Лук Люсгор-Павлинс отправился за Джоном Оттокаром. Искать его было не нужно, ведь в рабочее время он всегда был у своей машины. У Лука же расчетов становилось все больше. Он шел по университетскому городку, который разрастался – возводились новые здания, – и спрашивал, не видел ли кто Джона Оттокара. Но неожиданно наткнулся на него сам – вернее, на них: они сидели в заросшем травой амфитеатре перед статуей короля и королевы работы Генри Мура.

Сидели лицом друг к другу, устроившись на каменной скамье, дальновидно расположенной там для тех, кто пришел отдохнуть и полюбоваться статуей и простирающейся за ней пустошью. На обоих были джинсы и свитеры в цветах радуги, похожие на рыцарские плащи, которые и по отдельности смотрелись бы ярко. Джон свой, кажется, не надевал уже давно. Склонившись друг к другу, они, судя по всему, спорили: длинные, с челкой волосы свисали с обеих сторон, головы клонились то вперед, то в сторону, что-то подчеркнуто выражая или отметая. Руки оба то вытягивали, то в лад ими жестикулировали: один правой – другой левой, один левой – другой правой. Может, они зеркальные близнецы? Так Лук думал и раньше, но никогда не спрашивал. Вопрос слишком личный и неудобный. Колени их соприкасались. Рядом со статуей короля и королевы они были похожи на двуглавую игральную карту: валет червей или валет бубен. Не разберешь. Любопытно все-таки, подумал он, что удвоенная действительность кажется менее реальной, чем единичность.

Он подошел, они застыли, повернув к нему одинаковые лица с одинаковым вопросительным взглядом.

Кто из них кто, он понял, потому что у одного, когда он поправлял волосы, ногти блестели синим, черным, розовым и зеленым.

Опять трудности с цифрами, сообщил Лук.

– У нас у самих трудности, – ответил Пол-Заг. И мило улыбнулся.

Джон продолжал смотреть в никуда. Лук сказал, что он в полном отчаянии, причем произнес это совершенно ровным тоном.

– Отчаяния бывают разные. – отозвался Пол-Заг. – Есть отчаяние и отчаяние.

Лук растерялся, но, на счастье, появилась Фредерика Поттер со своим рыжеволосым сыном, решительная и озабоченная. Пол-Заг сунул руки под бедра. Братья смотрели на вновь пришедших одинаковыми взглядами.

– Привет, Джон О., – сказал Лео, кажется, им обоим.

– Я искала тебя, – обратилась Фредерика к Джону.

– Очень мило с твоей стороны, – отозвался Джон. – Ты не говорила, что приезжаешь.

– Говорила, но вообще. Когда именно, не сказала. В общем, я здесь.

– Вижу.

Близнецы занимали всю каменную скамью. Остальным пришлось стоять. Фредерика, стараясь звучать предельно вежливо, спросила Пола, как дела в общине.

– Большое дело делаем, – ответил Пол. – Строим Ограду. Отгораживаемся от мира. Быть может, мы станем закрытым орденом.

– Закрытым?

– Чтобы никто не входил. И не уходил, – ответил Пол Заг. – Правда, в земледелии мы еще не сильны. Но лиха беда начало.

– А где будет эта Ограда? Как она протянется? – спросил Лук.

– Вокруг и окрест. Вокруг всех угодий. Охватит все. Надо уберечь землю от истощения и эксплуатации. Надо ее сохранить.

– Всю землю? – переспросил Лук; как-то на пустоши, вдалеке он видел людей с лопатами и небольшой белый фургон, набитый штакетинами.

– Да, всю, – ответил Пол-Заг. – Тяжелый труд полезен для тела и души. А потом нам всем придется сделать выбор, – обратился он уже к Джону.

– Но пока ты то там, то тут, – сказала Фредерика. – Ты выступаешь с музыкой. Там, в Антиуниверситете. Уилл нам рассказал, он приходит тебя слушать. Он считает, что ты как музыкант лучше всех.

Пол-Заг покачивался на скамейке взад-вперед. Сказал, что это скоро закончится, все закончится. Ни к селу ни к городу добавил, что это рождение трагедии из духа музыки, и заговорщицки подмигнул Фредерике – ей показалось, что в нее плюнули.

Ниже, по гравийной дороге ехал тот самый белый фургончик. За рулем был Элвет Гусакс: он остановил машину, припарковал и поднялся к ним, в амфитеатр короля и королевы. Приветливо кивнул Фредерике, поздоровался с Луком, погладил Лео по голове, а Полу сказал, что рад, что нашел его: подвезет обратно в поместье. Пол встал, опустил голову, руки повисли. Джон раздвинул ноги так, что теперь крепко сидел на скамье, лицом к остальным, почти подражая позе бронзовых фигур.

– Вы с нами? – спросил его Гусакс.

Джон не ответил.

– Пока нет? – произнес Гусакс любезно и повернулся к Полу. – Пока нет.

– Говорят, вы огораживаетесь? – обратился к Гусаксу Лук.

– Да, это так. Важный материальный символ. Создаем заповедник для самопознания, самоконцентрации.

– Концентрационный лагерь.

Гусакс отмахнулся:

– Шутка не вашего калибра, Павлинс. Дурная шутка. Выбирайте выражения, а то ведь и обидеть можно.

Он отвел Пола к фургону, обернулся и дружески помахал Джону и остальным. Фургон, удаляясь, странно блестел, будто подмигивал. В нем было много зеркал, нагроможденных друг на друга, они-то и расплескивали отраженный свет.

Лук, обеспокоенный теперь не только своими цифрами, но и судьбой своих улиток, повернулся с намерением урезонить Джона Оттокара.

– Что мне делать? – обратился тот к Фредерике. – Как думаешь? Пойти туда к ним?

– Да брось! Тебе все это не нужно. Чепуха. И чем дальше, тем она опаснее. Ты сам знаешь.

– Выходит, знаю? А ты знаешь меня? Думаешь, можно вот так расстаться с богом, с которым вырос, только потому, что ты объявила его чепухой?

– Джон…

– Займусь-ка я лучше материалами Лука, – сказал Джон, выхватывая папку с расчетами. Не успел Лук открыть рот, чтобы объяснить, в чем вопросы, Джона и след простыл.

Фредерика и Лук остались на скамейке за статуями. Ей хотелось плакать, кричать, но не в присутствии же Люсгора-Павлинса, который так резко оттолкнул ее при их последней встрече.

– Чепуха какая, – тихо произнесла она.

– Еще бы не чепуха. Но видимо, не для него.

– Не понимаю, как можно верить… можно всерьез верить…

– Не понимаете? А я понимаю. Я и сам когда-то верил. Но больше не верю. Когда-то мне было ясно, что есть… э-э… – он замялся, – Бог. А теперь совершенно ясно, что его нет, или, во всяком случае, нет ничего, что мы можем познать или принимать близко к сердцу.

Помолчали. Лео неподалеку рассматривал статуи.

– Напрасно я так. Вечно меня заносит.

– Да вроде нет. Это он не в настроении. Допек я его своими расчетами.

Вновь воцарилось молчание, но уже не такое неловкое.

– Если они поставят эту клятую Ограду вокруг моих улиток… – начал Лук.

– Вряд ли, вас-то они обязательно пустят.

– С какой это стати?

Фредерика промолчала.

– Им вдвоем, наверное, непросто, – сказал Лук.

– Непросто. – Фредерика задумалась, а потом продолжила: – Сущий ад. Я сказала себе, что не сдамся, что не позволю всему этому, то есть им, меня победить.

– Что тут изменишь, – сказал Лук со злорадством человека, чья собственная жизнь складывается неудачно. – Хотя если один все-таки упечет себя в концентрационный лагерь…

– Он убежал сюда от него. И вот – опять.

– В своем деле он ас, – размышлял Лук. – Просто незаменим. Я пишу доклад для конференции. Запутался в расчетах. А он мне здорово помогает.

– Да, он молодец, – сказала Фредерика и спохватилась, что хватит плакаться в жилетку. Спросила, как дела у Жаклин.

– Насколько мне известно, все нормально.

В этом «насколько мне известно» прозвучала целая история. Фредерика поспешно кивнула. Затем спросила, о чем доклад Лука.

– О недостатках полового размножения в контексте дарвиновской теории адаптации. Чрезмерные затраты на мейоз – понимаете, что это? – разделение оплодотворенных клеток для образования зиготы. Требует много энергии по сравнению с другими методами.

– А какие еще бывают?

– Партеногенез. Клоны. Почкование.

– Понятно. Ну, я ничего этого не знаю, но интересно. Приду на ваш доклад.

– Близнецы, конечно, это и есть своего рода клоны. Иногда. Или же один отпочковывается от другого. Так считают. Джону мои штудии не нравятся. Ему претит, с его религиозной точки зрения, идея, что альтруизм – это своего рода механизм самовоспроизводства интереса. И ему не нравятся мои теории о том, что мужское начало излишне.

На лице Лука мелькнула улыбка: он думал о том, что его доказательства и аргументы вполне убедительно выстроены, несмотря на всю сложность вопроса.

– Главное, – продолжал он, – разглядеть и описать все максимально верно. Описать мир таким, каков он есть.

– Это точно, – отозвалась Фредерика. – Может, мне пойти за ним?

– А вы хотите?

Фредерика задумалась.

– Надо разобраться.

– Пусть он сначала разберется с моими цифрами, – сказал Лук Люсгор-Павлинс.

Мужчины есть мужчины, подумала Фредерика, но тут Лео – не клон, не почка, а самый что ни на есть настоящий – подошел и обнял ее. Запах сена и меха, запах его волос. Люсгор-Павлинс отодвинулся, встал и зашагал прочь.

– До скорого, – бросил он.

– До свидания, – ответила Фредерика.

Уилл и Лео вошли в Образовальню. От резкого запаха нечистот и благовоний Лео сморщился. Уилл стал молчаливым, нелюдимым подростком; смуглый, как отец, но стройнее, темные глаза отца и мягкие губы матери придавали его юному лицу меланхолическое выражение. С Лео он, похоже, сдружился и с удовольствием брал его с собой, хотя был на пять лет старше.

– Музыка – отпад, – рассказывал он Лео. – Когда играет этот. Он то играет, то нет. Это как повезет.

– Хорошо, – покорно согласился Лео; глухотой к очарованию музыки он был в мать.

Пока они пробирались по грунтовым дорожкам между палатками, он объяснял Уиллу, что с тех пор, как у него появилась новая семья, все поменялось. Новые единокровные брат и сестра младше его. Когда он навещает отца, то больше не катается верхом. Уголек умер, а новая семья, Робин и Эмма, завели новых маленьких пони, которые слишком малы для мальчика его возраста. Их зовут Панцирь и Пти-Гри. А для краткости – Панни и Петти. Нелепо бы я выглядел, заметил Лео, если бы залез на одну из них. Даже если бы попросили, хотя никто и не просит. Обидно, отозвался Уилл, прислушиваясь к звукам. Он там. Сейчас послушаешь. Улетишь в космос, уверенно сказал Уилл. Лео спросил, не чувствует ли Уилл чудной запах. Естественно, но ты скоро привыкнешь.

Войдя в помещение, где поют, Лео с удивлением увидел, что главный исполнитель – неприятный брат Джона О. Это от него такой запах, догадался он. Певец сидел на трехногом барном стуле, склонившись над гитарой, с которой свисали пунцовые, золотые и серебряные ленты. На нем был шутовской камзол, ногти были выкрашены попеременно черным с белыми завитушками и белым с черными. Веки тоже блестели. Публика была пестрая, восторженная. Несколько хиппи, много парней и девушек приблизительно возраста Уилла, группа молодых людей, похожих на студентов. Все они сидели на чем-то вроде восточного настила из лоскутных подушек. Было довольно темно. День выдался пасмурный, и сквозь брезентовую крышу свет пробивался тускло-румяный. Лео открыл было рот, сказать, что это всего лишь Пол О., но Уилл шикнул на него и потянул вниз, на подушки. Лео прислушался к звуку струн. Микрофона не было. Просто поток музыки, а потом – чистый голос.

Лео подумал, что, если бы эту музыку описывал Толкин, он бы сказал, что она подобна бесконечной ряби и журчанию небольшой речки, с порогами и водоворотами. В зале было немало толкинистов – с серебристыми лентами на голове и в тонких просторных рубахах с фигурными манжетами на рукавах. Лео они не нравились. Все какие-то ненастоящие, выдуманные, они умаляли сияющую реальность толкиновского мира, каким Лео его представлял. Он почувствовал, как Уилл рядом с ним устраивается на подушках, и вгляделся в его лицо, на котором застыла мягкая, тихая улыбка.

Песня же не была ни тихой, ни мягкой, но звенела и пульсировала бесконечной репризой.

Лео разглядывал лицо Пола-Зага, его разметавшиеся волосы, дым от благовоний. Ему не хотелось попасться певцу на глаза, и вообще ему тут не нравилось. И он потихоньку отодвинулся от Уилла, который с закрытыми глазами кивал в такт музыке, пополз на животе к краю палатки и выбрался наружу. Глубоко вздохнул, забыв о запахе, а потом подумал, что запах тут как в стойле Уголька, когда тот только что пописал в солому. Эх, и про смерть Уголька рассказать некому. Он побрел по одной из дорожек между палатками и пришел к воротам с надписью «Сад матушки Гусыни», за которыми Дебора Риттер читала рассевшимся вокруг детям. Нет, для таких сборищ, где рассказывают сказки, он уже слишком большой, да к тому же школу напоминает. Не нравились ему и бумажные подсолнухи, и картонная капуста. Но тут он услышал знакомые строки и обернулся.

– А между тем у нас с тобой есть кое-что общее, – сказала свистала Камнедраку.

Таких непохожих существ еще поискать, подумал Артегалл: долговязая птица-дева с длинной шеей и мягчайшим оперением, покрывающим пух, и ящерица из кремня, почти неподвижная, если не считать золотистых глазенок, мерцающих, как капли света из сажи. Ветер ерошил перья свисталы, и она казалась такой невесомой, что еще немного – и воздушный поток унесет ее за тридевять земель. Камнедрак же был приземист, коренаст, даже крепкие его когти, когда он не двигался, казались выцарапанными на камне. По черной спине то и дело пробегали огненные струйки.

– Мы по природе не одно или другое, – угрюмо продолжала свистала.

Свисталы бывали не только угрюмы: они могли и кричать от восторга, отдавшись на волю ветра, могли с жаром кого-нибудь отчитывать, могли петь стройным хором. Камнедрак в ответ буркнул что-то под нос. У него было только два состояния: либо вялость, граничащая со столбняком, либо бешеная радость, от которой мороз по коже продирал. Сейчас на него напала вялость.

– Мы не женщины и не птицы, – говорила свистала, – а ты не змея и не камень. В жилах твоих струится не кровь, а каменный свет, а в наших – не доброта человеческая, а волшебные чары, в которых дышит небесный простор и воздушная стихия. Друга жизни нам никогда не найти, ибо пришлось бы выбирать: человек или птица, а с оперением мы расставаться не хотим.

Что до него и ему подобным, сказал Камнедрак, они появляются на свет, когда в кремнеземе образуются, примерно сказать, завязи. Из них получаются яйца, а из яиц получаемся мы, объяснил он. На каждом горном хребте обитает самое большее один камнедрак.

Лео стоял прямо у входа и слушал. Закрыв книгу, Дебора Риттер заметила его, приветливо улыбнулась и спросила, понравилась ли ему эта сказка.

– Конечно. Это моя сказка.

– Твоя?

– Давайте покажу, – сказал Лео. Он открыл воротца и вошел. – Посвящается мне. Для Лео и Саскии. Видите? Нам эту историю еще до книжки рассказывали.

– Как интересно, – вежливо сказала Дебора Риттер. – Так ты знаешь автора этой книги? У нее, наверное, денег куры не клюют.

– Да нет, – ответил Лео. – Мы все живем в захудалом, то есть обычном, месте. На самом деле мы не семья, но что-то вроде семьи. Две женщины и двое детей, и эту историю рассказывали нам…

Он был счастлив, читая, с некоторым высокомерием своей матери, собравшимся детям лекцию о жизни на Хэмлин-сквер. Но тут явился Уилл и оттащил его в сторону. Он был сконфужен. И дулся из-за того, что чувство ответственности вынудило его уйти с концерта. Домой возвращались в напряженном молчании.

* * *

За завтраком Герард Вейннобел смотрел на свою супругу, сидящую на другом конца стола. Она неистово втыкала вилку в яичницу, с жадной радостью запихивала в рот тосты с блестящим сливочным маслом.

– Ева, я никогда не ограничивал твою свободу и не диктовал тебе свою волю. Ты не можешь этого не признать.

Леди Вейннобел жевала. И, продолжая жевать, улыбнулась.

– Пожалуйста, выслушай меня. Я очень прошу тебя не делать этого.

Она проглотила прожеванное и улыбнулась:

– Ты не можешь мне помешать.

– Нет, не могу, – терпеливо ответил Вейннобел. – Но я никогда раньше не просил тебя – напрямик – об уступке, об одолжении. Пожалуйста, подумай, что поставлено на карту. Близится конференция. И со студентами все очень зыбко.

– Хмф. Вся моя жизнь была подчинена твоим прихотям и твоей значительности. Но вот меня пригласили высказаться от своего лица. И ты пытаешься мне помешать. Ты в своем репертуаре.

Все не так, мысленно возразил он. Не так. Не совсем или совсем не так.

– Свобода слова, – произнесла его жена, жуя еще один тост. – Ты же признаёшь свободу слова.

– Разумеется.

– А меня пригласили высказаться – в эфире, лично – о том, во что я верю. И ты ставишь мне палки в колеса.

– Но время неподходящее.

– Тебе не нравится то, о чем я хочу говорить, – так и скажи. Но ты не остановишь меня, Герард, разве что ограничишь мою свободу в прямом смысле. Физически, так сказать. Физически.

Он опустил взгляд на стол и на полированном дереве увидел свое собственное деревянное лицо.

Она уже все решила, понял он, убеждать – будет только хуже. Бог знает, что она выкинет, если, например, он в обход ее обратится к Эдмунду Уилки, а тот во всяком случае должен был подумать обо всех этих вопросах – своих собственных проблемах, – прежде чем приглашать ее, затевать это явно опасное и абсурдное дело.

Как бывало часто, Ева словно прочитала его мысли.

– Этот молодой человек был на одной из моих еженедельных лекций, – сказала она. – Он, несомненно, оценивал меня, как я себя держу и все прочее. Сказал, что весьма впечатлен. Что в наши дни астрологией очень интересуются.

– Что правда, то правда, – честно согласился Вейннобел.

– Ну и вот. Вполне естественно, что ко мне обратились. И я, естественно, не могу не согласиться. Сделай милость, выкинь это дело из головы.

Герард Вейннобел удрученно склонил свой стяг в знак поражения.

Джон Оттокар стоял в дверях своей университетской комнаты и не выпускал Фредерику. В этот раз любовью они не занимались. Фредерика чувствовала, что больше не может обнажиться перед этим мужчиной, который знает каждый дюйм ее кожи, снаружи и внутри. Она хотела существовать сама по себе. Она хотела уйти. Она не думала. Джон – тот и думал, и говорил, как если бы сейчас она могла его услышать. А его голос шумел у нее в голове, как вода на дне глубокой ямы, едва слышно. Он говорил, что тогда ходил к ней на занятия, чтобы научиться говорить, и вот теперь он говорит, а она должна слушать. Она должна ему помочь, должна спасти его, потому что его разрывает на части, от него ничего не останется. В те дни, когда она еще не научила его говорить, у него была только математика, только мычание, которого никто не понимал. Кроме Бога, может быть, а Фредерика не любит Бога. Он хотел быть, сказал он с запинкой, индивидом в обычном мире, а она – его дорога в этот мир, и она не должна его отпускать. Он пытался… пытался держаться на плаву с помощью работы, но и в работе полно ужасных вещей, она разрушает душу. Я работаю, чтобы доказать, что человек – ничто, красиво выразился Джон Оттокар. Фредерика стояла в дверном проеме и ждала. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, сказал Джон Оттокар, и мы станем для Лео отличной семьей, и ты сможешь делать все, что захочешь, все, что пожелаешь.

Когда-то ей нравились в нем особое изящество и уверенность в себе – где они теперь? На нее навалился чудовищный груз ответственности, страшно хотелось сбежать, вырваться, уехать. Она втянулась в это инстинктивно, и инстинкт же теперь вытаскивает ее за волосы, а рассудок и человечность куда-то исчезли. Она дождалась, когда он договорит, – а говорил он долго, потому что теперь хорошо владел словом и, похоже, считал, что сейчас на кону стоит его жизнь.

И тогда она сказала, что должна уйти.

Стерва, вырвалось у него.

Так и есть, ответила Фредерика, она такая, она сама видит, что она такая.

И добавила: выпусти меня.

В знак поражения он склонил свой стяг, и она вышла. На следующий день она уезжала в Лондон.

Она проплакала в постели, казалось, много часов. Голову накрыла подушкой: незачем Лео в соседней комнате слышать чужое горе.

Когда она наконец заснула, ей приснилось, что она бежит меж деревьев, обнаженная, платье изрезано, превратилось в лохмотья. Кто-то позади нее, настигает, хватает сзади и высоко поднимает, вгоняя незнакомый член ей между стиснутых ляжек. Кто-то гладит ее по голове, и она оборачивается, чтобы посмотреть, кто это, потому что она терпеть не могла заниматься любовью во сне и боролась со вторжением и невольной капитуляцией. А ее поднимали вверх, вверх, до нелепости высоко, а эта твердая штука все время была между ног. Наконец ее лицо увидело другое лицо между листьями, и в голове промелькнуло воспоминание о встрече Алисы с сердитой Голубкой. Это было лицо Люсгора-Павлинса, и он смеялся.

* * *

Вице-канцлер смотрел «Зазеркалье» один у себя в гостиной. Шторы были распахнуты, по чистому небу рассыпались звезды, перемежаясь с тонкими облаками и перемигиваниями выстроившихся правильными рядами искусственных огней. Алиса в ящике с зеркалами на этот раз появилась в сопровождении исчезающей ухмылки Чеширского кота, вперемежку с рыбьими костями и звездочками. Фредерика была одета в черное, на шее ожерелье из шарообразных зеленых стеклянных бусин. По правую руку от нее сидел Гусакс в белом одеянии, обливаясь потом в белом свете. По левую руку сидела Ева, одетая в бархатное платье тускло-фиолетового цвета, с вырезом-лодочкой и массивным позолоченным воротником со вставками из камней, почти наверняка имевших символическое значение. Ее густые волосы были приглажены и уложены лаком, причем обилие лака придавало им сходство с хрустящей корочкой безе, а цвет казался пепельно-черным.

Он сразу увидел, что она очень нервничает. Ноздри раздувались, дыхание участилось, она вытирала донельзя красные губы смятой салфеткой. На хмуром лбу, над грозно нависшими бровями, блестели бисерные капельки пота. Одно утешает: она не испугается и после не расклеится. Он злился на себя: его только и заботит, что она скажет и как скажет.

Наблюдал он и за Фредерикой Поттер, которая, должно быть, уже умела улавливать состояние собеседников. Она начала с тривиальных, простых вопросов. Астрология – это ведь не разделы с предсказаниями в газетах, так ведь? Астрология существовала всегда, ее использовали для объяснения исторических событий, человеческой психики и движения небесных тел, ведь так? Ева принялась разводить свои обычные рацеи – многословно, злобно, почти угрожающе. Как бык, подумал он, нет – как корова, которая бросается на развевающийся плащ из розового шелка. Ей стало легче оттого, что она, как и все, открыла рот. Она сказала, что луна, вопреки здравому смыслу, тянет за собой моря, а ничтожные человеческие жизни – это часть больших космических процессов. И на протяжении веков люди – некоторые люди – научились чутко эти процессы и связи распознавать. Астрономия, по словам Гусакса, вышла из астрологии, как химия – из алхимии, и есть два способа взглянуть на все древнее: один – понять, что все это было очень человеческое, очень-очень человеческое, не заблуждения, но ключи к нашей собственной природе, как гены и хромосомы. Так же и сны. При этом у всего есть свои недостатки. Но и своя сила.

Поговорили о Джоне Ди[85] – личность передачи, – о его оккультных знаниях, их значимости для человечества. Поговорили о том, что во многих современных культурах и обществах до сих пор ничего не делается без консультации с астрологом. Гусакс сказал, что контркультура знает о стародавних духовных формах, глубоко занимается их возрождением, с тем чтобы, так сказать, снова пролить на них свет…

Осмотрели предмет вечера – небесный глобус эпохи Возрождения, на котором были изображены существа, рассредоточенные в темноте: рак и скорпион, бык и овен, козерог и рыбы. Фредерика призналась, что в детстве воспринимала их как поэтические образы, выдумки, то, чего не было – но, по вашим словам, было. Она никак не уразумеет, что такое небесный глобус: земной глобус – это понятно, но ведь вне его бесконечности, а это лишь условное изображение в форме шара.

Леди Вейннобел, оскалившись в улыбке далеко не миролюбивой, заметила, что Фредерика, скорее всего, была – а вероятно, и сейчас остается – несмышленышем: да, это поэтическое выражение истины, но такой истины, которую все ваши – она пренебрежительно махнула рукой, сотрясая декорации, – молекулы и тому подобное выразить не в состоянии и не выразят никогда. В голосе заклокотали какие-то новые нотки. Творец, продолжала она, хотел создать мир, в котором Он был бы Творцом существ одушевленных, связанных со всеми мыслимыми областями природы самым тесным образом. Каждое одушевленное существо имело бы свою форму, клешню и рог, плавник и щупальце, которые соединяли бы его со всей Вселенной. В древних мифах об этом говорится. Современный же человек препарировал все своими органами чувств и породил новое невежество.

– Инстинкт – более чуткий и мудрый проводник цельности природы, ведущий нас к мудрости превыше человеческого понимания. Мы, люди, научились передвигаться по воздуху и по воде, но неестественно, неловко, и с каким ущербом для земли, для воды, для воздуха. Так вот, знаки – это фигуры, которые направляют нас вспять…

На экране – ее широкое, сосредоточенно-напряженное лицо. Герард Вейннобел встал, будто хотел схватить стеклянный ящик и разбить, как будто так он ее остановит. Фредерика Поттер продолжала со светской непринужденностью:

– Знаете, тем из нас, у кого человеческий знак, приходится нелегко. Когда покупаешь керамическую кружку, или коврик, или что-то еще со своим знаком, то рак, или скорпион, или рыбы – это красиво. Козероги, овны и быки тоже выходят неплохо. Даже Стрелец ничего. А вот Дева и Близнецы всегда пошловаты, сентиментальны. Вроде диснеевской Белоснежки или безвкусных типовых статуэток Девы Марии со слащавой кукольной мордочкой. Я знаю, ведь я сама Дева.

Камера отъехала от Евы, чьи длинные фразы прорезали взбитую Фредерикой словесную пену, как морские водоросли. Вице-канцлер смотрел на улыбчивое лицо ведущей, современное, обыкновенное, вселяющее уверенность.

Леди Вейннобел не смогла удержаться от неизбежного вопроса:

– Вы, значит, Дева?

– Вы удивлены?

– Нет-нет. Я сразу поняла, что вы Дева.

– А Девы – они какие?

– Замкнутые. Смотрят в себя, отгораживаются от внешнего мира. Они невинные и от тайнознания далеки. Но вообще-то, за эту оторванность от реальности приходится дорого платить.

Гусакс вступил в разговор и предложил Еве диагностировать его – определить его знак. Он Стрелец, ответила она и попала в точку, боевой конь и лучник, животное и полубожество, два существа в одном. Леди Вейннобел испачкала зубы помадой. Разговор постепенно перетекал в русло многих, многих прошлых разговоров и плавно завершался.

Вице-канцлер успокоился: могло быть гораздо хуже. Раз уж она там оказалась. Сколько миллионов ее услышали, лучше не прикидывать. Разумеется, вполне возможно, даже вероятно, что в ее словах для них больше смысла, чем в его объяснениях алгоритмов Универсальной грамматики. Как всегда, он с удовольствием вспомнил безупречное грамматически, но абсолютно бессмысленное предложение, придуманное Ноамом Хомским. «Бесцветные зеленые идеи яростно спят». Он всегда в связи с ним вспоминал витиеватое, но не бессмысленное метафоричное определение мышления, которое дал сэр Чарльз Шеррингтон. «Мозг – это заколдованный ткацкий станок, на котором мириады снующих челноков плетут распускающийся узор». Он решил включить обе эти цитаты в свое вступительное слово на конференции. Поэзия высекается из чего угодно, как искры из кремня. Астрологические знаки – не что-то новое, напротив: изношенные, затертые символы. Он улыбнулся галантной банальности Фредерики Поттер и нарисованному ею образу кисейных барышень с керамическими кружками. И в уме свел вместе, да уж, кошачьи оскалы, рыбьи кости и звезды с, чего греха таить, оскалом своей супруги и колючими бусинами ее ожерелья. В стеклянном ящике. Еще метафора.

Ну, супруга в Лондоне, а не здесь, можно сесть и почитать. Он взял книгу, за которую как раз принялся. После окажется: ее читали все.

И тут Артегалл услышал голоса невидимых тварей. Дрозд-задавака все говорил, все бранился. Но сквозь журчанье его речи донесся до Артегалла шепот жуков, крошащих в труху мертвое дерево, шипенье пауков, плетущих свои тонкие тенета, бормотанье мух, бестолково снующих близ этих шелковых нитей. Услыхал он медленные, холодные речи слепых извилистых червей, пролагавших ходы в слежавшейся прели. Услыхал, как выползают на пригреве из раковин скользкие улитки, как от голода плачет крохотная личинка в муравейнике…

Вице-канцлер читал дальше. Хорошая книга. А там, во внешнем мире, что-то прорисовывалось, и он это чувствовал. И читал дальше.