Я смирилась с тем, что, кроме предложения доктора Стоддарда, вариантов у меня не было. Мамин голос прочно обосновался в голове и уговаривал рискнуть, воспользоваться шансом посмотреть мир. Я бросала знакомую комфортную жизнь, чтобы исследовать неведомый край – по крайней мере, неведомый мне. Это одновременно пугало и будоражило. Меня захватила возможность уехать аж в самый Стамбул – проделать половину пути до Европы. Оттуда я на деньги отца смогу добраться до друзей Миры и отвезти им картины во Флоренцию, Прагу и Париж. Конечно, мне еще нужно будет догадаться, где их искать, по разбросанным в рассказах Миры подсказкам.
На следующий день после того, как Амит уехал в Шимлу, я получила письмо от доктора Стоддарда.
Дорогая сестра Фальстафф!
Как приятно было узнать, что вы готовы отправиться с такой древностью, как я, в Стамбул. Если вы никогда там не были, имейте в виду, что это невероятное место с божественной пахлавой и самым крепким кофе в мире. Нам будет очень весело. Не терпится снова сыграть с вами в нарды.
Встретимся в четверг в 10 утра у причала, вместе прогуляемся по доске (простите за черный юмор). Меня будет сопровождать медсестра с кислой физиономией (временно).
Взяв потертый чемодан, в который поместились картины, пара юбок, несколько свитеров и блузок, я села на трамвай и поехала в Бомбейский порт. Здесь царило настоящее столпотворение. Полуголые индийцы в дхоти тащили к лодкам дорожные сундуки. Торговец сбивал мачете верхушки зеленых кокосов. А рабочие, перевернув плоды, высасывали из них молоко. Британский надзиратель командовал грузчиками, тащившими товар на запряженную волами повозку. Немолодая индианка жарила луковые бхаджи для проголодавшихся прохожих. Из лазурного «Даймлера» вышли две европейки в платьях цвета слоновой кости, шляпках и перчатках, а водитель потащил за ними сундуки на пассажирский причал. Британцы, французы и голландцы прощались с отплывавшими любимыми.
«Вице-король Индии» оказался даже больше «Тадж-Махала», который я как-то видела в Бомбее. Пассажиры махали провожающим с четырех палуб. Сам пароход был выкрашен в глянцево-черный цвет с белой полосой по борту, а палуба и каюты оттенком напоминали песок на пляже Чоупатти. Две огромные черные трубы выпускали дым – или это был пар?
Четыре дня назад, отправившись покупать туфли для путешествия (теперь у меня были деньги, чтобы сменить свои старые потрепанные башмаки), я проходила мимо туристического агентства. Плакаты с нарисованными пальмами предлагали отправиться в Калькутту, Аллахабад и Майсур. И я вдруг по наитию вошла в бюро путешествий и справилась о «Вице-короле». Я ведь еще никогда не плавала на пароходе и хотела подготовиться, чтобы доктор Стоддард не посчитал меня совсем дикой. Турагент, парс в роговых очках, рассказал, что каюты первого класса, разумеется, отделанные лучшими дизайнерами, бывают с дополнительными комнатами и без них. Что на пароходе имеются корты для тенниса и бадминтона, бар, библиотека, курительная, парадная столовая и купальня в помпейском стиле. Бассейн! Я раньше никогда не бывала в бассейне!
В назначенное время я ждала на пирсе среди пассажиров, готовящихся подняться на корабль. Увидев доктора Стоддарда, которого везла в раздобытом племянником инвалидном кресле невозмутимая медсестра, я вышла им навстречу. Колени доктора были накрыты шерстяным клетчатым пледом. Он посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков.
И указал себе за спину.
– Сестра Стил. Очень надежная, но абсолютно лишена чувства юмора, разумеется. Верно, Стил? Я буду по вам скучать. – Наклонившись ко мне, он заговорщицки шепнул: – Да ни в жизнь! – Глаза его смеялись, будто он только что выдал лишь нам двоим понятную шутку.
Лицо сестры Стил не выражало ни малейшей эмоции, словно высеченное из камня. Я кивнула ей как коллеге. А она что-то такое показала глазами, видно, хотела намекнуть, что доктор не подарок.
– Что ж. Нам пора, верно, сестра Фальстафф? – улыбнулся мне доктор.
Я взялась за рукоятки кресла вместо сестры Стил и покатила его к трапу.
– Я хочу как следует насладиться поездкой в Стамбул, так что мне непременно нужен был в сопровождающие кто-нибудь веселый и симпатичный, – вот что я сказал доктору Мишре. Он славный парень. Нам с вами торчать на этом судне двенадцать дней, и мы чертовски хорошо повеселимся.
Я не была уверена, что после смерти мамы со мной будет так уж весело. Скорее всего, доброго доктора ждало разочарование. Но переживать об этом было слишком поздно.
Пароход зарычал. Мы отплывали из Бомбея. Приключение начиналось.
Доктор забронировал отлично обставленную каюту первого класса со смежной комнатой для меня. Чтобы у меня было личное пространство и в то же время чтобы я услышала, если он позовет меня ночью. Комната оказалась удобной и куда более роскошной, чем наша с мамой квартира. Стены отделаны полированными панелями, мебель деревянная. Из обстановки – кровать, умывальник, комод и кресло. А большего мне было и не нужно.
В мои обязанности входило укладывать доктора в кровать, помогать ему подняться и надеть пижаму, следить, чтобы он ел и делал упражнения для ноги и снабжать всем необходимым. Я возила его в кресле по палубе для моциона и помогала добраться до столовой. Но опекала не слишком. Знала, что он от этого взбесится. И сам скажет, если ему что-нибудь понадобится.
Однако я не взяла в расчет морскую болезнь. Первые несколько дней дались мне тяжелее всего. Тошнота накатила, когда я толкала перед собой кресло. Я машинально замедлила шаг. Доктор, делая вид, что не замечает, как мне дурно, сказал:
– Сестра, я хотел бы подъехать ближе к перилам.
Я перегнулась через них, и меня стало выворачивать в океан. Когда внутри ничего больше не осталось, я вытерла рот носовым платком.
– Доктор, извините, пожалуйста. Я никогда прежде не плавала на корабле.
– За что вы извиняетесь? Отсюда вид гораздо лучше.
Больше мы к этой теме не возвращались. А вечером на тарелочке возле моей кровати лежал кусочек имбиря. И с тех пор я клала его в чай в качестве профилактики морской болезни.
Днем доктор ложился вздремнуть, и у моего разума появлялась свобода действий. Думала я только о маме и о том, как опустела моя жизнь без нее. Ей бы так понравилось на этом пароходе, она бы с радостью глазела на пассажиров со всего мира. По всему кораблю я таскала за собой небольшую тетрадочку и временами усаживалась на стул на палубе и выливала эмоции на бумагу.
Дорогая мама!
Я так по тебе скучаю! Мне не хватает твоего особого запаха – смеси розовой воды, куркумы и хлопка. Я вспоминаю, как на мой день рождения ты всегда делала бумажные короны, даже когда я уже выросла. Как ты готовила мне ириски, когда я хорошо сдавала экзамен. Как кроила маленькие курточки моим куклам. Пришивала на них кнопочки, потому что таких маленьких пуговиц было не достать. Мне так нравилось наблюдать, как ты откусываешь нитку. Когда ты отворачивалась, я тоже пробовала так делать и однажды выдернула себе молочный зуб. Помнишь? Ты сказала, если положить зуб в баночку и зарыть в землю, у меня вырастет новый. И я каждый день проверяла, не вырос ли во дворе новый зуб, пока ты не показала, что он уже у меня во рту. Бети, да вот же он, сказала ты. Ты знала все. Все, что было для меня важно. Почему ты не сказала, что настанет день, когда я тоже буду знать все? Вот только я ничего не знаю. Вообще не представляю, что делаю. Куда еду, где окажусь. Я ни в чем не уверена. Почему тебя нет рядом? Ты бы направляла меня…
Бывало, я слонялась по кораблю от палубы к палубе, надеясь, что справлюсь со своим горем. Мне начали нравиться запах океана – помесь маринованных яиц, креветок и затхлого воздуха – и холодный ветер, овевавший разгоряченную кожу. Люди с любопытством оглядывались на девушку в форме медсестры, а я использовала ее как щит от личных вопросов. Если мне навстречу попадался кто-нибудь из команды, я заводила с ним разговор, чтобы ко мне не лезли любопытные пассажиры. Инженеров я спрашивала, как получается, что такой тяжелый корабль не тонет. Младших офицеров – сколько рейсов делает «Вице-король» за год. Через несколько дней меня уже почти все пассажиры успели увидеть вместе с доктором в коляске и перестали глазеть. Я снова стала невидимой, что мне всегда нравилось. Всю жизнь я избегала навязчивых вопросов и комментариев о своей смешанной внешности. Раньше я верила, что девочки в школе правда хотят со мной подружиться, и ослабляла защиту. Но вскоре поняла, что всех интересует лишь история моих матери и отца, благодаря которой на моем фоне можно было приосаниться. Я же возвращалась домой в слезах, и после меня все сторонились. Мама, едва взглянув на меня, начинала готовить мое любимое суджи ка халва, самое простое, из изюма и орехов. Повзрослев и став более осторожной, я часто задумывалась, зачем мама – и папа – поставили меня в такое положение. Разве они не понимали, как трудно мне будет влиться в коллектив? Какие вопросы мне будут задавать? Я научилась отводить глаза, когда мама говорила сплетникам, что мой отец умер от сердечного приступа. Знала, по моему лицу они сразу поймут, что она лжет. Нам обеим безопаснее было держаться подальше от любителей посудачить.
Доктор Стоддард вел себя с пассажирами безупречно вежливо, улыбался и справлялся о здоровье. Выглядишь на все сто, молодой человек. Все еще жив и здоров, майор? Чувствуете себя превосходно, мадам? Но если кто-то пытался втянуть его в разговор, выдумывал, что срочно должен чем-то заняться или что ему пришло время полежать, верно ведь, сестра? Я-то знала, отчего сторонюсь людей, но что за причина была у него?
Его часто приглашали за капитанский стол, он обычно отказывался, но, если уж принимал приглашение, всегда настаивал, чтобы я его сопровождала. Остальные гости за ужином встревоженно переглядывались. Мне тоже было не по себе. Я знала, что мне тут не место, знал это и доктор Стоддард. Казалось, мой упрямый подопечный делал это нарочно, чтобы всех позлить.
Мы играли в нарды. Теперь я чаще выигрывала, чем проигрывала. Тогда-то доктор и начал учить меня играть в джин-рамми. В карты он тоже жульничал, пока я не освоила все тонкости и не начала это замечать. Оказалось, доктору неинтересно было играть со слабым противником. Теперь же я сделалась достойным партнером. Вскоре мы стали играть на глотки портвейна, который стюард каждый вечер приносил ему в каюту. Победитель отпивал глоток из стакана, а проигравшему оставалось только завидовать. Разумеется, к концу вечера более удачливый игрок бывал уже пьян. Еще мы играли на ложки икры, которую доктор заказывал из кухни. Раньше я никогда не пробовала икру и портвейн. Алкоголь ударял в голову, развязывал язык и заставлял смеяться больше, чем за всю жизнь. Доктору нравилось, когда я обставляла его и наслаждалась победой. Конечно, случались и тяжелые дни, когда у моего подопечного болела нога и ему просто хотелось поскорее прилечь. В такие вечера доктор становился более серьезным и менее легкомысленным.
Как-то раз, когда я заправляла его постель, он сказал:
– Вы в курсе, что я голосовал против на совете?
Я замерла и посмотрела на него.
– Я вас знаю. Как и доктор Мишра. Вы скорее палец бы себе отрезали, чем спутали дозу лекарства. – Он снял очки и стал рассматривать их, играя дужкой. – Как-то в юности в Манчестере я лечил богатого пациента, которому поставил диагноз «туберкулез». Я был совершенно уверен, что сделал все правильно. Прописал ему отдых и легкую физическую активность. – Он повертел очки в руках. – А оказалось, у него была пневмония, которую следовало лечить мышьяком. Возможно, его все равно было не спасти, но когда он умер… Меня просто раздавило чувством вины. В попытках избавиться от него я сбежал в Индию. И начал все сначала. – Он снова надел очки. – Дорогая моя, медики ошибаются каждый день.
– Доктор, но в этом-то все и дело. Я уверена, что не ошиблась. Я не колола мисс Новак большую дозу, чем ей прописали. Это сделал кто-то другой. Но кто? Меня постоянно преследует мысль, что я совершила недопустимое. – Я потерла лоб. – И мне-то где начинать все сначала? Индия мой дом.
Он кивнул.
– И как вы собираетесь спасать свою репутацию?
Я сходила в свою комнату, принесла картины и записку Миры.
– Мисс Новак оставила их мне вместе с письмом.
Он прочел записку. Затем неспешно рассмотрел картины одну за другой.
– Она была великолепной художницей, – наконец произнес он. – Какие цвета! А композиция просто завораживает. – Он снова пробежал глазами записку. – Инициалы на картинах совпадают с именами из письма.
– Да. И я думаю, что С – это Сона.
– А кто такие П, По и Д?
– Люди, которые были небезразличны мисс Новак. Подруга детства. Мастер, учивший ее рисовать. И ее арт-агент. – Я помолчала. – Думаю, я должна отвезти картины их будущим владельцам. Может быть, они что-то расскажут мне о ней, такое, чего я еще не знаю. И это поможет мне оправдаться.
Доктор в задумчивости прижал ко рту скрюченный палец.
– Где они, эти друзья?
– Петра в Праге. Жозефина в Париже. А Паоло во Флоренции.
– А что, если вы найдете не то, что ожидаете?
– В каком смысле?
Он замолчал, собираясь с мыслями.
– Мисс Новак, похоже, совершенно вас очаровала. У вас сложилось о ней определенное представление. Я слышал, она была очень обаятельна, умна, щедра. Но вы были знакомы всего шесть дней. И погружаясь в ее прошлое, вы можете обнаружить иные стороны ее личности. Это, возможно, собьет вас с толку.
Я выпрямилась.
– Доктор, я разбираюсь в людях. Мне кажется, я поняла ее, и, знай я ее шесть лет, это ничего бы не изменило.
– Люди не всегда такие, какими кажутся, моя дорогая, – мягко заметил он.
И посмотрел на меня глазами человека, прожившего восемь десятков лет.
– Где ваши родные, сестра Фальстафф?
– У меня была только мать. – Глаза защипало. – Ее больше нет.
– А отец?
Я замешкалась. Мысли об отце всегда вызывали у меня злость, смущение или стыд. Вместо ответа я сходила к себе и принесла фотографию Оуэна Фальстаффа.
Доктор Стоддард взял снимок.
– Вы похожи. Что с ним случилось?
Я вспыхнула.
– Он уехал в Англию. К своей семье.
Сама того не замечая, я так сильно сжала руки, что кожа стала гореть.
Доктор несколько мгновений разглядывал меня.
– Жертва британского владычества. – Он помолчал. – Но ведь и это еще не все?
Глазами я умоляла его не заставлять меня рассказывать. Это было слишком больно. Я не сомневалась, что он начнет хуже обо мне думать, если узнает все. Заставит сойти на берег в Каире и отправиться обратно в Бомбей.
– Милая, если только вы не убили кого-нибудь, можете спокойно все мне рассказать. – Он блеснул глазами. – Или уже планируете второй акт?
От смеха я закашлялась.
– Девочка моя, полагаю, пора нам перейти к «Гленливету». Портвейн хорош только для нард и джин-рамми.
Я взяла телефонную трубку и попросила стюарда принести скотч. Когда его доставили, я уже убрала снимок обратно в чемодан. Стюард разлил виски по низким стаканам. А когда он вышел, доктор Стоддард предложил мне выпить первой. Я пригубила напиток. До сих пор я никогда не пила скотч. Алкоголь обжег горло, но окутал желудок теплым одеялом.
Доктор с улыбкой наблюдал за моей реакцией. Потом отсалютовал мне стаканом.
– Продолжайте.
Я рассказала, что отец бросил нас, когда мне было три. И что вскоре умер мой брат Раджат. А мама не знала о том, что отец женат, до самого его отъезда.
– Хм-м. – Мы потягивали скотч. – Значит, вы собираетесь в Прагу, Париж и Флоренцию, правильно? – Доктор помолчал и вскоре просветлел. – А как насчет Лондона?
– Что насчет Лондона?
– Не хотите повидать отца?
– С чего бы? – В моем голосе прозвучало накопленное за двадцать лет негодование.
Я осушила свой виски одним глотком. Доктор покосился на опустевший стакан.
– В этом может быть смысл. – Он поднял на меня глаза. – В любом случае экскурсия выходит довольно дорогая, милая девочка.
– У меня есть немного денег… от отца?
Я рассказала о ежегодных подарках и показала мешочек с деньгами.
Он пересчитал все и посмотрел на меня поверх очков.
– Боюсь, их и близко не хватит. Если, конечно, вы не собираетесь путешествовать зайцем.
Меньше чем за минуту мой план превратился в полный абсурд. До чего я была нелепа! В ночь, когда мы с мамой пересчитывали деньги, мне казалось, это огромная сумма, вроде той, которую муж Индиры мечтал выиграть на скачках. И почему я решила, что ее достаточно?
Доктор допил виски. Вид у него был усталый.
– Давайте отложим это все до завтра, сестра Фальстафф. Утро вечера мудренее. И кстати, девочка, перед сном выпейте два стакана воды. Доверьтесь мне, не пожалеете.
Утром я пришла к доктору Стоддарду помочь ему собраться. Проснулась я с ощущением, что во рту и в голове у меня ватные шарики. Меня уже дважды вырвало. Голова болела.
– Легкое недомогание, верно? – Доктор блеснул глазами.
Я вдруг обратила внимание, что он вяжет, намотав на колени клубок пушистой голубой пряжи. Я открыла рот – никогда раньше не видела, чтобы мужчина вязал. Но он не смутился и не удивился моей реакции.
– Это для моей внучки.
Его пальцы ловко перебрасывали петли с одной спицы на другую, заканчивая очередной ряд. Спинка свитера была почти готова. Должно быть, он вязал все время, что мы были на корабле, но никогда не делал этого при мне. Воткнув спицу в клубок, доктор сказал.
– Мы с вами сегодня играем. В музыкальном салоне.
Я отбросила одеяло, чтобы он мог спустить ноги с кровати.
– Мы с вами?
– И другие тоже. – Он оперся на мою руку, и я повела его в ванную. – Наденьте что-нибудь шикарное.
– Форму и шапочку или форму и шапочку? – Я склонила голову к плечу.
– Очень смешно. А теперь уходите и дайте мне помыться.
В девять вечера я повезла доктора Стоддарда на кресле в музыкальный салон. В элегантно обставленной комнате лежали персидские ковры, стояли кресла и был даже устроен камин. Рядом с камином чернело пианино, в дальнем конце комнаты – арфа, а у двери – патефон. Насколько я знала, доктор Стоддард не играл ни на каком музыкальном инструменте. Я спросила, зачем же мы сюда пришли.
– Ой, милая, перестаньте суетиться, – отмахнулся он.
Я вкатила кресло в салон. Обычно стулья здесь были расставлены вокруг журнальных столиков, но сегодня все их переместили к столу красного дерева, во главе которого сидел капитан. Остальных сидевших за столом джентльменов – состоятельных на вид мужчин с отвисшими щеками, в жилетах с золотыми цепочками от часов – я каждый вечер видела в столовой. Все гости держали в руках карты. Сигарный дым струйками поднимался к лепнине на потолке. В центре стола высилась горка фунтовых банкнот.
– Доктор! – обрадовался капитан. – Никогда вас раньше здесь не видел. Добро пожаловать! Думаю, вы со всеми знакомы.
На меня капитан ни разу не взглянул. Я оставалась для него невидимой, как и матросы-индусы, как и горничные-индианки. За обеденным столом он меня терпел, но только потому, что недальновидно было бы поступать иначе.
Я подкатила инвалидное кресло к столу. Доктор Стоддард похлопал по ближайшему стулу. Я в панике посмотрела на него. Одно дело ужинать за капитанским столом и совсем другое – играть в карты с промышленниками.
Но доктор очаровательно улыбнулся собравшимся.
– Проклятые глаза уже не те, что в молодости. – Он подался вперед и доверительно сообщил игрокам: – Эта медсестра с неба звезд не хватает, но старается изо всех сил. – И, откинувшись на спинку кресла, продолжил: – Вы же не возражаете, ребята? Ее банком буду я. О, – поманил он официанта, – принеси мне стакан портвейна, славный паренек.
Мужчины переглянулись и буркнули, что согласны. Меня сильно задело неожиданное замечание доктора о том, что я не шибко умна. Когда мы с ним в последний раз играли, выиграла я. Он даже отметил, как быстро я стала делать успехи. «Не переняли ли вы мои дурные привычки, сестричка?»
– Вы имеете в виду, не жульничаю ли я? – Я вскинула бровь. – Тем более так нагло, как вы? Да вас бы даже ребенок раскусил!
Узнав, что доктор любит пикироваться, я осмелела.
Он улыбнулся, и в уголках глаз залегли морщинки.
– Туше, девочка моя. Туше.
Тогда доктор посмотрел на меня чуть дольше обычного, и я почувствовала тепло его взгляда – с такой любовью отец мог бы смотреть на дочь. Всю жизнь мне этого недоставало. Веки стало жечь, и я отвела глаза.
А теперь он во всеуслышание объявляет, что с моей помощью его могут обчистить. Грудную клетку стиснуло от ярости, хоть виду я и не подала.
Пока капитан раздавал карты заново, доктор наклонился ко мне и, понизив голос, сказал, пристало глядя своими голубыми глазами:
– Точно как я вас учил, славная девушка!
Он сделал ставку. Пальцы у меня дрожали, ладони вспотели. Я вытерла их о фартук, испугавшись, что карты выскользнут из рук. На лбу тоже бисеринками собирался пот. Другие, видя, что я нервничаю, переглядывались и самодовольно усмехались.
Капитан бросил деньги в центр стола.
– Итак, вскоре мы узнаем, что произошло в Гинденбурге.
– Моя жена говорит, ее кузен чудом выжил, – сказал джентльмен со шрамом на левой щеке. – Какая катастрофа!
Он положил на стол шиллинг.
– Даже коронации короля Георга не перетянуть на себя внимание. – Самый пузатый игрок бросил деньги в центр стола.
– Жаль, что я пропустил этот балаган. Кажется, на церемонию вся Англия съехалась, – заметил доктор Стоддард.
В первом раунде я проиграла. Во втором тоже. И все поглядывала на доктора, проверяя, нервничает ли он так же, как я. Зря все же он не сказал заранее, что я сегодня буду играть за него. Мужчины, что собрались за столом, знали, что делают. Они умели выигрывать. А я была новичком. И постоянно вспоминала, как подвела Миру и маму, как потеряла работу… Перебирала все свои неудачные решения. По задней стороне шеи бежал пот.
– Сестра, будьте добры, принесите мне стакан воды, – нарушил мою тихую истерику голос доктора.
– Пускай он принесет. – Капитан указал пальцем на официанта.
Доктор негромко рассмеялся.
– Только сестра Фальстафф может налить мне воды по моему вкусу. Не слишком холодной, но и не слишком горячей.
– Конечно.
Я встала из-за стола. Разгладила складки на форме. Пошла к буфету налить воды из кувшина, а игроки начали обсуждать недавние выборы в провинциях Индии и спорить, справится ли Неру с должностью главы Индийского национального конгресса.
– Индия без нас ни за что не сможет руководить своим народом, – сказал капитан, пыхнув сигарой.
– Разве она не справлялась с этим, пока не появились мы? – удивленно заметил доктор.
– Доктор, если вы забыли, «над Британской империей никогда не заходит солнце», – нахмурился капитан. – Думаю, это всем известно.
Он огляделся в поисках поддержки. Пара игроков кивнули. Остальные делали вид, что изучают свои карты.
– Оно бы давно зашло, если бы Англия не использовала в своих войнах индийских солдат, – хмыкнул доктор.
Капитан, вспыхнув, уставился на доктора, тот же безмятежно улыбался ему в ответ.
– Однако мы не разговаривать о политике тут собрались. А перекинуться в картишки. Не так ли, приятель?
Я привалилась к буфету. Живот скрутило. Отдышавшись, я вернулась к столу со стаканом воды и протянула его доктору Стоддарду. Он взял мою руку в свои, и я замерла от неожиданности.
Доктор не мигая смотрел на меня своими совиными глазами. И негромко произнес:
– Как я вас учил.
И вдруг я снова это почувствовала. Тепло и одобрение, с которыми отец мог бы учить сына играть в крикет. Или показывать дочери идеальную подачу в теннисе.
Я придвинула стул к столу. Бросила деньги доктора в общую кассу и сосредоточилась на игре, а не на том, как неловко себя чувствую. Заглянула в свои карты, прикинула, что должно было остаться на руках у игроков.
В этом раунде я выиграла. В следующем тоже. И дальше уже не проигрывала. Горка серебра и фунтовых банкнот теперь собралась возле меня. Я так погрузилась в игру, что не услышала, как доктор объявил, что устал и хочет полежать. Очнулась, лишь когда остальные игроки вздохнули с облегчением.
Доктор смахнул мой выигрыш в лежавший у него на коленях плед. Только тут я поняла, что игра окончена. По крайней мере, та часть, участие в которой принимала я.
Как в тумане, я вывезла кресло из прокуренного салона.
– Что это было?
– Как вы себя чувствуете? – с улыбкой спросил доктор.
– Чертовски хорошо, старый жулик.
Он рассмеялся. И я тоже.
И верно, чертовски приятно было наблюдать, как все они по очереди растрачивают свою самоуверенность. В какой-то момент я бросила переживать, что спущу все деньги доктора, и сделалась… Какой? Бесшабашной? Смелой? Дерзкой? Да какая разница! Главное, мне это понравилось! Может, именно об этом говорила мама, когда уговаривала меня не бояться рисковать? Должно быть, вот так же кружилась у нее голова, когда она познакомилась с отцом и решила поставить на карту все. А Мира чувствовала себя так каждый день. Бояться жизни и прятаться в тени, как я делала всегда, было для нее проявлением слабости. Если ей хотелось писать то, чего прежде не писал никто, она долго не раздумывала. Если ей хотелось с кем-то переспать, ей не требовалось ничье разрешение.
– С этим вы сможете поехать всюду, куда захотите, моя дорогая, – доктор указал на лежащий на пледе выигрыш.
Никогда еще я не видела столько денег! Даже губу прикусила. Вот бы мама была здесь! Впрочем, тогда она сказала бы, что несправедливо забирать себе все. И я была с ней согласна.
– Доктор, деньги наши общие.
Он с усмешкой погрозил мне скрюченным пальцем.
– Дорогая, не упрямьтесь! Вы сегодня чемпионка! Просто наслаждайтесь!
– Пятьдесят на пятьдесят?
Он покачал головой.
– Да ни в жизни. – И, помолчав, добавил: – Теперь насчет вашего отца…
Сердце забилось быстрее. Может, в ту ночь после портвейна и скотча я сказала что-то лишнее? Я катила кресло и не видела сейчас лица доктора.
– Моя дорогая, мы, британцы, причинили много вреда вашей стране. А платить за это приходится вам.
Он закинул руку за спину и погладил меня по предплечью. К глазам подступили слезы.
Дорогая мама!
Доктор Стоддард считает, что я должна найти отца. Вернее, он не говорил об этом прямо, но я поняла, на что он намекает. Но зачем, мам? Он бросил нас в Калькутте ни с чем. Как он мог так поступить с нами?
Расскажу кое-что, что видела в пять лет и о чем до сих пор никому не говорила. Мы тогда жили в одном доме с другой семьей, в которой было четверо детей. Мы с тобой делили крошечную комнатушку, куда влезали только чаркха и комод. А весь остальной дом занимала та семья. Мы с ними не общались, хоть девочки там были мои ровесницы. Одна из них в первый день плюнула в меня. (Помнишь, ты все спрашивала, почему я с ней не играю?) Как-то ночью мне приснился кошмар, что за мной гонится собака. Я проснулась и потянулась к тебе. Но тебя не было рядом, я вылезла из постели и пошла тебя искать. В доме было тихо, та семья на несколько дней уехала на свадьбу. И я вдруг поняла, что могу расхаживать где хочу. Забыв про свой кошмар, я стала бегать из комнаты в комнату. Трогала кукол тех девочек. Двигала шашки по доске, хоть и не умела играть. Рылась в их одежде. Потом пошла в кухню поискать печенье, но вдруг увидела возле обеденного стола тебя. Я хотела окликнуть тебя, но почему-то не сделала этого. Ты стояла, навалившись на стол животом. Сари было задрано тебе на бедра. Лица мужчины, который стонал, склонившись над тобой, я не видела, но по бороде поняла, что это хозяин дома. Ты же не издавала ни звука. Сердце колотилось так сильно, что я, казалось, слышала его стук. Я тихо шмыгнула в нашу комнату и накрылась одеялом с головой. Но сцена все равно стояла у меня перед глазами. И я знала, что это плохо. Вот что бегство отца сотворило с нами, с тобой. У тебя оно отобрало гордость, а меня сделало свидетелем твоего позора. Расскажи я доктору об этом, по-прежнему бы он хотел, чтобы я нашла отца?
«Вице-король» должен был сделать остановку в Суэцком канале, чтобы могли сойти пассажиры, ехавшие до Каира. Затем пароход отправлялся через Средиземное море в Стамбул.
Я очень скучала по Амиту. Каждый день писала ему письма в своем блокноте. Отправить их на адрес больницы я не могла. Что бы подумали о нем коллеги, узнав, что он получает корреспонденцию от опозоренной незамужней медсестры? А домашнего его адреса я не знала. Иногда, бродя по палубе, я представляла, что мы с ним гуляем тут под руку и разговариваем, как тогда в тонге по дороге в дом Дева Сингха.
Дорогой Амит!
Никогда еще я не видела так много воды и такого огромного пустынного пространства! В Калькутте, Бомбее и других местах, которые мы с мамой повидали во время переезда, нам встречались лишь зеленые леса и поля. А берега Суэцкого канала окрашены в один цвет – песчаный. Временами мы видим погонщиков верблюдов, рабочих, разгружающих маленькие суда, паромы, мечети и небольшие островки зелени. В отдалении виднеются деревушки и городки. Я часто стою за креслом доктора Стоддарда возле перил, а он показывает мне, как над нашими головами пролетает огромный грифовый кондор. Оказывается, благодаря горячему воздуху из пустыни эти птицы могут парить, не шевеля ни единой мышцей.
Доктор заставил меня играть в карты с заядлыми игроками, и теперь я боюсь, что однажды сама стану такой. Еще он приучил меня каждый вечер пить скотч. Сколько лет потеряно зря! Почему никто не сказал мне, как это здорово?
Кстати, об упущенных возможностях, знаете ли вы, что я воображала себе на вечеринке у Сингхов? Я лишь поцеловала вас, но, будь мы одни, я бы решилась на куда большее. Мне хотелось чувствовать ваши руки на своем теле, хотелось, чтобы вы сжали мои ладони в своих, чтобы навалились на меня всем весом. Мне бы хотелось…
От подобных мыслей мои щеки вспыхнули. Конечно, я ни за что бы не решилась произнести этого вслух. У меня бы не хватило духу.
Как бы мне хотелось, чтобы вы были здесь, Амит, чтобы мы вместе переживали это приключение и стояли у перил на палубе. Надеюсь, у вас и у вашей тети в Шимле все хорошо.
Очень многие пассажиры на пароходе ехали только до Каира. Бизнесмены, дельцы, туристы и археологи рассаживались на пристани в автобусы и направлялись в город. Многие из тех, с кем мы играли в джин-рамми, брали в порту кэбы. Я бы с радостью тоже побывала в Каире, побродила по уличным рынкам, потолкалась в узких переулках, выпила египетского кофе, о котором столько говорили матросы. Но мы с доктором Стоддардом ехали в Стамбул. Пришлось удовлетвориться той частью, что мне удалось рассмотреть с палубы «Вице-короля».
Пассажиры разъезжались из порта, и доктор Стоддард, наблюдая за ними, цыкнул зубом.
– А вы знаете… что на крыше одного из жилых домов в Каире висит огромная реклама виски Dewar’s? Внизу же, на площади, толпятся мусульмане в длинных одеяниях. Вообразите, какой контраст. – Он вздохнул. – Тоже жертвы колониализма. И все это творим мы, англичане.
С парохода мы сошли в толчею стамбульского порта. Сын доктора Стоддарда, такой же жилистый, как и его отец, тепло встретил нас обоих, хоть ему и нужно было спешить обратно на работу. Как и отец, и кузен Тимоти, он носил очки. А еще был в твидовом костюме и белой рубашке – просто жуть, в такую-то жару.
– Сестра Фальстафф, это мой сын Эдвард. Эдвард, это моя весьма способная медсестра Фальстафф, – познакомил нас доктор. – В картах настоящая акула. Берегись!
Я рассмеялась. Эдвард улыбнулся, и на его левой щеке проступила ямочка. У него были такие же длинный нос и высокий лоб, как у отца, но черты казались менее резкими, мягкими. Кожа чуть темнее моей – наверное, от работы под турецким солнцем. Я пыталась не сравнивать его с Амитом, но ничего не получалось, ведь Амит не шел у меня из головы. Была ли его улыбка более обаятельной? А голос более хриплым?
– Знаю, Эдвард, ты хотел бы вернуться в свой кабинет, но мы должны дать медсестре отдохнуть и расслабиться. Ей ведь столько времени пришлось меня терпеть. Вот бедняжка!
Мой поезд в Прагу отходил только через четыре часа. Доктор Стоддард любезно заказал мне билет еще с парохода. Обременять его дальше я не могла. Сказать по правде, я и так уже была перед ним в долгу. И багаж мой, казалось, стал тяжелее не только от монет, но и от благодарности.
– Доктор, вы и так были очень щедры. Я не могу больше…
Младший Стоддард, обернувшись ко мне, вскинул бровь.
– Он поил вас портвейном, так? И жульничал? Вы с ним играли в джин-рамми? – Веселые морщинки вокруг рта ясно давали понять, что к жизни он относится не так серьезно, как я. Эдвард подмигнул мне. – В мое первое плавание он и со мной то же проделывал.
Доктор расплылся в улыбке.
Его сын взялся за поручни инвалидного кресла.
– Сестра Фальстафф, мы перед вами в долгу. Папа, пошли. Кабинет подождет. Отправляемся на Гранд-базар.
В павильоне рынка пахло прямо как в Индии. Мне попались на глаза горы пряной куркумы, горчичного порошка и тмина, а еще бочки с фисташками. Были тут лавочки ароматических масел, розовый и жасминовый аттары, сандаловое масло, уд. Торговцы предлагали ковры, фески, светильники, предметы мебели. В проходах резко пахло кожаными башмаками. А в ювелирном отделении стоя такой же крепкий запах золотых цепей, как на базаре «Завери» в Бомбее. По рядам бродили покупательницы в европейских нарядах и шляпках. Доти нигде не было видно. Похоже на Бомбей, но не хватает скромных коров и запряженных быками повозок. Я вдруг поняла, что скучаю даже по хитрым торговкам, которые уговаривали бы меня купить ненужную мне плетеную корзину.
Многие оборачивались на мою форму. Должно быть, в Стамбуле медсестры не часто ходили на базар. От смущения я не знала, куда девать глаза. Так же неловко я себя чувствовала, когда индийские рикши таращились на меня на бомбейских улицах. Старалась нагло смотреть на них в ответ, но в итоге просто стыдливо опускала глаза.
Доктор остановился поболтать с торговцем сластями. На прилавке пестрели кубики, от которых шел аромат роз, лимона и фиалок. Одни были посыпаны фисташковой крошкой, другие – кокосовой.
– Мое запретное удовольствие, – признался доктор.
Пока он беседовал с продавцом о разновидностях сладостей, мы с Эдвардом наблюдали за ним со стороны, снисходительно, как родители за ребенком.
– Знаете, отец от вас в восторге. Все время писал мне, какая вы способная. Какая милая. Какая привлекательная. Я даже стал ревновать. – Он засмеялся, блестя глазами. – Однако теперь мне ясно, что он вообще не разбирается в людях. Ведь вы в первую очередь красавица!
Я невольно вспыхнула.
– Скажите мне, как здоровье нашего патриарха? Я думал, он уже ходит, а не на кресле передвигается. Мне стоит волноваться?
Я рассмеялась.
– Он прекрасно может обходиться и без него. Мы с ним гуляли. Ему просто нравится быть в центре внимания. Это его новое приобретение, и он хочет выжать из него максимум. Ваш кузен Тимоти устраивал ему заезды по больнице.
Эдвард рассмеялся, и смех словно захватил все его тело от губ до стоп. Счастье его так и переполняло. Я снова вгляделась в этого человека. Он веселился совсем не так, как Дев Сингх. В нем не чувствовалось никакого озорства.
– Тимоти по крови мне не родственник. Мы просто выросли вместе. Наши матери дружили – и мы стали почти как братья. Он на пару лет моложе меня. Видели бы вы, что мы с ним творили в юности. Отец брал нас в Пушкар на ярмарку верблюдов и платил погонщику, чтобы тот давал нам покататься на самых мелких. Мы с Тимоти устраивали заезды наперегонки. Носились по пустыне, не заботясь о том, что можем свалиться на землю и покалечиться. А отче в ужасе наблюдал, как мы скачем на этих великолепных созданиях.
Я расхохоталась, представив себе эту картину.
– А мама ваша ездила с вами?
Эдвард перестал хохотать и криво улыбнулся.
– Она умерла, когда мне было восемь.
– О, простите, мистер Стоддард.
– Пожалуйста, зовите меня Эдвард. Она была милая. Но папа мне ее заменил. Стал одновременно и отцом, и матерью. Учил танцевать и прикалывать бутоньерку на костюм. Я знаю и женскую, и мужскую партии. Я знаю обе партии. Хотите, покажу?
Я и оглянуться не успела, как он положил руку мне на спину, закинул мою ладонь себе на плечо, и мы заскользили по проходу между прилавками. Он так уверенно вел меня, что мы ловко огибали остальных покупателей. Продавцы выглядывали из-за прилавков и таращились на нас. Я никогда не умела двигаться плавно, но с Эдвардом чувствовала себя великолепной танцовщицей. Он закружил меня, и я успела поймать взглядом наше отражение в большом зеркале возле одного из лотков. Неужели это я? Будь здесь Мира, она бы улюлюкала и аплодировала. Эдвард, все так же кружа меня, приблизился обратно в лавке сладостей, возле которой нас ждал доктор Стоддард в инвалидном кресле.
– У вас природный талант, – сказал он мне.
И никак не хотел отпускать мою руку. А мне почему-то тоже не хотелось, чтобы он ее отпускал.
– Я уж и не знал, вернетесь вы за мной до вечера или нет, – проворчал доктор Стоддард. И лукаво улыбнулся.
Эдвард поклонился мне, словно мы станцевали котильон. Несмотря на природную сдержанность, мне не удалось скрыть, как мне приятно подобное обращение. Я даже подалась вперед и поцеловала его в щеку. Настал его черед краснеть.
– Попробуйте, моя дорогая. Все равно что вдыхать аромат розы. – Доктор протянул мне розовую сладость, и я откусила кусочек.
Как по мне, штука оказалась слишком сладкая и липкая, но он был прав. Пахла она розами.
Потом доктор с сыном пригласили меня пообедать в кафе возле базара, где Эдвард часто бывал. Он и сделал заказ. Нам принесли дымящиеся бараньи кюфте, от которых шел аромат жареного чеснока, лука, зиры и корицы. Подали салат из огурцов, помидоров, оливок и зеленого перца, заправленный лимонным соком и уксусом. А на гарнир – чечевицу в томатном соусе. По индийской традиции мы делились друг с другом едой из наших тарелок. Эдвард смеялся, заметив, что мне очень понравилась баранина. Под соусом она была похожа на индийские кофта.
За соседним столом двое мужчин играли во что-то вроде нард на доске розового дерева, инкрустированной перламутром.
Эдвард заметил, что я наблюдаю за ними.
– Эта игра называется тавла. Проигравший должен сунуть доску под мышку и уходить так, чтобы все видели, что ему еще учиться и учиться дома.
– Но вам, моя дорогая, – склонился ко мне доктор, – ни за что не пришлось бы этого делать.
Из его уст это была лучшая похвала.
Эдвард откусил кюфте и заметил:
– Мне он такого никогда не говорил. Вы, должно быть, обставили отче на кучу денег.
Его глаза цвета красного дерева слишком долго смотрели мне в лицо, и я отвела взгляд. Кокетничать я никогда не умела. Да у меня и возможности не было попрактиковаться в этом ремесле. И снова мне захотелось стать другим человеком, кем-то вроде Миры. Как она лихо пикировалась с Девом Сингхом. Мне и суховатый юмор Амита нравился, но отвечать ему тем же я не умела. В моем мире существовали только мать, больничные сестры и соседи вроде Фатимы, жившей напротив. Может, поэтому мама хотела, чтобы я поехала за границу?
Я силилась придумать, что сказать Эдварду. И вдруг вспомнила, как доктор вязал свитер.
– Сколько лет вашей дочери?
– Дочери? – нахмурился Эдвард. – Я не женат.
Щеки вспыхнули. Я обернулась к доктору.
– Вы сказали, что вяжете свитер для внучки…
Тот негромко рассмеялся. И достал из-под прикрывавшего колени пледа голубой мохеровый свитер.
– Вы, должно быть, ослышались, моя дорогая. Он для вас. В местах, куда вы едете, порой бывает ужасно холодно.
– О, – только и смогла выговорить я.
Он вязал свитер мне? Единственным человеком, кто когда-либо делал для меня что-то, была мама. Я развернула подарок – кардиган с длинными рукавами на пуговицах из слоновой кости. Я погладила шелковистый мохер.
Взглянула на доктора, и тот просто сказал:
– Пожалуйста.
Мне не хватало слов. Я вскочила и бросилась его поцеловать.
– Боже, – рассмеялся он. – Хватило бы и простого спасибо.
– Хорошая работа, пап, – похвалил Эдвард. – А мой где?
– Не глупи, Эдвард. А теперь скажи мне… ты же вроде с дипломатами работаешь?
Официант принес нам турецкий кофе. Я никогда еще не пробовала такой густой и горький напиток. И одного глотка мне хватило.
Эдвард, вскинув бровь, бросил в крошечную чашечку два куска сахара и сделал глоток.
– Отче, тебе отлично известно, что я работаю в британском посольстве.
– Точно. Тогда, вероятно, ты не откажешься раздобыть для сестры Фальстафф кое-какие нужные ей сведения?
– Куда вы сейчас направляетесь? – спросил меня Эдвард.
Последние слова доктора застали меня врасплох. Я не знала, где работает Эдвард, и не ожидала, что доктор станет за меня платить. Я много думала о том, как поеду по маршруту Миры из Праги в Париж, а потом во Флоренцию, но теперь, когда дорога была открыта, мне было тревожно. Может, из-за кофе, а может, потому что дальше мне предстояло ехать одной. И я вдруг испугалась, что не справлюсь с таким путешествием в одиночку. С доктором Стоддардом я была в безопасности, в хороших руках, он объехал весь мир и сопровождал меня на корабле и по дороге в Стамбул. А через час мне предстояло одной сесть в поезд, который направится в города, о которых я до сих пор могла только мечтать. И моя отвага постепенно угасала. Баранина, которой я так восхищалась, тяжестью осела в желудке.
Я сглотнула комок в горле.
– Э… В Прагу. Париж. Флоренцию. – На последнем слове я подавилась и потянулась за стаканом воды.
Рука дрожала. Я заметила, как доктор с сыном переглянулись.
Эдвард взял мою чашку и осушил ее в два глотка.
А кофейную гущу вылил в блюдце.
– Ахмед предскажет, что ждет вас в путешествии. Я же уверен, что оно получится очень веселым. – Он жестом подозвал знакомого официанта.
Тот подошел к нашему столику и принялся с улыбкой изучать содержимое блюдца.
– Путешествие. Прочь, прочь, – сказал он на ломаном английском. Но вдруг улыбка его померкла, а брови взлетели на лоб. – Семья. Нехорошо. – Он покосился на Эдварда, не зная, стоит ли продолжать.
Несмотря на теплую погоду, волоски у меня на руках встали дыбом. Путешествие обречено? Во что я ввязалась? Неужели мне правда всего этого хочется? Но куда иначе мне податься? Паника взвихрялась в груди. Дома у меня не было. Мать меня не ждала. И с работы меня уволили.
Доктор лишь посмеялся над пророчествами Ахмеда. Погладил меня по плечу и сказал:
– Чушь! Как и все эти фокусы волшебников в бомбейском порту. Эдвард, я как-то видел человека, который божился, что сможет приподнять камень лишь силой взгляда. Говорю вам, все это полная чушь! Пойдемте проводим вас до поезда, девочка моя, и вы отправитесь дальше в свое великое путешествие.
На вокзале Сиркеси я препоручила заботу о докторе Стоддарде его сыну, и доктор озорно посмотрел на меня своими совиными глазами сквозь толстые стекла очков.
– Дорогая, вот вам вещица, чтобы иногда вспоминать меня.
С этими словами он вложил мне в ладонь гладкий кусочек стекла размером с монету в три пенса. В центре было нарисовано что-то, напоминающее синий глаз с черным зрачком.
– Это защита от зла. – Он пожал плечами. – Я не верю в предсказания, но ведь лучше перестраховаться, правда?
Он сжал мою руку своей теплой ладонью, будто надеясь вселить в меня частичку своей смелости. Как мне хотелось никогда с ним не расставаться. Чтобы он всегда ненавязчиво держался рядом и заверял меня, что все будет хорошо. Так ведь поступают отцы? Любящие отцы?
Эдвард заплатил носильщику Восточного экспресса, чтобы тот отнес мой чемодан в купе. Потом проводил меня до поезда, который должен был доставить меня в Прагу. А перед уходом вручил мне путеводитель Бедекера.
– Отец подумал, он может вам пригодиться, и я принес его с собой. Куда бы вы ни направились, сначала всегда идите в британское посольство. Я позабочусь о том, чтобы вас там приняли.
Он встретился со мной взглядом. И я снова почувствовала то щекотное ощущение, что впервые пришло, когда он кружил меня на Гранд-базаре.
Доктор помахал нам с перрона.
– Попутного ветра! И берегите форму. Она вам очень идет, девочка моя!
Щеки мои горели еще долго, даже когда доктор и Эдвард скрылись из виду.