скучать.
Я встала с кровати, отнесла чашку в кухню, вымыла и вытерла.
– Знаете, что странно? – спросила Петра.
Я обернулась и привалилась спиной к стойке.
– Павел ведь сказал правду. С этого дня мои картины будет покупать не только мой дед. После смерти Миры спрос на них взлетит. Я заработаю кучу денег и больше не буду зависеть от отца. Как считаете, получится у меня?
Она спросила об этом, как ребенок, выпрашивающий у матери еще одну порцию мороженого. Я не знала, что ответить. Лишь пожала плечами и постаралась сочувственно улыбнуться.
– Ну что ж, хотя бы эту я оставлю себе. «Ожидание»… Она просто прекрасна!
Мы помолчали.
– Мы с Мирой не разговаривали с ее последнего приезда в Прагу, – наконец произнесла Петра. – Но я почти уверена, что с Паоло она поддерживала связь. Поговорите с ним. Он знает больше.
– Очень надеюсь. Во Флоренции мы с ним встретимся. – Я помолчала. – Может, у вас есть его адрес?
Она покачала головой и негромко ответила:
– Он мне не друг.
Я забрала у нее записку Миры и положила в поясную сумку.
Петра икнула. Я принесла ей еще стакан воды. Она отпила большой глоток. И уставилась на меня своими большими выразительными глазами.
– Знаете, сестра Фальстафф, я надеюсь, вы обретете покой.
Я опешила. Ничего себе заявление от женщины, которую я посчитала глупым ребенком! Неужели я в самом деле пыталась обрести покой? А сама-то думала, что делаю все это ради Миры. Однако по словам Петры выходило, что в путь я отправилась ради себя. Может, она была проницательнее, чем я подумала?
Я взяла чемодан. Пора было отправляться в Париж.