Всестороннее планирование конференции «Тело и мысль» стояло на повестке дня университетской Комиссии по общим вопросам, которая собралась в начале весеннего семестра. В ее состав входили вице-канцлер, декан по делам студентов Ходжкисс, заведующие кафедрами со всех факультетов и два представителя студенчества – Николас Шайтон, председатель союза, и Мэгги Крингл. На повестке дня также стояла деятельность Антиуниверситета.
Заседание проходило в зале для совещаний, расположенном на верхнем этаже восьмиугольной Башни Администрации: там стоял восьмиугольный стол, покрытый кожей кроваво-красного оттенка, несколько похожих на троны кресел и несколько сиротливых китайских ваз на восьмиугольных постаментах. Председательствовал Винсент Ходжкисс. За чашкой кофе, незадолго до начала, он шушукнул Вейннобелу:
– Пришло тревожное письмо от Хедли Пински. Почитайте, но обсуждать на заседании я бы не стал.
– Он приедет?
– Да. Пожалуй, приедет. Но у него есть сомнения этического характера. Поэтому вам надо обязательно взглянуть.
Ник Шайтон находился в пределах слышимости и ни с кем в тот момент не разговаривал, поэтому последнее замечание услышал. У него и у самого были опасения по поводу Пински, высказанные ему теми, кого он представлял. Дело в том, что Джонти Сёртиз получил сразу из нескольких надежных студенческих источников из-за рубежа сведения о том, что работа Хедли Пински по изучению мыслительных процессов, памяти и потери памяти тайно финансируется ЦРУ и рассчитана на применение при допросах и для идеологической обработки.
– Подними вопрос, но не в лоб. Посмотри на реакцию, но шуметь пока не надо, – сказал ему Сёртиз. – Мы еще не решили, выступать против его приезда или устроить светопреставление, когда он приедет. Если приедет. В общем, поднимите вопрос. Пусть подергаются.
Нику Шайтону не нравилось, как Джонти Сёртиз с ним разговаривал. Откидывая назад свою густую рыжую гриву, он смеялся и раздавал приказы – вождь, голубая кровь, анархист с беспечностью аристократа. В то же время Шайтон восхищался способностью Сёртиза обстряпать любое дело. Разрастающийся караван-сарай Антиуниверситета явно работал, если под этим понимать то, что людей и машин прибывало, все больше приходило студентов и постоянно организовывались новые события – от фейерверков до группового секса, от трехчасовых лекций о Кропоткине до психологических экспериментов с сенсорной депривацией, ведра сточных вод и ведра гиацинтов, стробоскопы и камеры-обскуры, хеппенинги с проползанием сквозь тесный и скользкий туннель из тел.
Ник Шайтон был из семьи ремесленников и социалистов. Отец трудился на электростанции, мать занималась перешивом одежды. Он верил в мир без социальных различий, где все будут жить в примерно одинаковых домиках с одинаковыми скромными садиками, расти и учиться вместе. Он верил в профсоюзы, а на Советский Союз потерял всякую надежду после того, как танки вошли в Прагу. Испытывал, если можно так выразиться, «инстинктивную» неприязнь к напыщенному блеянию оксфордских интеллектуалов вроде Винсента Ходжкисса, и это чувство сыграло не последнюю роль в том, чему суждено было произойти.
Благодаря его вере в то, что любой цели можно добиться, была устроена большая сидячая забастовка в университетской библиотеке. Тогда библиотека еще строилась. Редкие книги хранились в старой библиотеке в Лонг-Ройстоне в изысканном здании, доступ в которое был ограничен. Новая же библиотека находилась в зиккурате Башни Языка: там имелось подземное хранилище и малюсенький на тот момент читальный зал с небольшим числом столов и стульев. Библиотекари, как известно, читателей не жалуют, а библиотека (с сожалением признал сэр Герард Вейннобел) была спроектирована с учетом рекомендаций библиотекарей. Студенты неоднократно обращались к вице-канцлеру с жалобами: не хватает стульев, столов, да и самих книг, ведь университет основан недавно и находится в отдалении от крупных городских библиотек. Власти уверяли, что книги будут в установленный срок. Студенты никаких сроков ждать не могут, заявлял Шайтон. Сам он был настолько занят делами профсоюза, что за книгу садился редко, но и он, и его подопечные в чтении нуждались. И еще до начала движения антиуниверситетов Шайтон организовал в библиотеке сидячую забастовку: были заняты все свободные ступеньки, вся площадь пола. Сидели десять дней. Мирно и спокойно. И университет нашел средства и возможность закупить на распродажах старые собрания книг, перепланировать помещения для выдачи и каталогизации, а также вдвое увеличить читальный зал. И Вейннобел, и Шайтон извлекли из этого происшествия уроки. Вейннобел понял, что Шайтон – человек разумный и решительный. Шайтон же осознал, что говорить бесполезно, нужно действовать. Включение студентов в комиссии он приветствовал с осторожной радостью. То были разговоры. Надо еще посмотреть, к чему они приведут. Возможно, придется действовать.
Но групповые чувства, как известно, быстро становятся стадными, и мысль приобретает неожиданный поворот, что впоследствии и случилось. Ник Шайтон был умеренным английским леваком, осторожным, осмотрительным, практичным. Но барабанная риторика Антиуниверситета, революционные помыслы и вера в то, что все изменять можно уже сейчас, в этом году, в этом месяце, развенчание всех авторитетов (все они – зло, говорил Джонти Сёртиз), идея, что само преподавание есть беззастенчивое угнетение тех, кто не менее одарен и значим, чем угнетатели, – все это волновало его кровь. В ту пору многие из молодежи мучились из-за компромиссов, на которые шли. И Ник чувствовал, что даже то скупое уважение, которое он испытывал к сопернику-вице-канцлеру, было компромиссом, причем сомнительным. Зато своим презрением к блеянию Ходжкисса он упивался. Интересно, что там написал Ходжкиссу Пински, – чем это он не хочет делиться со всей комиссией.
Подготовка к конференции, по словам Ходжкисса, шла бодро. Он попросил вице-канцлера огласить список заявленных докладов и докладчиков – как уже согласованных, так и планируемых. Всем раздали ксерокопии.
Список был в целом одобрен – Шайтон о своих сомнениях по поводу Пински помалкивал, – и разговор, как и положено, пошел о том, чего не хватает. Профессор английской литературы Колин Ренни указал, что в темах докладов явно отсутствует, даром что конференция посвящена человеческой природе, такая важная область, как литература. Винсент Ходжкисс сообщил, что буквально на днях общался с выдающимся ученым, доктором Рафаэлем Фабером, который мог бы выступить с темой «Пруст и память, биологическая и культурная». Колин Ренни новость одобрил, но заметил, что нужны темы и по английской литературе. Д. Г. Лоуренс, отозвался Лайон Боумен, только и писал что о крови и сперме. Может, он подойдет? Ник Шайтон подумал, что по обворожительной, плотоядной улыбке Боумена никогда не скажешь, смутьянствует он или нет. В Эдинбурге, продолжал Ренни, есть выдающийся специалист по Лоуренсу, который писал именно о Лоуренсе и чувстве крови. Было решено к нему и обратиться. Боумен вскользь обмолвился о фашизме и опасных теориях о «чистой крови», «высшей расе» и тому подобном. Ходжкисс поспешил спросить, какие еще области не охвачены. Единственная присутствующая женщина, специалист по антропологии Минна Ласеллс заметила, что едва ли можно провести такого масштаба конференцию, не включив в нее ни одного антрополога. И предложила собственную кандидатуру: доклад о языке тела и украшении тела в разных культурах. В том числе о декоративных увечьях и современных прическах. Да и психологи нужны, не говоря уже о психоаналитиках. Кто-то же должен рассказать об идеях Пиаже о развитии ребенка. Вейннобел сказал, что в Комиссии Стирфорта по изучению преподавания родного языка был подходящий специалист.
– А психоанализ? – спросил Боумен. – Сейчас это самый писк моды. Почему бы не позвать Элвета Гусакса? В работе с большими аудиториями он как рыба в воде. Заклинатель змей, не иначе!
Ходжкисс, несколько поморщась, сообщил, что к Гусаксу уже обращались и тот предложил, кажется, весьма любопытный доклад на тему «Кривое зеркало: восприятие шизофрениками собственных частей тела». Но сейчас он все чаще бывает среди «тех, кто разбил возле нас лагерь»: читает лекции о расширении сознания. Голос Ходжкисса прозвучал на тон выше обычного. Ник Шайтон возразил, что не видит в этом ничего дурного. В Антиуниверситете много кто читает лекции, и лекции интересные. Осмелев от внушительности своего голоса, он добавил, что очевидно не хватает докладов по истории и политологии. И предложил, чтобы кто-нибудь выступил на тему сравнения людей с фабричными станками: «руки, головы и голодные рты». Вейннобел улыбнулся Шайтону. Идея отличная. Не мог бы сам мистер Шайтон выступить как представитель университета? Ник промямлил, что у него нет времени, он не готов: работа, диплом, экзамены. И теперь собственный голос вызывал у него раздражение. Он покраснел.
– А если уж речь зашла об Антиуниверситете, который нас окружает и уже проникает к нам, – заметил Боумен, – не стоит ли включить доклад и о телах астральных и эфирных?
Шорох, тяжелая пауза. Ник Шайтон не понимал, к чему клонит Боумен, и поэтому злился. А сам Боумен едва заметно улыбался своим мыслям.
– Многие из вас, возможно, знают, что моя супруга много выступает с такого рода темами перед… альтернативной аудиторией, – начал Вейннобел. – Что ж, каждый имеет право на собственные убеждения и свободу слова. Но я, увы, никогда не соглашусь с тем, что доклад на подобные темы как-то обогатит нашу конференцию. Хотя, разумеется, все по-своему интересно…
Он нахмурился.
Ходжкисс заметил, что вице-канцлер с пугающей серьезностью придумывает, как вызвать у собравшихся ученых интерес к лекциям об астральных и эфирных телах. Ну, этот может. Одной из причин его огромного уважения к вице-канцлеру была та рассудительность, с которой Вейннобел находил что-то интересное во всем. И он представил себе леди Вейннобел в черно-фиолетовом бархатном плаще, лучезарно оглядывающую собравшихся корифеев науки.
– Все, думаю, согласятся, что данные вопросы выходят за рамки нашей конференции, – сказал Вейннобел. – Она и так выходит весьма представительной. Давайте остановимся на этом и прервемся на кофе.
Кофейня находилась этажом ниже. Все двинулись к лифту. Ник Шайтон задержался. Ходжкисс оставил свои бумаги на столе, и Шайтон подумал, что можно украдкой взглянуть на «тревожное письмо» от Хедли Пински. Он прислушался к жужжанию лифта, а затем быстро пролистал бумаги Ходжкисса. Отчасти потому, что не смог задать неудобный вопрос, как просил Джонти Сёртиз.
Дорогой Винсент,
как я говорил, для меня честь выступать на конференции, которая обещает быть насыщенной и увлекательной. Однако есть вопрос, на который, как мне кажется после долгих раздумий, нужно обратить внимание. Это касается Теобальда Эйхенбаума. Не знаю, в курсе ли Вы, что его, как и других ученых, сохранивших свои должности в Германии и Австрии во время войны, обвиняли в «фашистском прошлом». Конкретно про него говорили немного, но факты имеются, и эта бомба может рвануть. Прилагаю работу, писанную им в 1940 году, о стадном чувстве и врожденной и рабской психологии, а также о необходимости избирательной селекции. На мой взгляд, это пример некритического социал-дарвинизма и заигрывания с евгеникой. Журнал выходил только на немецком и только в качестве периодического издания, и в нем, как Вы убедитесь, время от времени встречаются некоторые термины из отвратительного лексикона национал-социалистов. Можно с большой долей вероятности утверждать, что написан этот текст в известных целях. Эйхенбаум никогда не переставал работать, в то время как, скажем, Тинберген побывал в нидерландском концлагере за то, что протестовал против увольнения профессоров-евреев.
Нет, я не отказываюсь выступать на одной трибуне с этим человеком, которого я лично не знаю. Многие его научные достижения неоспоримы, и отвечать ему ни перед кем не приходилось. Но я не обещаю – cave canem[74], – что не буду задавать неудобных вопросов, буде потребуется.
Больше всего меня беспокоит сейчас непредсказуемая реакция студентов. У меня в стране никого не смущает, когда в участии в разного рода собраниях отказывают правым политикам, шовинистам всех мастей, военным историкам и т. п. Я слышал, что и Ваши студенты выступают все активнее и все громче. Прежде всего я верю в свободу слова. Но не все верят в то, что она действительно есть. Обязательно прочитайте статью Эйхенбаума и поразмыслите над всем этим. Я, впрочем, ни к чему Вас не подталкиваю и ни на чем не настаиваю.
Ник Шайтон по-немецки не читал. Перед ним лежали ксерокопии страниц работы Эйхенбаума «Helder und Herde»[75]. Закралась мысль взять весь документ, спуститься на лифте и поискать копировальный аппарат. Но это слишком рискованно. Он достал ежедневник, переписал немецкий заголовок, выходные данные издания, дважды перечитал письмо, запомнил фразу «отвратительный лексикон национал-социалистов» и спустился пить кофе к самому концу перерыва.
Когда все снова собрались в зале для совещаний, вице-канцлер отметил, что многого уже удалось достичь. Конференция станет свидетельством того, что новый университет воплощает заложенные его создателями идеи и является особой структурой, сетью, микрокосмом взаимодействия наук и концепций. Ходжкисс смотрел на Вейннобела со смесью восхищения и легкого раздражения: он-то знал, какая картина рисуется вице-канцлеру. Новые замысловатые связи между кровообращением, историей генов, богословскими тезисами и ребусами, языками людей и зверей, плотью, костями, мозгом, мыслями и чувствами. Вейннобел был человеком Возрождения, эрудитом, обладавшим необычной памятью на связь тончайших нюансов в самых разных сферах. И эта его страсть к нюансам распространялась и на планирование университетской жизни. Для него были важны и дизайн стульев, и проектирование дорожек, а также их значение для жизни всего этого мирка. Интересовали его микроскопы и телескопы, вычислительные машины и эстетические теории. Ходжкисс часто думал о том, что такие, как Вейннобел, наивные идеалисты не понимают, что вселенной управляют грубые силы, которым нет дела до его знаний и взглядов, – эти силы относятся к ним настороженно. Как и большинство вице-канцлеров, он не знал, что многие из его коллег либо рассматривают конференцию как возможность продвинуться по службе, либо раздражены из-за того, что область их научных интересов и политическая конъюнктура остались без внимания. Все это он замечал, только когда ему указывали.
Ник Шайтон напомнил: кажется, надо иметь в виду, что студенты сильно обеспокоены непосильностью четырехлетней программы, включающей множество дисциплин. Им – многим из них – не нравится заниматься математикой и языком. Не тянут.
Ходжкисс ответил, что всегда готов с ними это обсудить.
Зашла речь и об Антиуниверситете. Он разрастался. Дома на колесах и палатки занимали уже два поля. Шум-гам не прекращается: музыка, барабанный бой. Все чаще туда на лекции забредают студенты университета – особенно на те, где говорят о проблемах пола, астрологии и анархии. Откуда тут взять время на математику и языки.
– Закона они не нарушают, – возразил Вейннобел.
– Формально – нет, – отозвался Ходжкисс. – Те первые домики, в которых они расположились, стоят на территории университета. А вот рисунки и листовки на стенах – насчет них не знаю.
– Кому и знать, как не вам, – встрял Лайон Боумен.
Ходжкисс хотел было сказать, что провоцировать администрацию университетов на вызов полиции – уже проверенная тактика. Но решил смолчать. Ведь, кажется, именно ему, декану по делам студентов, следует быть более бдительным в отношении всего, что происходит как на территории университета, так и на соседних фермерских землях, и что может быть расценено как угроза здоровью или внезапно привлечь внимание полиции.
– Что ж, похоже, мне надо совершить визит вежливости, – сказал он.
– Но так вы автоматически признаёте их право там хозяйничать. – заметил Боумен. – Хотя многое зависит от того, что вы им скажете.
– Они действительно пользуются правами на вселение, – сказал Шайтон.
– Это они так считают? – спросил Боумен.
Шайтон не ответил. Боумен спросил, как к этому относится владелец соседней земли.
– Земля принадлежит мистеру и миссис Ганнер Нигби, – отозвался Ходжкисс. – Мистер Нигби покинул страну, скрываясь от правосудия. Миссис Нигби до недавнего времени находилась в больнице. Сейчас она – член терапевтического сообщества, располагающегося в ее собственном доме, Дан-Вейл-Холле. По поводу заселения ей писали, но ответа, насколько мне известно, не было. Земля эта никогда не использовалась, хотя время от времени туда забредают овцы, и ее, и чужие.
– Нам просто надо быть бдительными, – заключил Вейннобел. – И пока все.
– Когда им наскучит наше попустительство, – натянуто улыбнулся Ходжкисс, – они снимутся с лагеря и двинутся дальше.
Шайтон, озадаченно смотревший на Вейннобела, почувствовал, что здоровая неприязнь к Ходжкиссу вернулась, и виной тому был писклявый смешок, которым тот сопроводил последнее замечание.
Антиуниверситет тем временем и правда стал настоящим лагерем. Кто-то раздобыл – украл или одолжил – два больших шатра, какие обычно арендуют для свадеб или цветочных выставок. Один выкрасили в кроваво-красный цвет и обвесили флагами с изображением серпов, молотов и маленькими латунными колокольчиками. У входа была табличка: «Шатер Мао и Маркса». Там же висел плакат с изображением Че Гевары. Внутри пространство было разделено на несколько зон: зал для выступлений («Приходите со своими стулом, табуретом, подушкой, ковриком») и несколько маленьких отделов для дискуссий. Второй шатер был аляповато разрисован психоделическими цветами – экзотическими и оранжерейными: розовые, лиловые, лазурные, оранжевые, цвета банана и цвета лайма. Над входом висела доска, любовно расписанная Деборой Риттер, на которой сообщалось, что это «Образовальня космоэмпатической мудрости». Шедевр этот (украшенный цветами лотоса и огромными безучастными глазами) был покрыт граффити, сплошь и рядом заявленное название опровергающими: Ничемучитьнельзя, Мудростьничто, Космослишьпесчинка и – даже – Эмпатиянасилие.
Стены Образовальни представляли собой переносные холщовые и бумажные ширмы с росписью. Все было завалено матрасами, бархатными подушками и индийскими покрывалами, имелись круглый помост для музыкантов и куча подушек для слушателей, были стойки вроде ярмарочных киосков, где можно было узнать о биотической диете и буром рисе, где менялись пластинками, а опытный мастер раскрашивал руки, волосы и другие части тела хной. Повсюду плавающие свечи в чашах и ведрах, висячие медные лампы с красным стеклом. Оба шатра отапливались хлипкими примусами. Пахло керосином, благовониями, карри, но и нечистотами (этот запах в анти-университетском городке проникал всюду).
Ежедневно на досках у входа в шатры и на дверях домиков, в которых проживал «костяк» («администрацией» они называть себя не хотели, да и слово «комитет» многим было не по нутру), появлялись объявления о лекциях. Добрая половина из них, правда, отменялась, а некоторые длились не больше минуты: «Если вы думаете, что от меня что-то узнаете, раскиньте мозгами». Но некоторые продолжались по четыре-пять часов. Слушателей бывало то двое-трое, то полсотни.
Частенько случалось – дело было зимой, шел дождь или снег, – что расписания собраний стекали струйками чернил или разлетались по деревьям и кустам (с которых никто не считал нужным их собирать). Деревья и кусты были также увешаны блестящей рябью полиэтилена, зыблющегося, как тени призраков, или тускнеющего, как рыцарские вымпелы. Некоторые из мистически настроенных участников Антиуниверситета считали, что эти бесцветные лоскутки сродни тибетским молитвенным флажкам. Другие находили их уродливыми и считали наглядным олицетворением пережитков капиталистического расточительства. Но принести лестницу и снять никто не додумался.
Шайтон и Мэгги Крингл брели под дождем, по вязкой грязи, между большими и маленькими палатками, деревянными хижинами и кусками мешковины. На Мэгги Крингл была мини-юбка клубничного цвета, облегающий синий джемпер с пришитыми к нему серебряными и голубыми звездами и прозрачный плащ с капюшоном, тоже мини, который обтягивал ее клубничные ягодицы, венчающие темно-сливовые, цвета незабудки, и покрытые гусиной кожей мясистые ляжки, которые, в свою очередь, венчали пару узких белых и заляпанных грязью сапог. Ее волосы под капюшоном превратились в спутанную шевелюру горгоны Медузы. Шайтон, следуя за ней, подумал: «Мини-юбки не для такой фактуры». Мэгги Крингл, студентка второго курса, была избрана, потому что вице-канцлер решил, что два представителя от студентов лучше, чем один, – так они будут чувствовать себя свободнее и опять же обсуждать все проекты и дебаты насчет них будут вместе. Шайтону же Крингл только мешала. Добро бы поддерживала – она всё его оценивает. На заседаниях комитетов она никогда не высказывала своего мнения, а только сидела и теребила разные части своего тела, то скрещивая, то раздвигая ноги. Все лицо в макияже, тщательно подведенные глаза, темно-коричневые румяна. Под всем этим скрывалось маленькое, соразмерное лицо с умными серыми глазками, которые он никогда по-настоящему не видел из-за накладных ресниц и низкой челки. Но он заметил, что она все время поглядывает на Джонти Сёртиза. Как легавая в стойке, подумал он, когда они вошли в один из домиков.
При входе висели написанные от руки объявления:
Мысль Мао Цзэдуна – гениальный мыслитель, пламенный поэт и государственный муж
Верная теория есть факт, потому что она верная
Продолжаем изучать буржуазную идеологию: критика британской философии и экономики
И увидел я новое небо и новую землю. Где молодым, которым опротивели меркантилизм и узколобость взрослых, искать реальность? Изменим умы. Буквально! И мысль изменит материю. Это возможно. Приходите
Знаки зодиака и их эзотерический смысл. На этой неделе – СКОРПИОН. Частные консультации по раскладу Таро, Ясновидение и защита от дурного глаза
Последним Мэгги Крингл заинтересовалась. Остановилась почитать, Шайтон ждал. Давай заглянем, послушаем про Скорпионов, сказала она; я как раз Скорпион. Шайтон с равнодушным видом согласился. Ему хотелось взглянуть на Еву Вейннобел.
Атмосфера в домиках на Гриффин-стрит и возбуждала бесцельной энергией, и усыпляла дымом курений, видом валяющихся повсюду тел и непрерывным потоком речи. Там и тут были разбросаны груды бумаги, желтой и фиолетовой, плакаты и брошюры, машинописные и рукописные документы. Все это вперемешку с эмалированной польской посудой, алой и темно-синей, с недоеденным карри, очистками и огрызками. Стояли два примуса, и, когда Ник и Мэгги вошли, угрюмый огонь за решеткой извергал дым, было и душно, и одновременно сквозило. Трещала пишущая машинка: это Грег Тод писал статью о подспудной идеологии в британских исторических трудах. Брякнул половник: это Дебора Риттер готовила суп в большой алюминиевой кастрюле. От ее варева шел крепкий аромат абрикосов и тмина. На Тоде было тартановое одеяло, похожее на плащ, и малиновая вязаная шапка. Вальтраут Росс спорила с Джонти Сёртизом. Обрывки слов и фраз журчали в воздухе, будто скабрезные заигрывания, которыми, возможно, и были. Грег Тод время от времени беспокойно поднимал взгляд и принимался клацать еще громче. «Культура, чьи догматы изображают самоорганизацию презренной и унизительной», «Гипостазирование статичной концепции свободы, определяемой как свобода от невроза», «Вылечить человека – значит принять бунт или мученичество», «ложное сознание», «иллюзорный центр нашего „я“»…
– А, Шайтон, – перебил Дебору Джонти Сёртиз. – Пришел поделиться?
Ник Шайтон поежился. Он прекрасно знал, что Сёртиз считает его своим агентом влияния в университете. В катехизисах революционеров Сёртиз прочел, что главное – побудить человека к действию можно, изображая интерес к поставленным перед ним сиюминутным целям (избавление от уроков математики и родного языка, упрощение экзаменов, улучшение библиотеки), а там уж можно использовать в делах более радикальных. Он видел в нем приспешника, рапортующего генералу. А Шайтон понимал, что это не так, и не возражал. Они друг другу полезны. В конце концов, эти антиуниверситетчики действительно могут освободить студентов от оков правил и распорядка!
Но он здесь не только для этого. Он чувствовал дух невообразимых, сокрушительных перемен, который притягивал его, как мощный магнит. Что может произойти, он не знал. Но отступать не хотелось. Он сел, не дождавшись приглашения, и выложил Сёртизу лакомые сведения. Пински считает Эйхенбаума нацистом. Есть выходные данные компрометирующей статьи. И он пересказал все, что смог вспомнить из письма Пински: «Встречаются некоторые термины из отвратительного лексикона национал-социалистов», «избирательная селекция», «социал-дарвинизм», «евгеника».
– Гадость какая! – фыркнула Вальтраут Росс. – Нельзя его сюда пускать.
– Пински нам тоже не нужен. Его финансирует ЦРУ.
– Наверняка мы не знаем, – заметил Грег.
– Так еще хуже, – не унималась Вальтраут. – Ладно бы в открытую, а так втихаря.
Дебора Риттер отложила половник и присоединилась к разговору:
– Устроим марш протеста.
– Я – за, – подхватил Ник Шайтон.
– Да погодите вы! Время не пришло, – осадил их Джонти Сёртиз и повернулся к Нику Шайтону. – Надо раздобыть копию всей статьи Эйхенбаума и сделать перевод.
– Вот и раздобудь. У тебя есть знакомые в Германии. Я кто: студент, у которого и библиотеки-то приличной нет. Старой немецкой их периодики точно нет.
– Тогда микрофильмы. – Глаза Сёртиза блестели от удовольствия поспорить.
– Хорошо, закажу. Если получится. А они пусть думают, что мы интересуемся. Хороший ход.
– Он прав, – сказал Грег Тод. – Спроси у немцев.
– И потом устроим марш, – стояла на своем Вальтраут.
– Да погоди ты! Пусть они приедут, тогда и выступим. Затаимся, а когда они сюда съедутся, обрушимся как снег на голову. «Критика и критика», как говорил Че, а потом, когда враг предстанет во всей красе, начнем подрывать основы. Развенчаем институции. Разоблачим их испорченность и тлетворность. Да станет Круглый стол сэра Герарда шабашем ведьм!
– А цель? – спросил Ник Шайтон.
Сёртиз улыбнулся. Такой довольной, такой одухотворенной улыбки Шайтон в жизни не видел.
– Сначала – анархия. Затем свободная перестройка. Новое Небо и новая Земля, так сказать.
Мэгги Крингл ответила ему улыбкой. Шайтон собрал волю в кулак и процедил, что его собственные цели скромнее. Но он тоже не хочет принимать людей вроде Пински и Эйхенбаума, окормляемых приспешниками зла или их окормляющих.
– Зло, говоришь… – протянул Джонти Сёртиз. – Но такого слова нет в моем словаре. Признать зло – значит начать создавать новые Небеса и новую Землю после того, как все в этом мире сгорит дотла.
Шайтона передернуло: Сёртиз явно расширил свое сознание химическим путем. Сам он был человеком осторожным. Такие эксперименты – это для тех, кто не ценит самоконтроль. И все же, и все же струйка сернистого дыма, треск невидимого пламени – есть в этом что-то привлекательное. Что, если не идти на компромисс, что, если разрушить всю эту гнилую конструкцию, что, если снести самодовольных сильных мира сего? Он подумал о том, что́ поборники евгеники творили в Освенциме, чем во Вьетнаме занималось ЦРУ; о конной полиции, охраняющей штаб американских войск на Гросвенор-сквер.
– Нечего им здесь делать! – возмутился Грег Тод. – Не пустим, и точка!
– Напротив: пусть приезжают, – сказал Сёртиз. – Будем тише воды ниже травы, тайно спланируем наши действия, а потом разнесем все в пух и прах. И так, чтобы приехали полиция и журналисты: мы им всё расскажем об этих двух и о том, как власти предержащие им содействуют…
Ник Шайтон заметил, что на конференции обязательно будет телевидение: Эдмунд Уилки собирается все заснять.
– Надо зазвать к нам съемочную группу, – предложила Дебора Риттер. – Расскажем всему миру, что происходит.
К аромату абрикосов примешался запах горелой патоки. Дебора вернулась к стряпне. Сёртиз злобно ухмыльнулся Нику Шайтону.
– Сегодня важный день, – сказал он. – Хорошо сработано, Шайтон. Гляди там в оба. Держи нас в курсе. Супа, кстати, с нами не отведаешь?
Ник чувствовал, что задыхается. Да и не обедает он в это время. Он отказался, сказал, что пора уходить, и увел Мэгги Крингл.
Мэгги предложила одним глазом посмотреть, что происходит в Учебном центре, не говорят ли об астрологии. Это так увлекательно!
– Астрология! Вот чепуха, – буркнул Ник Шайтон.
– Как и почти все остальное, – не сдавалась Мэгги. – А она древняя, и, кажется, часто по делу, и это очень увлекательно…
Ник сообразил, что это хороший случай взглянуть, как здесь поживает леди В. Она ведь, кажется, ахиллесова пята вице-канцлера. Хорошо бы выяснить, чем она тут занимается.
Астрологический отсек Образовальни был залит тусклым палевым светом, проникающим сквозь полотняную крышу, две декоративные серебряные лампы со стеклянными абажурами, временно установленные на чугунных треножниках, разливали вокруг себя кармазинное свечение. Слева от них стоял небольшой чугунный столик в псевдоегипетском стиле, с ножками в виде острогрудых позолоченных сфинксов. На нем располагались земной и небесный глобусы, лежала астролябия, стояли серебряная вазочка с павлиньими перьями и несколько фигурок – кошки, скарабеи, свернувшиеся змеи, кресты-анхи, крылатые вестники и гиппопотам. Он был ярко-синий впрозелень, расписан узором из цветов и листьев. Здесь же лежали различные книги в кожаных переплетах и какие-то пыльные бумаги. Сама докладчица стояла за латунным пюпитром в виде орла с расправленными крыльями. Ножка пюпитра была выполнена в виде чешуйчатого дракона, чьи когтистые лапы сжимали сферу, служившую противовесом орлу. У дракона не было головы, и вообще весь этот впечатляющий экспонат, похоже, был собран из разных деталей. За спиной докладчицы, на полотняной стене палатки, висела черная карта небес с золотыми знаками зодиака: идущий бочком Рак, свернувшаяся кольцом Рыба, величественный Овен, крепкий Телец, Близнецы в объятиях друг друга, двое в одном. Все было самодельное, но впечатление производило. С пюпитра свисал Скорпион из черного картона с золотыми крапинками, обсыпанный малиновым бисером: хвост занесен для удара, клешни раскрыты. По обе стороны от докладчицы лежали толстые бордер-колли, Один и Фригга: носы на лапах, хвосты в пыли, сонные глаза-щелки. Под столом стояла черная миска с водой, с золотой надписью: «Собака». Запах псины смешивался с запахом благовоний от свечей и палочек в стеклянных горшочках, расставленных по всему помещению.
Когда появились Ник Шайтон и Мэгги Крингл, лекция о Скорпионе уже началась. Аудитория была немногочисленная, но восторженная: несколько молодых женщин со струистыми волосами и загадочными повязками на голове, несколько длинноволосых мужчин в индийских рубахах, двое с ожерельями из колокольчиков на шее и какие-то непонятные субъекты в плащах, съежившись, словно от непогоды, хотя примусы в шатре распространяли жар, смешанный с собачьим духом и ароматом курений. Некоторые из слушателей сидели на килимах и восточных коврах. Недалеко от входа на принесенном им самим складном стуле сидел этнометодолог Аврам Сниткин: шерсть на воротнике его куртки сплеталась с длинными нечесаными волосами, которые также струились по бороде и доходили до обшитых шкурой чувяков. Он делал заметки, отвлекая внимание от жужжания диктофона, скрытого под его мешковатым нарядом. Губы растянуты в вечной благодушной улыбке. Он занимался одним из своих многочисленных проектов – изучал определения понятия «харизма», даваемые теми, кто считал себя «харизматичным», а также теми, кто подвергался воздействию этой самой харизмы или порождал ее (если она вообще существовала, что было пока недоказуемо).
Ева Вейннобел держалась уверенно. На ней был длинный черный просторный балахон, скрывавшийся под темно-фиолетовым бархатным плащом с огромным, как у киношных ведьм, капюшоном. Очень прямые черные волосы были пострижены бахромой, как на древнеегипетских изображениях, и блестели – то ли сами по себе, то ли от масел. Губы были подкрашены кроваво-темной помадой, а большие черно-карие глаза смотрели из-под позолоченных век и густых черных бровей и ресниц. Кожа у нее была ровного алебастрового, немного мертвенного цвета. На шее висела тяжелая позолоченная нагрудная пластина на золотых цепочках, обвешанная крошечными колокольчиками и амулетами. Когда она увидела Мэгги Крингл и Ника Шайтона, топтавшихся на входе, то вскинула руки, будто летучая мышь или большая птица, и круговым взмахом пригласила войти.
– Самый страшный, наименее привлекательный, возможно, самый могущественный и поэтичный из всех Знаков…
Добро пожаловать, добро пожаловать, пожалуйста, устраивайтесь на подушке. Беседа наша о непростом предмете – знаке Скорпиона, который из всех знаков – как часто считают – самый несчастливый, и, будь у нас свобода воли, которой у нас, конечно же, нет, никто бы не вздумал под ним родиться.
Скорпион – это заскорузлое, жуткое существо с чешуйчатым экзогенным скелетом. Он таится под камнями, обитает в пустынях, а в кончике его хвоста таится страшное жало. Время года, отведенное мудростью древних для господства этого существа, – это время осеннего убывания солнца, время распада и разложения, не синтеза, но анализа, время превращения живых клеток в мертвые продукты выделения.
Знак Скорпиона – это Водный знак, но он воплощает не текучие вешние воды Рыб, приливы и отливы, источник жизни, и не целованный солнцем океан Рака, лучезарный в середине года, но темные глубины, куда свет почти не проникает и где материя разлагается и обращается в ил и грязь. Скорпионы бегут света, ибо они порождения тьмы. Из-за этой связи с Темными Силами знак Скорпиона всегда считался космическими вратами для сил зла. Он парализует свою добычу жидким ядом, ему чужда гармония других существ, и он пытается жадно удержать то, что имеет, при себе. Характер Скорпиона в человеке чреват большой злобой и желанием упиваться чужими страданиями. Это так, об этом говорили не раз. И вот вопрос: как рожденные под этим темным знаком могут преуменьшить опасности и душевные изъяны, дарованные их судьбой?
Я расскажу вам. Ведь я тоже родилась под знаком Скорпиона и много лет страдала от ощущения того, что путь мой пагубен и пролегает во прахе. Но есть эзотерические учения, раскрывающие иные стороны этого знака. Они хоть и не отменяют вовсе, но придают немного иной смысл роли этого Насекомого-полубога в нашей личности и жизненном укладе.
Мадам Блаватская в своей «Тайной доктрине» описывает те далекие времена, о которых говорится, что древним были известны лишь десять знаков. Но это относилось только к профанам. Посвященные же всегда знали о двенадцати. Ибо с тех давних пор, когда человечество впервые разделилось на два пола, знак Скорпиона также разделился на два: Скорпиона и Деву, и в тайной доктрине они неразрывно связаны – темный и светлый образы друг друга. Вы возразите, что при таком раздвоении все равно получается одиннадцать знаков. Но есть еще один, совершенно тайный знак. Для профанов, чтобы его обозначить, греки позднейшей эпохи придумали знак Весов – единственный рукотворный, неживой в зодиаке. Сокровенное имя последнего знака я раскрывать не буду. Однако скажу, что для нас, темных Скорпионов, надежда в том, что мы породнимся с чистым светом Девы. Мы связаны, как связаны инь и ян, и одно постоянно рождает другое.
Был в Древнем Египте великий царь по имени Селек, Скорпион, а женская форма Селкет: это имя богини – покровительницы белых колдуний, целительниц той цивилизации. Не случайно я родилась в Египте и носила фамилию Селкетт. Дважды избирали меня богиней Скорпионов. Мы, Скорпионы, – толкователи: наш знак наиболее тесно связан с мистицизмом, интуицией и оккультизмом, сферой могущественного женского разума. Правда, Скорпион также всегда был связан с губительной стороной мужской сексуальности. Форма этого существа, его яд, истекающий из хвоста, служат достаточным напоминанием об этом. Но в мифологии он часто символизирует разрушительность, подчиненную женской силе и мудрости.
Богиня-девственница Артемида послала скорпиона убить охотника Ориона, который вторгся в ее заповедную рощу. Затем она превратила того и другого в созвездия, и Скорпион вечно преследует Охотника на небесных равнинах. Когда Сет-разрушитель зарезал и расчленил Осириса, богиня Исида бежала, и сопровождали ее семь скорпионов… Святой Иоанн называл скорпионами опасные секты, но он не знал их эзотерического значения…
Ник Шайтон отвлекся: не сказать ли жене вице-канцлера, что скорпион – это не насекомое, а паукообразное? Потом шепотом предложил Мэгги Крингл пойти домой. Мэгги заупрямилась. Она сказала, что хочет гороскоп, и они дождались конца лекции. Леди Вейннобел села за свой столик. Слушатели не решались подойти, но и уходить не хотели. И вот к столу подошла Мэгги и попросила составить гороскоп. Леди Вейннобел сказала, что ей придется обратиться к ней в частном порядке: нужно будет записать множество подробностей с точными датами и даже часами.
– Вы, конечно же, Рыбы, – сказала она ей с непререкаемой уверенностью.
– Я… – ответила Мэгги. – Откуда вы знаете?
– В вашем характере чувствуется переменчивость, лабильность. Весенняя мечтательность во взгляде. Мягкость. Отзывчивость. И ваша просвечивающая одежда – тоже для Рыб очень естественно.
– А я? – поинтересовался Ник. К этому моменту он уже закипал, ему хотелось вырваться из этой затхлости. – А я кто?
– Вы спрашиваете резко, а смотрите пристально. Вы – Стрелец.
– А вот и нет. Я такой же, как вы, я Скорпион.
– Едва ли я ошиблась. Когда вы родились?
– Двадцать третьего ноября. Значит, Скорпион.
– Нет. На самой грани, но вы – Стрелец. Разумеется, под сильным влиянием Скорпиона, поскольку вы на самом стыке. У вас получится интересный гороскоп. У вас тяжелая животная натура лошади, послушная и покладистая, а голова и руки охотника-воина, которые наносят страшный удар – особенно страшный, особенно коварный из-за соседства со Скорпионом и его тонкого жала. Опасная комбинация: животная страсть и человеческие хитроумные чаяния. Да вы, наверно, и сами знаете.
Ник всегда воображал своих ленивых подопечных из Студенческого профсоюза лошадьми с карикатур Дэвида Лоу, тяжелыми и неуклюжими. Он язвительно улыбнулся:
– Добьюсь я в своих чаяниях успеха?
– Я не предсказываю будущее. И я не знаю – потому что, пожалуй, вы и сами не знаете, – каковы ваши чаяния. Но, узнав о них, вы станете грозным. Я угадываю характер. Я не предсказываю события.
Какая-то многозначительная кокетливость преобразила тяжелое бледное лицо: она видела меня в кабинете вице-канцлера, подумал Ник, она со мной играет. Он внезапно почувствовал угрозу.
– До свидания, – произнесла леди Вейннобел, не успел он и рта раскрыть.
Легкое жужжание ознаменовало конец записи Аврама Сниткина. Чтобы скрыть его, он негромко кашлянул. Ник удалился, уводя за собой Мэгги.