Семья готовилась к Рождеству: наряжали кустистую густую ель с редкими шишками, еще пахнущую смолой и живицей. Украшали, как повелось с недавних пор, золотыми проволочными шестигранниками и многогранниками, которые Маркус сделал для Стефани. Собралось много народу: Билл и Уинифред, дети Стефани Уилл и Мэри, Фредерика и Лео, а также только что приехавший Дэниел. Гостили у них и Агата с Саскией, в тот год решившие съездить во Фрейгарт. Под влиянием последнего разговора с Винсентом Ходжкиссом Маркус в дополнение к традиционным украшениям смастерил новые. То были золотые и серебряные спирали, абстрактные закрученные конусы, ангелы Фибоначчи. Он намотал вокруг дерева большую змеящуюся спираль, отмеряя равные интервалы. Уилл развесил фонарики – красные, синие, зеленые, белые – развесил произвольно, вторгаясь в порядок Маркуса. Он громко напевал «Люси в небесах с бриллиантами». Фредерика сказала Агате, что никогда бы не поверила, что ее отец будет жить в доме, где с чердака слышится поп-музыка, раз за разом, снова и снова. Агата заметила, что слышала, как сам Билл напевал «Элинор Ригби»:

– Там стихи хорошие.

– Думаешь, он заметил? – пожала плечами Фредерика.

Уиллу было четырнадцать, он пел, чтобы не надо было говорить. Грузный и смуглый в отца. Мэри, которой было двенадцать, солировала в церкви на рождественской службе. Тогда был первый день ее первых месячных, которые, вслед за девочками из школы, она называла «проклятием». Часто она уединялась и со странным благоговением смотрела на красные пятна крови на мягкой белой глади прокладки. Пачку прокладок купила сама, не сказав ничего Уинифред – бабушке пусть и любящей, но уже слишком далекой от этих женских дел. Ничего не сказала и школьным подругам, хотя как бы между прочим все это обсуждали. Событие было личное, и необычное, и радостное. Все же она хотела с кем-то поделиться: подумала о Фредерике, но раздумала. Не очень она отзывчивая, с ней не посекретничаешь. И Мэри решила рассказать все Агате Монд, тихой и доброй и к тому же немногословной и скрытной. Мокрые красные пятна вызывали смутные воспоминания о Белоснежке: ее мать увидела три капли крови на снегу и родила дочь с красными как кровь губами, черными как уголь волосами и белой как снег кожей, а потом умерла. Ее собственная мать была по неосторожности убита холодильником, и Мэри наказала ее полным забвением. Она напевала «Средь зимы студеной» Кристины Россетти[62]. Пела обо всем белом: о снеге, о груди, полной молока, об агнце. У нее самой грудь начинала оформляться, что вызывало беспокойство. Да, она поговорит с Агатой. Надо без обиняков расспросить, что делать, что нормально, а что – нет.

Позже Агата рассказала Фредерике, что Мэри ей доверилась.

– Она из везунчиков. Прекрасно выглядит, нет пятен, нет судорог, и чувствует все правильно. Просто взяла и повзрослела.

– Точно? По ней и не скажешь.

– Да что ты. Это уже зрелая деловая барышня.

– Какое же я чудовище, Агата! Ведь она должна была с этим пойти ко мне. Не к тебе. Но я…

В пору рождественских праздников мертвые оживают вполне явственно. Милая и жуткая, Стефани мерцала в теле Фредерики.

Агата говорила, не совсем искренне, что «проклятие» – это обряд посвящения, что правильно было обратиться не к кому-то из родственников. Ведь и она знает, что Фредерика для этого не годится.

Фредерика думала было объяснить Агате, что все собрание – это не семья – или недосемья – незавершенные фигуры, как две стороны квадрата или один из фантастических кубов Ричарда Грегори, подвешенных на проволоке, у которых, как оказалось, очень необычные свойства. Но ничего говорить она не стала, потому что неизбежно всплыла бы тема отсутствующего, безымянного, неизвестного отца Саскии. В большей степени, чем какой-либо другой ребенок, Саския казалась продуктом партеногенеза.

Все детство Фредерики Билл Поттер яростно нападал на идею Непорочного зачатия. Прикажете верить, кричал он, святошам-недотрогам, которым невыносима даже мысль о здоровых человеческих телах и которые придумывают побрехушку о чистой и нетронутой деве с прекрасным благоуханным чревом, покладистом рогоносце-муже и Боговоплощении на скорую руку. «Слово стало Плотью», – рычал он, да только миленькой девичьей плотью, а не настоящей, страстной и грубой. Ну и воображение было у них, святош этих! Фредерика хотела только одного – чтобы он поскорее умолк, и поспешно соглашалась. Выходя к ужину в канун Рождества и услышав раскаты его голоса, она решила, что это опять его ежегодная акция протеста. Но все обстояло не так. Он проверял собравшихся детей – Лео и Саскию, Уильяма и Мэри – на знание Библии и остался недоволен. Они знали про вола и осла, но об избиении младенцев не слышали. Знали об ангелах, поющих пастухам, но слыхом не слыхивали о Люцифере и его падении. Билл произносил нараспев пророчества Исаии о Мессии, а они только хлопали глазами. Он декламировал:

Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их.

И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому.

И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи.

Не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ве́дением Господа, как воды наполняют море.

Дети хлопали глазами.

– Не знают больше Библию, – сетовал Билл.

– Вот уж не предполагал, что вам до этого есть дело, – заметил Дэниел.

– А как читать Мильтона, Лоуренса, Диккенса, Джордж Элиот?

– Но Библия не для этого писалась. Если она больше не нужна, то все придется переосмыслять. Священное Писание – не литература. Если каноник Холли прав и Бог и правда умер, нам предстоит демонтировать все мифы, в том числе литературные. Я уже об этом размышлял.

Спорить ему в радость, подумал Билл.

– Но нельзя же все вот так разом – и упразднить.

– Ну почему? В этом смысл революции.

– Какая еще революция?

– Студенты выступают. Говорят о Новом мире. Но он непредставим, пока мы не выпутаемся из пут омертвевшего прошлого. И вы, и я.

Дэниел смотрел на тестя с мрачной ухмылкой. С годами некогда рыжая шевелюра Билла стала пепельно-серебристой, а крутой нрав смягчился. В ответ он тоже улыбнулся – невесело.

Когда стемнело, все отправились в церковь слушать рождественские песни. Билл надел куртку с шерстяной подкладкой.

Фредерика в недоумении воскликнула:

– Как? Ты тоже идешь? Ты же никогда…

– Запрещаешь?

– Нет. Просто наблюдение. Нельзя?

– Хочу послушать, как внучка поет «В середине зимы» Кристины Россетти. А то вот Дэниел говорит, что скоро старому миру конец.

– Я не пророчествовал. Только сказал что думаю.

– Так, а что действительно происходит – не скажешь?

– Нет. – В тот вечер он надел пасторский воротничок как символ – символ чего, он и сам не знал. – Я, в конце концов, просто человек. Просто священнослужитель.

– Скажите еще, что рады видеть меня в этой пастве.

– Не знаю. Вы как будто диверсант. Но что мы все вместе послушаем Мэри, я рад.

Поттеры гуськом вошли в церковь Святого Кутберта. Фредерика всю дорогу держала Лео за руку, даром что он уже взрослый. Агата и Саския – еще одно неполное семейство. Лео получил от отца здоровенный сверток, который он привез с собой, но, не вскрывая, положил под елку. Уилл шел рядом не с отцом, а с Уинифред. Билл и Дэниел держались вместе. Мэри уже находилась в ризнице вместе с хором. Церковь была украшена остролистом и плющом, сосновыми и еловыми ветками, золотыми шарами и серебряными звездочками. Старый добрый, с детства знакомый запах листвы, свечей, налившегося теплом камня.

Паства собралась обширная. В этом году добавилась делегация из Дан-Вейл-Холла – англиканцы из числа Слышащих: Гидеон и Клеменси, каноник Холли в длинном черном и мохнатом пальто, Руфь с выводком – трое детей Люси Нигби в вязаных шапочках, младшая с розовой повязкой на глазу, и трое других. У Гидеона и Клеменси тоже было четверо, всем уже за двадцать, но они не приехали. Впрочем, заметить это мог только Дэниел, так как только он и знал их в лицо. На Гидеоне и Холли тоже были пастырские воротнички. На Гидеоне была дубленка, в которую облачил его Заг на праздновании солнцестояния, – вышитые на коже и шерсти золотое солнце и цветы. На Клеменси было пальто – широкое, свободное, из черного бархата. Злая королева из сказки про Белоснежку, подумала Фредерика, по крайней мере, если смотреть сзади. Была на ней и черная бархатная шапочка с красной кисточкой. Все в церкви украдкой посматривали на прибывших из Дан-Вейл-Холла. Про тамошних обитателей что только не рассказывали.

Позже появилась Жаклин. В прошлом году она была вместе с Поттерами. В этом – одна, вид у нее был изможденный. Она молитвенно склонила непокрытую голову, подняла глаза и увидела Руфь, а та, узнав старую подругу, просияла улыбкой, тут же преобразившей ее хмурое личико.

Вошел хор. Раздался звук органа. Саския громко заметила, что они как ангелочки – такими они и были: накрахмаленные белые балахоны струились и колыхались. Каждый нес свечу, которую потом ставил на стеклянный подсвечник. Хористы были всех возрастов: мамы, тетушки, отставные священнослужители, а еще прыщавые подростки, дети и почти уже не дети, как Мэри. У всех – и у нее – шея поверх белого воротничка с рюшами была повязана алой лентой. Фредерике пришел в голову образ гильотины, Дэниел вспомнил жертвенных агнцев и со скорбью посмотрел на дочь, на ее серьезное круглое личико, светло-рыжие волосы, легкие, выверенные движения, а потом понял, что скорбит он по Стефани, которая незримой тенью витала вокруг дочери. То же очертание век, тот же изгиб шеи с пульсирующей жилкой, щечка, озолотившаяся в свете пламени. Он стряхнул с себя эти видения. Мэри – это Мэри, и вот она – живая и здоровая. И он, Дэниел, тоже пока более-менее жив. А вот облизнула губы – готовится петь.

Начали с «Остролиста и плюща»:

Мэри пела партию сопрано. Ее голосок поднимался по каменным стенам, ввысь, а затем спускался – будто каменное здание дышало. Огоньки свечей плясали и мигали. Тень Мэри призрачно колыхалась по каменной стене, хотя сама она стояла недвижно, пламя же не унималось. Затем запели «Трех волхвов». Дэниел себе под нос промурчал куплет про смирну.

Священник, больше похожий на фермера, попросил директрису фрейгартской школы мисс Годден прочесть начало Послания к евреям. Читала она хорошо, помня заповеди архиепископа Кранмера, внятно и ровным голосом – о таинстве, бесконечности и со-вечном ему Богочеловеке, которому, согласно апостолу Павлу, и ангелы поклоняются.

Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил. Сей, будучи сияние славы и образ ипостаси Его и держа все словом силы Своей, совершив Собою очищение грехов наших, воссел одесную престола величия на высоте, будучи столько превосходнее Ангелов, сколько славнейшее пред ними наследовал имя. Ибо кому когда из Ангелов сказал Бог: Ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя? И еще: Я буду Ему Отцем, и Он будет Мне Сыном? Также, когда вводит Первородного во вселенную, говорит: и да поклонятся Ему все Ангелы Божии. Об Ангелах сказано: Ты творишь Ангелами Своими духов и служителями Своими пламенеющий огонь…

Фредерика всегда была неравнодушна к ангелам. Она подняла глаза к сводам церкви: оттуда глядели на нее маленькие каменные пернатые существа. Огромные, невероятные, скользящие по воздуху полулюди-полуптицы на пороге земного бытия. Она перевела взгляд на Агату, которая придумала ужасных свистал из «Бегства на Север» – да, ее ум пребывает в мире живых метафор, мире мифа и сказки, а она, Фредерика, только все сшивает, латает дыры, но швы все равно видны.

Мисс Годден продолжала:

В начале Ты, Господи, основал землю, и небеса – дело рук Твоих; они погибнут, а Ты пребываешь; и все обветшают, как риза, и, как одежду, свернешь их, и изменятся; но Ты тот же, и лета Твои не кончатся.

Вести ангельской внемли…

Во плоти Сам Бог явился,

Образ взяв раба, смирился.

Дэниел пел, наслаждаясь самим звуком. Позади слышался чарующий голос Гидеона, становившийся все громче и отчетливее, а еще чуть дальше – тихий, скрипучий, непривычно хриплый голос Билла Поттера: Билл Поттер поет гимн Чарльза Уэсли во Фрейгартской церкви!

Приходской священник возвестил, что всем присутствующим выпала большая удача: сегодня среди нас находится видный и даже, не побоюсь этого слова, знаменитый каноник Адельберт Холли, один из самых деятельных и передовых богословов новой формации. Каноник Холли любезно согласился выступить по столь радостному поводу. Он расскажет о значении Воплощения в годину сомнений и тревог. Он покажет, что все меняется лишь для того, чтобы сохранилась твердость и необоримость.

Выходя к кафедре, каноник Холли проскрипел мимо Дэниела, сидящего возле самого прохода. Пахнуло всеми годами, месяцами, неделями, днями и часами выдыхаемого и застоявшегося табачного дыма. На канонике Холли – как на Дэниеле, да и на Гидеоне – был пастырский воротничок. Белесые волосы развевались как у хиппи, а во всей прическе было что-то от библейских патриархов или даже ангелов. Для начала он не без помпезности подтвердил: да, он прославился истолкованием восторженного принятия новой богословской доктрины – доктрины «смерти Бога». Которая по сути своей парадоксальна. Но разве сама теология, «слова о Боге», «теория», «предание», «логос человека о Боге», не есть также парадокс?

Он сгорбился над кафедрой так, что белесая голова оказалась прямо между черных плеч, и добродушно произнес:

– Вижу-вижу, думаете, вот сейчас старичок заладит на час-другой и так мы и не доберемся до рождественских пирожков. Вовсе нет. Слащавых банальностей вы не услышите – что, мол, надо творить добро, не быть заблудшими овечками и все в таком духе – нет, только по существу. Мы в Божьем доме, что был построен для Бога, дабы в стенах его жили Вера, Надежда, да и Любовь, дабы стал он для них пристанищем… Но где же Бог? Где встречаемся мы с Ним в делах насущных, в час молитвы, посреди недавних ужасов неискупленной истории? Где искать нам Его?.. Богословы отмечают, что Бог постепенно отдаляется от дел земных. Вот глубокоуважаемая дама нам читала о том, как Бог напрямую общался с Авраамом, с Моисеем, а потом послал ангелов, которые являлись людям, и пророков, и их устами Он говорил гласом трубным, огненным. Но Его больше нет среди нас. Он ушел. Ницше, возвестив Его смерть, выразил то, что люди уже осознали, и именно поэтому слова Ницше взволновали столь многих.

Адельберт Холли расплылся в благостной улыбке, но его лучезарный лик портили пожелтевшие зубы и обвислые щеки: приметы смертности. В момент Вочеловечивания, продолжал он, Вечный и Неизменный Бог опустошил себя – по-гречески это называется кеносис, – умалил свою бесконечность, которая вне времени, и влил ее в бренную плоть. Когда Бог вочеловечился, вневременное вошло в историю. Бесконечное стало конечным. Окружность вытянулась прямой стрелой. То, что не имело начала и конца, зачалось и стало младенцем, с полной крови пуповиной, с губами, вслепую ищущими молока, и молоку и крови было назначено сопровождать начало и конец всякого человека, страдающего и в конце концов умирающего. Некоторые считают, что идея «смерти Бога» в том, что все смертные должны научиться жить в этом мире, не предвкушая Рая и не боясь Ада, преодолевая ад земной, который в разной мере ведом каждому. Но я говорю вам, провозглашал каноник Холли, что, когда Бог умер как Бог и стал Человеком, Он вошел в Историю, и радость от таинства Его рождения воспроизводится ежедневно в историческом времени, как и, конечно же, печаль от таинства Его смерти, ставшей бесконечно конечной.

Он блаженно улыбнулся. Фредерика мысленно ощетинилась. Рассуждения почти последовательные, но то-то и оно, что почти: было тут что-то от игры со словами. Однако каноник, кажется, видит в них смысл. Какой? Она нахмурилась.

Рождественский концерт продолжился. Свечи, догорая в стеклянных цилиндрах, мерцали все неистовее. Вот и Мэри встает, чтобы спеть «Средь зимы студеной»: остальные погасили свечи, и теперь свет идет только от вертепа, стоящего на пересечении центрального и поперечного проходов. Поет высоко и чисто. Фредерика, музыкальностью не отличавшаяся, звук слышала, но смысл улавливала только в словах – впрочем, заметила, что исполнение придает словам легкость, воздушность.

Прекрасные стихи. Прямое – без оговорок и вывертов – изображение всех осязаемых элементов: снега, воды, льда, камня, а к ним в придачу еще и определение – «студеная». Вьюга застенала, как человек, а вот и женщина с сыном. Стенает земная твердь. А дальше – бесконечность.

Какая красота, какая словесная рачительность, думала Фредерика, строки летят одна за одной. Миру Его не снести, мир отцветет.

Голос Мэри становился все ласковее, воспевая ангелов, девичий поцелуй, пастуха и агнца, проникал в самое сердце. Отец видел, как трепещет ее голос в горле, в движении губ, в блеске зубов, как качает она своей прекрасной головкой в такт ритму, как колышутся густые рыже-золотистые волосы в свете единственной горящей свечи. Рядом с ним Билл Поттер невесело кашлял, подавляя подступающую в пересохшей гортани мокроту. Стефани Поттер среди живых больше нет, но жизнь, дарованная этим старым брюзгой, горит в этой девочке, смешалась с его собственной, пришедшей от его сварливой матушки и отца, которого Дэниел не знал; и вот она, вспыхнувшая среди тьмы, поет о молоке, руне, снеге.

Почему он назвал ее Мэри? Имя бесхитростное, но с историей. Со смущением он вспомнил слова Адельберта Холли о том, что Бог низверг себя с небес. Билл снова откашлялся, и Дэниел подумал, что из этого каменного здания Бог тоже тихо вышел. Только поэтому старик и чувствует, что может переступить его порог: живая сила, которая некогда удерживала камни вместе – «сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая», – сверкнула и погасла.

Мэри пропела: «Свое сердце отда-а-ай». И, наклонившись, задула свечу, так что лицо ее окутали завитки пахнущего воском дыма.

Дэниел услышал биение собственного сердца. Тук, тук, тук – раздавалось в ушах. Кровь перекачивается. Вот она есть, а завтра все закончится.

Билл снова откашлялся.

– Прямо ангел, – сказал он.

– А? – басовито переспросил Дэниел.

– Поет как ангел Мэри наша.

– Верно. Так и есть.

– Это не от Поттеров. Нам медведь на ухо наступил.

Потом все собрались вокруг вертепа поесть рождественских пирожков с мясом. Вертеп был в двух цветах – белое с золотом. Фигурки итальянские, крупные, из глянцевого белого фарфора – в стиле работ делла Роббиа[65]. Ясли из настоящей соломы и дерева. Фигурки белые, гладкие. Богоматерь в белом платке, степенный вол, лохматый осел – все белоснежные, как и пухленький младенец в яслях из палочек. Как положено, чуть в стороне, как бы случайный гость: озадаченный, со сложенными глянцевыми руками и белоснежной бородой. У колыбели прилег белый ягненок, а на соломенной кровле белые голуби. Другой цвет – золото. Над стропилами повисли вокруг огромной звезды из золотой мишуры золотые ангелы. Золотые яблоки из набивного шелка, золотые остролист и плющ – сложенные в кучу там, где следовало бы, будь это сцена, находиться софитам. Вокруг яблок и листьев – свечи в стеклянных подсвечниках.

– Симпатично, – сказала Саския.

Переодевшись, прибежала запыхавшаяся Мэри. Гидеон и Клеменси не преминули похвалить и поздравить ее. Уилл вместе с дедом стоял в стороне, в тени. Гидеон, прихлебывая горячий пунш, заговорил о том, что в Дан-Вейл-Холле зарождается новая общность людей, что дух поднимается как на дрожжах, энергия – как куры и индюки – рвется на волю.

– О, как они потягиваются и суетятся. Пытаются распушить перья. Ты долго этого ждал, мечтал сделать вот так, а оказывается на самом деле…

– Немного пуха на шее у бедняжек отрастает, – заметила Руфь.

Гидеон погладил длинную змеящуюся золотую косу, которую она – далеко не девочка – отпустила.

– И у всех есть ощущение, что получится нечто вроде древнего монастыря, духовной обители, где подвизаются созерцатели истины, иные же приходят отдохнуть, восстановить силы, сбежать от мирской суеты, а третьи, оказавшиеся на перепутье, могут взглянуть на то, как все может быть… Мы планируем проводить дни открытых дверей для детей, рассказывать истории – этим займется Руфь, – устраивать дни молитвы, дни пения, танцев…

Жаклин Уинуор спросила, как поживают собственные дети Гидеона и Клеменси. Фредерика, отчасти все еще под впечатлением от строгой точности слов Россетти и голоса Мэри, отчасти жаждущая вернуться домой, взглянула на Жаклин рассеянно. При случайной встрече и не узнала бы. Некогда крепкая, как каштановый орех, девица ссохлась, съежилась, губы почти запали. Что ж, ей к лицу. Личина сброшена, вылез наружу интеллект.

Гидеон ответил, что с детьми все хорошо, очень хорошо, они прокладывают в этом мире свои пути, спотыкаются, падают, набивают шишки, но идут дальше – как все дети.

– Джереми сейчас в Индии, совершает духовное паломничество. Таня работает в замечательной группе творческих людей, продающих необычную одежду на Карнаби-стрит. Дейзи учится на социального работника – она смуглая, и она чувствует, что должна работать с такими же. Доминик живет среди бездомных, с теми, кто живет на пособие, решил разделить их участь и образ жизни. Он ищет, ищет. Мне жаль, конечно, что они никак не найдут свое место в жизни и не остепенятся; это потому, что я старый неисправимый мещанин. Но их мужество меня восхищает. Так и знайте.

Клеменси Фаррар посмотрела на Дэниела и отвела взгляд. Уж Дэниел-то знал, что Доминика не раз арестовывали за скупку, знала и она. А вот что знал Дэниел, но не она – что Таня от увлечения смесью конопли и ЛСД тупеет и тупеет. Но что знала она, а не Дэниел – что они не получали вестей от Джереми уже два года и не ведали, жив он или мертв. Она сожгла письмо сына, где он писал, что надеется обрести покой, а значит, не собирается возвращаться, и, пока он в поиске, ему необходимо разорвать все связи. Бесстрастно глядела она на белую фарфоровую Богоматерь и белого бутуза. Она знала, что Дэниел знает: Дейзи, черная девочка с белым именем, отказалась от приемных родителей, переехала в черный район, где всем лгала о своем происхождении и воспитании.

Гидеон снова погладил золотую змеистую косу Руфи, тепло поприветствовал Жаклин, которая была у него в Группе церковной молодежи, а Дэниел тогда служил вместе с ним.

– Обязательно приходи, тебе надо познакомиться со Слышащими, Жаклин. Руфи будет очень-очень рада тебя видеть. Да и все мы.

От объятий Жаклин уклонилась.

– Приезжай, пожалуйста, – подтвердила Руфь. – Послушала бы ты Джошуа Маковена. Необыкновенный человек. Самый… Ты не представляешь. Его надо видеть…

Исступленное бледное лицо, надрывный голос.

– Может, приеду, – отозвалась Жаклин.

– И Дэниел. И Маркус. Всем обязательно надо приехать, – не унималась Руфь. – И увидеть, что́ мы уже сделали, как все изменилось, как все реально, как ново!

Жаклин ответила, что проводит трудоемкий эксперимент в одиночку.

– И ты тоже приезжай, – сказала Руфь Мэри. – Мы часто поем. А у тебя такой чудесный голос, все были бы в восторге. Все-все.

Она прижалась к плечу Гидеона и всем улыбнулась.

Потом они это вспоминали.

На следующее утро под елкой среди подарков лежали две одинаковые книги для Лео и Саскии: подарки Агаты. Саския нашла книгу первой, а Лео сидел в ворохе оберточной бумаги и рассматривал подарок отца – громадный заводной танк с пушками, которые мигали, дымили и с воем пускали пульки. Саския невозмутимо открыла книгу. Это было «Бегство на Север» из пробного тиража, книга выходила в новом году. Броская суперобложка, в основном в черно-белых тонах, с вкраплениями малинового и алого. Заглавие малиновыми буквами пересекало строй заснеженных башен или горных пиков, на вершинах которых на фоне багрового неба виднелись силуэты черных петушков. Группа путешественников стояла у тернового куста слева внизу, а в центре, расправив белые крылья, парили свисталы с птичьими шеями, женскими лицами и человечьими волосами. Саския взвизгнула и прижала книгу к груди.

– Там посвящение есть, – сказала Агата.

Саския прочитала: «Для Саскии и Лео, которые слушали эту историю. С любовью».

Лео поднял глаза от танка.

– У тебя тоже есть, – деловито произнесла Саския. – У тебя тоже есть такая. Посвящается нам.

Лео прополз среди упаковочной бумаги и нашел свой пакет. Развязал ленточку, снял обертку. Рассмотрел обложку, прочел посвящение. Саския обняла маму:

– Я не знала, я ничего не знала.

– Было трудно сохранить все в тайне. – Агата держалась как ни в чем не бывало. Хранить тайны она умела.

– В печати все выглядит совсем по-другому, – сказала Саския.

Она наугад открыла книгу и прочитала:

– Что проку от твоей книжной мудрости? – сказал паж принцу.

– А вот увидим, – отвечал принц. – Книги – вещь не пустая: в них рассказано, как устроен мир. Просто меня дальше порога учебной комнаты не пускали. Но теперь все по-другому.

– Нам бы надо держаться вместе, – решила Доль Дрозди. – Если что, скажем, что мы одна семья, так будет труднее нас разоблачить. Скажем, что мы братья и сестра.

– Хорошая мысль, – согласился Артегалл.

– Не так-то это будет просто, – возразил Марк.

– Поживем – увидим, – отозвался Артегалл.

Все отметили, что Саскии выпал хороший отрывок. А вот раскрыл свою книгу и Лео, поднеся близко к лицу.

Кто увидит свистал, тому конец. Чего там: и услышать их опасность смертельная. Они летают, скользят по воздуху, словно серые тени, издают звук вроде свиста, пронзительный и такой тонкий, что, кажется, не всякое ухо расслышит.

Он захлопнул книгу. Подошел к Агате и поцеловал.

– Спасибо, – сказал он. – За посвящение.

Он держался напряженно, на раскрасневшемся лице сияли отблески разноцветных елочных огней. Быстро вышел из комнаты и осторожно закрыл за собой дверь. Напрягая слух, Фредерика услышала, как он крадучись поднимается по лестнице. Дэниел и Уинифред поздравляли Агату и разглядывали книгу Саскии, то и дело восклицая от изумления.

– Он ведь сейчас не читал. Он знал наизусть, – сказал Фредерике Билл.

– Стесняется признаться, что пока плохо читает. Как быть – ума не приложу. У него твой… наш характер. Самолюбивый. – На глазах у нее выступили слезы.

– Действовать нужно сейчас, иначе будет поздно. И лучше, чтобы этим занялась не ты, а кто-нибудь еще, по крайней мере поначалу. Давай я с ним поговорю. Может, обратиться к Маргарет Годден из фрейгартской школы? У нее весь первый класс к концу года читает. Потом ей сверху спустили распоряжение никого специально не подгонять, дескать, пусть каждый учится в своем темпе. Но так ничего не добьешься.

Фредерика смотрела на него в упор. Слезы вот-вот хлынут ручьем.

– Раз сама его учишь, плакать нечего. Давай я попробую. Времени в праздники, конечно, не много. Но хотя бы начну. У меня нрав поменялся. Теперь я само терпение. Да я и всегда был хорошим учителем. А еще, Фредерика, он похож на меня. Мне поначалу тоже трудно было…

– Тебе?

– Да. И этим фокусом я тоже пользовался. Читал наизусть. По его глазам я все понял.

Фредерика так и не узнала всего, что ее отец сказал ее сыну. Услышала начало разговора, голос Билла – разумный, спокойный, взрослый, мужской, – и незаметно ушла. Позже она увидела, как они вместе шли в деревню – приземистые, крепкие, один разгорающийся, другой затухающий. Направлялись они к Маргарет Годден, директрисе фрейгартской школы, которая спустя какое-то время представила Фредерике свой профессиональный диагноз в отношении Лео. Возвращался он вприпрыжку. И затем они с дедом закрылись в кабинете Билла. Она расслышала голос сына, он произносил простейшие звуки. «Змей (й)ест (й)яблоко». «Женщина и мужч(щ)ина» сидят под «де-ре(и) – вом». На дереве змей. На дереве яблоко.

В вашем случае, сообщила мисс Годден, начинать надо со звуков. Серьезной дислексии у вашего сына нет: он просто не соотносит написанное и произнесенное, но память фиксирует буквы и формы как следует. Мальчика нужно научить анализировать звучание букв, ведь, похоже, его учили читать «методом целых слов». Ему нужны – как и многим из нас – жесткие структуры мышления, в которые он мог бы встраивать собственные открытия и придумки. Большинству из нас для этого достаточно знания алфавита, пусть бездумного, и возможных способов звучания букв. Так, всем нам помогает знание таблицы умножения, ее зубрежка – как визуально, так и на слух. Не стоит ожидать, подобно многим нынешним учителям, что дети сами откроют для себя умножение и деление или составят свой собственный уникальный алфавит. Зубрежка – это не род пытки, не подавление чего бы то ни было. Это инструмент. А еще она может быть в удовольствие. А в случае с таким ребенком, как ваш сын, у которого память устроена на свой лад, она даже необходимость. И не нужно превращать средство в цель. Алфавит учат не для того, чтобы просто его знать, а для того, чтобы им пользоваться. Но от знаний человек получает удовольствие. Как от перспективы в живописи, как от умения держаться в воде на плаву.

Мисс Годден – высокая, с пышной, похожей на белую шерсть, шевелюрой. На ней было прямое длинное платье из шерсти хвойного цвета. Лицо вместе и строгое, и доброе. Она принесла коробку с карточками для чтения, которые собственноручно сделала для таких детей, как Лео: на них были не только мамы и рамы, дома и машины, но много любопытных слов, рифм и рассказов о приключениях. Были на них и звуковые игры. «Грус(т)но сверс(т)никам на пас(т)бище». Коробку она оставила Биллу. И вот дед и внук закрылись в кабинете и вместе скандировали. Потом Фредерика услышала, как на лестнице Лео напевает. «Для маленького мишки мамаша шьет штанишки. Так спешила, что не дошила».

Билл сообщил Фредерике, что Лео делает колоссальные успехи. Все у него в голове начало сходиться. Фредерика разрыдалась.

– Ты что? Маргарет Годден говорит, что он справится. Научится. Наверстает.

– Через полторы недели мы возвращаемся в Лондон. И он опять пойдет в эту свою школу.

– А не хочешь ненадолго оставить его здесь? – предложил Билл. – Во фрейгартской школе ему понравится. Ему подойдет. А еще здесь Уилл и Мэри…

– Не могу.

– Подумай. Не навсегда же. На семестр, но как все поменяется! В его возрасте мальчишки уезжают учиться в интернатах.

Фредерика рыдала так, словно сама была ребенком, которому предстоит разлука с родителями. Билл неловко положил руку ей на трясущееся плечо:

– Ты мой ребенок. О тебе я тоже беспокоюсь. Поступай, как считаешь нужным.

– А что мне считать нужным? – с отчаянием спросила Фредерика.

Лео вошел и уставился на нее. Его мать никогда не плакала. Он расправил плечи и вопросительно посмотрел на Билла:

– Что случилось?

– Да ничего. Правда. Я тут с ней сам. А ты беги по своим делам. Я тебя не прогоняю, но все нормально. Я с ней сам.

Они обменялись проницательным, оценивающим взглядом. Лео ушел. Фредерика вытерла глаза и шмыгнула носом.

– Смышленый парнишка, – сказал Билл. – Все быстро схватывает. И мудр не по годам.

– Не от хорошей жизни.

– Ну вот опять. Не плачь ты. Разберемся.

Вернулся, проведя Рождество с родителями в Уэлин-Гарден-Сити, Джон Оттокар. Пол-Заг не поехал, остался со Слышащими. Радостно выкрикивая: «Джон О, Джон О, Джон О вернулся!» – Лео встретил гостя у дверей и прыгнул к нему в объятия. Билл и Уинифред приняли гостя радушно. Агаты и Саскии не было: Агата собралась к коллегам в университетский городок. После чая Билл забрал Лео на упражнения по чтению.

– Я читаю материалы, которые дедушка и мисс Годден сделали специально для меня… – рассказал Лео Джону. – А началось все со сказки Агаты. Ее напечатали. Я тебе покажу, я ее читаю…

– Так и светится от радости, – сказал Джон Фредерике, когда они остались одни.

Он обнял ее и поцеловал в макушку. Коснулся спины. От удовольствия по телу пробежала дрожь.

– А ты? Как провела Рождество?

Фредерика ответила, что получилось как-то странно. Рассказала многое, но не все, поделилась мыслями об их странных неполных семьях, матерях-одиночках, бабушках, дедушках и внуках, одиноком Дэниеле. Сдержанно посмеялась над Иосифом и ребенком, который был не от него, ангелами, волом и ослом. Рассказала об удивительном союзе мисс Годден, Билла Поттера и Лео с их специальной программой обучения чтению. О Стефани говорить не стала. Да, а еще Билл предложил – всерьез ли? – оставить Лео у них на семестр. Смысл, кажется, в этом есть. Но соглашаться ли, она не знает. В конце концов, за странную жизнь своего сына ответственна только она. Смышленые пальцы Джона Оттокара массировали ей затылок, благодарно наливавшийся колючим теплом. Спросила, как прошло Рождество у Джона.

Да так себе. Он был там только родным для галочки. Родители волновались за Пола. Боялись, что он стал наркоманом. Про то, какую жизнь он избрал, ничего не знали.

– Я же был только отсветом его отсутствия. Как и всегда. Был с ними и не был. Ведь я был только я. А один сын для них – это полсына.

– Нет, правда?

– Правда-правда.

И он снова заговорил об успехах Лео. Его ум – это лабиринт зеркал, сказала Фредерика, он как будто где-то научился письму наоборот. Ему, продолжала она, будет здесь хорошо. А Лондон не для него, не для таких эмоционально неустойчивых детей. Сейчас она за эту мысль ухватилась, и все остальное отошло на второй план.

– Что же, все, похоже, идет к тому, что нам надо пожениться, – заметил Джон. – Ты найдешь тут работу – например, в университете. Лео будет ходить в школу. И заживем как настоящая семья: мужчина, женщина, ребенок – хотя бы один сын, – добавил он, улыбнувшись робко, нервно и бесцветно.

– А про меня ты подумал? – ощетинилась Фредерика.

– Милая, ну сама посуди. Ты сама сказала, что не хочешь, чтобы он жил в большом городе. Вы здесь, я тоже здесь. Вокруг природа, свежий воздух, но и кипящий жизнью университет.

– А моя жизнь?

– Нет, я не хочу сказать, что в твоей жизни должны быть только мы с Лео. Ты ведь можешь заниматься чем-то, да много чем, где угодно. Ты прекрасный преподаватель и можешь работать тут… Я прошу, потому что ты – самое прекрасное, что было у меня в жизни. И я очень хочу попробовать…

Он говорил ласково, волновался, но будто бы предвидел, что ничего не получится. И Фредерика почувствовала и отвращение к себе, и желание ранить.

– А Пол?

– Пол со Слышащими. У меня теперь своя жизнь.

– В которой буду я.

– Да.

Он держал ее в объятиях. Тело ее отвечало теплом, но ум оставался холодным, ясным, и никакой радости она не чувствовала.

– Тебе же не так важно мелькать на телеэкране. – Джон попытался изобразить простодушие.

– Это работа, – отрезала Фредерика. – Мне нравится.

«Нравится» – пустое словечко. Руки Джона постепенно двигались ниже. Она чувствовала, как внутри все сжимается, а в голове пустота. Привиделось: по пустоши, взявшись за руки, идут мужчина, женщина и мальчик. Вспомнила Найджела и его ярость. Она вышла за него замуж по зову тела. И вот теперь у нее есть Лео. Сможет она снова последовать этому зову ради нежности? Чего она хочет? Какая же она…

В этот момент раздался звонок в дверь. Жаклин Уинуор пришла предложить Дэниелу и Маркусу – и Джону, раз уж он там, и всем желающим – навестить Слышащих в Дан-Вейл-Холле. Посмотреть, как там Руфь. Если ехать, то лучше всем вместе. Дэниел знал, что она придет, вышел из своей комнаты и сказал, что готов. Пошел искать Маркуса. Тот, к его удивлению, тоже заявил, что ехать готов. Жаклин спросила Джона, не хочет ли он к ним присоединиться. Он посмотрел на Фредерику.

– Нет, я не поеду. Не люблю религию. Не люблю общины. Ты же знаешь, – сказала она Джону.

– Я тогда съезжу, посмотрю, как дела у Пола. Я обещал родителям. Жаклин права, вместе будет спокойнее.

– Они там не кусаются? – спросила Фредерика.

– Кто их знает, – отозвался Дэниел. – Всякое может случиться. Вот и посмотрим.

Фредерика на короткое время оказалась наедине с Жаклин. Вежливо поинтересовалась, как дела на работе, и в ответ выслушала неожиданно пространный рассказ о нейротрансмиттерах, аксонах, ионах кальция и сложности уравнений, из-за которой помощь Маркуса совершенно необходима. Всех подробностей она не восприняла, но подметила ноты воодушевления в резком голосе, озабоченное выражение осунувшегося лица. Жаклин – всегда миловидная и спокойная – теперь выглядела загнанной, раздраженной, нездоровой.

– Ты чем-то болела? – спросила Фредерика, когда Жаклин прервала рассказ.

Она поняла, что Фредерика не слушала, не понимала. Огонек в глазах угас.

– Были трудности. Сейчас все в порядке. Мне просто нужны конкретные результаты, – сказала Жаклин. Потом вежливо добавила: – Я видела тебя по Ящику. Здорово все придумано. Тебе наверняка нравится.

– Это заработок. Надо же зарабатывать.

Они смотрели друг на друга внимательно и выжидающе. Обе чувствовали в голове холодную пустоту, которую нужно оберегать, но которая и пугала. Жаклин собралась было рассказать Фредерике о выкидыше, о пережитых сумбуре и ужасе, но решила промолчать. На роль задушевной собеседницы Фредерика не подходила, даже в положении, когда обе пытались быть кем-то другим. Фредерике было неприятно от ощущения, что Жаклин знает, чего хочет, знает, что делает, – знает лучше, чем она сама. Да, неприятно, ведь она привыкла быть, по крайней мере, самой умной в компании, а Жаклин привыкла воспринимать как просто милую девицу, знакомую Маркуса. Ей бы сказать: как же тяжело тебе, увлеченной интеллектуалке, сражаться с собственной биологией! Но вместо этого предложила оживленно и как бы невзначай:

– А знаешь, приходи к нам на передачу, расскажешь всем о нейротрансмиттерах и тому подобном.

Жаклин возразила, что никто, наверное, ничего не поймет. Фредерика ощутила едва заметную колкость.

Наконец все собрались, взяли теплые куртки, шерстяные шапки и приготовились отправиться в Дан-Вейл-Холл. К компании добавился Уилл. Дэниел пытался его отговорить, неуклюже увещевая – дескать, поездка его утомит, но с Уиллом Дэниел никогда не умел разговаривать. Уилл сказал, что ему очень нравится Руфь и почему бы ему не посмотреть, как там живет община. Руфь, добавил он, приглашала его лично.

До Дан-Вейл-Холла ехали полчаса загородным автобусом и еще полчаса шли пешком. Маркус сел рядом с Уиллом: Жаклин подумала, что он, возможно, ее избегает, но не из неприязни, а просто потому, что его смутил всплеск эмоций в группе «нематанов». Джон Оттокар устроился один, глядя в окно на обмерзшую пустошь, давно не таявший снег в лощинах и стальное небо над кромкой горизонта. Первая, автобусная часть пути пролегала вдоль небольшой гряды, с каждой стороны от которой простирались болота, а за ними – долины, сначала ровные, а потом начинающие постепенно вздыматься холмами. Жаклин оказалась рядом с Дэниелом. Какое-то время они молчали. Затем обсудили события, приведшие к образованию общины Слышащих. Жаклин сказала, что уловила в голосе Руфи ноты экстатического восторга. Она поинтересовалась, не думал ли Дэниел к ним присоединиться. Он ответил, что нет, всякие группы ему не нравятся, главы общин тоже.

– Но к церковной иерархии ты же принадлежишь.

– Не совсем. Прихожу на работу в свою церковь – здание вроде прочное. Но видятся мне руины. Я работаю на месте бомбежки, среди руин, внимаю безликим голосам. И это мне вроде бы подходит.

– Ты помогаешь людям, – заметила Жаклин. – А я, кажется, нет…

Дэниел некоторое время сидел молча. Автобус грохотал. И под шум мотора он произнес:

– А выглядишь ты неважно. По-другому. Будто ждешь подвоха.

– На работе все нормально. Я обнаруживаю новые интересные данные. Химические основы функции памяти – все наши представления о мозге могут поменяться. И я сильно переживаю, когда что-то не получается, а когда все опять встает на свои места, жизнь прекрасна. – Она добавила с сухим смешком: – Мама сказала на Рождество, что я очень уж выкладываюсь на работе. Нужно, мол, расслабиться, оглядеться вокруг, выйти замуж и тому подобное. Сказала, что время уходит. Мама, она не может выслушать двух предложений о строении клетки, переключается на чистку духовки и планирование следующих праздников. Она сказала, что я сама себя пожираю и ни один мужчина на меня не взглянет. Да-да, так и сказала. Я рассердилась. Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю.

– Работа у меня такая – слушать. Она рассказала тебе, чего от тебя ждет. Имеет право. А я бы сказал: ты знаешь, куда идешь, и с этого пути не сворачивай.

– Я собиралась выйти замуж за Лука. Сказала ему «да», а потом пошла на попятную. Ужас что было. Он очень злится и, наверное, мучается. Маме я рассказывать не стала.

– А почему ты ему отказала? – спросил Дэниел простодушно, не ломая голову о возможном ответе.

– Потому что не хотела за него замуж. Потому что… потому что хочу сосредоточиться на своем деле. Потому что не хочу разрываться. Я про себя многого не знала. Всегда думала, что всему найдется свое место: и работе, и жизни, и сексу. Но не получилось.

Ответ был искренним. Дэниел молчал, никаких дежурных слов успокоения – все изменится, вот увидишь, или дежурных утешений: выбрала свой путь – им и иди. Нет, своим большим телом он прислушивался к стуку ее сердца, к жужжанию в голове, следил за тем, как она сжимает и разжимает лежащие на коленях руки. Помолчав, она сказала, будто отвечая на незаданный вопрос:

– Вообще-то, я думала, что беременна. Я была уверена, и мне казалось, что брак в этом случае – правильное решение. Но оказалось, что нет. И я поняла, что больше не могу. Все получилось как назло. Я хотела быть просто человеком, но я… не такая.

– Понятно.

– И Лук из-за меня намучился.

– Ну, он-то выдюжит.

– Он пишет работу о проблемах мейоза и ненужности самцов.

Дэниел рассмеялся. Жаклин повернулась к нему, улыбнувшись осторожно и задумчиво.

– Хорошо тебе смеяться, – сказала она. – Это было ужасно. Осознать, что ты не совсем человек. Мне всегда казалось, что люди мне интересны…

– Людьми можно интересоваться по-разному.

– У тебя-то получается.

Дэниел посмотрел в окно на землю и воздух, на замерзшую траву и папоротник. Не глядя на Жаклин, он сказал:

– Если ты будешь и дальше смотреть на людей как на часы со сломанной пружиной, то в итоге станешь точной и безучастной, как ученый, который смотрит в микроскоп и наблюдает за копошащимися бактериями. Пытаешься всем поставить диагноз. Объект наблюдения отвердевает. Какая уж тут обычная любовь.

Он повернул тяжелую голову, взглянул на затылок сына, и наблюдательная Жаклин заметила, как у него на лице заиграли желваки.

– И ты потеряешь способность просто любить.

– Что-то я не слышала, чтобы ты так говорил о себе.

– Разумеется. С моей-то профессией.

Сидели молча, автобус грохотал. Их мысли текли в одном направлении.

– Гидеона интересует Гидеон, но и обычная любовь, – сказала Жаклин.

– Так и есть. У него ее в избытке.

– Волнуюсь я за Руфь.

– Знаю. Так всегда было.

– А Гидеон – нет.

– Как знать. Но я тоже так думаю.

– Дэниел, а этот Джошуа Маковен, который теперь с ними, что он за человек?

Дэниел подождал, пока автобус проедет попавший под колесо камень.

– Он набожный. Тянется к Свету. Хочет любить Бога. Он болен физически, у него бывают приступы – он много чего испытал. Он…

– Он – что?

– Чуть было не сказал – опасен. Но не имею права. Я просто иду по шаблону: визионерство, экстаз… насилие. Может, на этот раз обойдется. Но чувствуешь: вот-вот рванет. Все будто трещит. Он хочет как лучше. Да-да, как лучше…

Жаклин внезапно представила себе изящный зигзаг возрастающих пиков на ее осциллографе, его красоту, его важность. Электрический заряд материи, проходящий через один гигантский нейрон. Соединение. Она рассмеялась. Дэниел удивился, и она рассказала, какой образ родили в ней его слова. Вот и молодец, отвечал он. Главное насчет себя ты поняла. Так что дерзай, чадо. Он увидел, как распрямились ее плечи.

Из автобуса они вышли на вершине гряды. Спустились в долину. Вдалеке отблеском в холодном воздухе виднелось озеро Миммерс-Тарн. Жаклин и Маркус эти места знали, ведь именно они часто приходили сюда считать улиток. Но сейчас все было иначе. Жаклин взглянула на Маркуса: руки глубоко в карманах, голова опущена. Она спросила, не тревожно ли ему за Руфь. Он пожал плечами.

– Она ведь тебе очень нравилась, – напомнила Жаклин.

– Разве?

– Она, кажется, так думала. Но ты ничего никогда не говорил.

– А зачем? У нее голова всегда была забита этим. Идеями.

Маркус хотел увидеть Руфь, потому что его напугал Винсент Ходжкисс. Философ расшатал его самоощущение, и без того шаткое. Тогда, в мерцании свечи, он заворожил мысли Маркуса, запрятанные глубоко, свернувшиеся спящим змеем. Он же их видел, смотрел на них сверкающим взором, взывал к ним на змеином языке, и те выползли наружу. Маркус тогда заметил, как внимание язычками пламени бегает по его телу, которое чувствовало себя одновременно прозрачным и раскаленным. То есть горячим. Но жар этот ему не нравился. Ему хотелось вернуть все как было, ведь его будто нагрели до состояния расплавленного стекла.

Ему надо было вспомнить, каково оно – желание прикоснуться к Руфи, к ее тяжелой золотистой косе, к ее чистой мягкой белизне.

Убедить Руфь уйти от Слышащих – на такое он не надеялся. Просто – видеть ее, желать ее, вернуть себе устремленность. Вернуть себе себя. Глядя на заиндевевшую пустошь, он думал: «Мне нужен знак, только знак – и больше ничего».

А еще интересно бы как-нибудь обсудить Фибоначчи с Жаклин. Она, похоже, с удовольствием бралась за трудные задачи.

Гостей в Дан-Вейл-Холле уже ждали: тогда община еще была связана с внешним миром телефоном. Дверь открыла Клеменси Фаррар в тесно облегающем белом фартуке, лучезарно улыбаясь. На гостей пахнуло чудесным запахом пекущегося не то хлеба, не то печенья или кексов (кто же печет пирожные?), сахарных и румяных. Другие Слышащие собрались на каменных отмостках, под той самой площадкой, где Люсгор-Павлинс нашел раненых детей. В темном помещении из дерева и камня было тепло и светло. Кругом стояли обычные свечи и чаши с плавающими маленькими свечками. Висели венки из вечнозеленых растений: остролиста, тиса и плюща. Пол-Заг выскочил и обнял брата, каноник Холли по-манихейски пожал руку Дэниелу, Руфь, в белом платье и белых чулках, подставила теплую щеку для поцелуя Жаклин и радостно улыбнулась Маркусу. Гидеон Фаррар заключил всех по очереди в свои медвежьи объятия, дружески похлопал по спине. Он был в том же ярком плаще, рыжие с золотым отливом волосы ниспадали по плечам. Каноник Холли был в таком же пальто, правда на нем оно сидело не так ладно. Несмотря на обилие свечей и теплый запах печеного, в зале было зябко.

Прошли в обеденный зал, там уже ждала трапеза. За длинным столом, тесно обставленным складными стульями, могло поместиться человек тридцать – тридцать пять. На столе была большая белая скатерть и уйма всякой снеди: свежеиспеченный хлеб, тарелки с булочками и печеньем, миски с яйцами, деревянные чаши с яблоками, грушами, сливами, сушеным черносливом, ранетками, ежевикой – словом, всем, что растет в окрестностях. И хозяева, и гости расселись кто куда, хотя кое для кого места были явно предназначены заранее. Во главе стола Люси Нигби (в широком белом фартуке) и Клеменси Фаррар сели по обе стороны от стула, который, по всей видимости, был отведен для Джошуа Маковена. Дэниел сел напротив, но не в самом конце, где расположился каноник Холли, а с ним рядом. Гидеон сидел в середине длинной стороны стола, между Руфью и Элли; напротив него – небольшая группа квакеров, а вокруг них расселись дети – трое Нигби и трое других. Жаклин заняла место рядом с Дэниелом. Маркус собирался сесть рядом с Руфью, но не смог, так как там все уже было занято детьми. Элвет Гусакс предложил Джону Оттокару сесть рядом с ним. Джон отказался, отдав предпочтение группе квакеров. Гусакс последовал за ним, нашептывая что-то на ухо.

– Во время трапез здесь принято музицировать или читать стихи и выдержки из религиозных писаний. Заг всегда играет и поет. А если бы еще вы ему подыграли, мы были бы очень рады.

– Кларнет у меня не с собой.

– У нас есть. По счастливому или роковому стечению обстоятельств нашелся у Милли Фишер. Сыграете что-нибудь рождественское? «Король танца», а?

Пол протянул брату уже собранный кларнет: трость новая, пробка смазана.

Клеменси Фаррар и Люси Нигби принесли из кухни два закопченных котла с дымящейся похлебкой и поставили на сервировочный стол, где лежали половники.

– Состряпали сами, из того, что Бог послал, – обратилась к Жаклин сидящая рядом женщина. – Там картошка, лук-порей, капуста, крапива, спаржа, морковь, молоко коровье и козье и немного дрожжевого экстракта. И пряные травы. Ничего, вкусно. Только овощи. Вы вегетарианка?

– Нет.

– Вы из квакеров? Или англиканка? Или что?

– Я ученый.

– Ученый – значит неверующий?

– Не обязательно. Но в моем случае – да.

– А по какому вы здесь поводу?

– Приехала повидать старую знакомую.

– А трудно женщине заниматься наукой? Мешают разные препоны?

Жаклин этот светский допрос, устроенный миниатюрной девушкой, порядком надоел.

– Теперь ваша очередь. Вы-то тут какими судьбами? Кто вы по профессии?

– Ну… – Бренда Пинчер поменяла местами вилку и нож, – я – искатель истины, исследователь, наблюдатель.

– Вы тут живете или просто приехали ненадолго?

– Живу. Я из самой первой группы. Дэниел меня знает.

Тот кивнул утвердительно, но не слишком уверенно. Кто эта барышня и чем она занимается, он вспомнить не мог. Пытаясь избавиться от ненужного внимания Жаклин, Бренда затеяла разговор с Дэниелом: что думает об общинах вроде этой, какого мнения о манихействе…

Появился Джошуа Маковен. Торжественно оглядел стол, обвел взглядом всех собравшихся, останавливаясь на каждом лице. И каждый подумал: он пытается увидеть, что у меня на душе, распутать сплетения и узелки. Маркус заметил, как Руфь смущенно покраснела и улыбнулась, хотя ладонь ее лежала на столе рядом с Гидеоновой. Красивый он, подумала Жаклин. И в зале, и в прихожей гуляли сквозняки, было зябко, несмотря на тепло от тел и пар от овощной похлебки. Величественно уселся Гидеон, заняв не одно место: расположившись в центре длинной стороны стола, он напоминал Христа с «Тайной вечери» Леонардо. Маковен же стоял как столп – недвижный, точеный, – и все вокруг замерли.

– Вкусим посланной нам пищи, но не больше, чем нужно, ибо тела наши – лишь временное вместилище духа. Воистину мы живем в шелухе и однажды она отпадет. Будем же принимать плоды земные с благодарностью, но и со скорбью и будем помнить, что грядет время, когда никаких потреб тела не будет, один чистый свет. Думайте о Свете, когда едите, заточенном во всем живом.

Пока Маковен говорил, на свободное место рядом с Маркусом тяжело уселся запоздавший. Знакомый голос произнес:

– Прекрасно-прекрасно, но суп-то все равно хорош. Видел я, как его варили.

Знаком был Маркусу и запах тела нового соседа – все такой же густой, тревожно-едкий. Узнал он и легкий, но слегка неспокойный смешок. Узнал он даже теплоту мягкого седалища. Маркус даже не посмотрел на соседа. Маркус едва дышал. Дыхание перехватило.

Лукас Симмонс – тот, чья навязчивая набожность и набожное вожделение некогда погрузили Маркуса в пучину ужаса и бреда, – соседа узнал.

– Ты?! Я молился, чтобы эта минута наступила. Ты, конечно. Как ты тут оказался? Собираешься остаться? Я так мучился, переживал из-за тебя – где ты, как ты, что обо мне думаешь, осталось ли у тебя в мыслях и в душе для меня место… А здесь хорошо. Тут я отдыхаю после всех моих мытарств. И здесь есть Он, Маркус, человек, который видит самую суть вещей. Ты ведь остаешься тут с нами, тоже станешь…

– Нет, – ответил Маркус и в отчаянии поднял взгляд.

Джошуа Маковен как будто смотрел на него издали. И будто чувствовал его ужас, его отвращение, его беспокойство, его онемевшую душу.

Маковен встал и произнес:

– Пусть звучит музыка. Есть будем молча и послушаем Зага и его брата. Они помогут нам воспарить к Свету и забыть обо всем.

Со своего горнего престола Джошуа Маковен обозревал общину. Подмечал умиротворение и смятение, жар и холод, страх и восторг, чревоугодие и воздержанность, веру и сомнение. Едва его взгляд останавливался на ком-то, тот сразу поднимал глаза: в этом скрещении взглядов читались и искания, и доверие. Вокруг лиц и очертаний тел Маковен видел нечто вроде духовного ореола. Юный Маркус, которого он не знал, ощетинился хрупкими сосульками. Лучезарными, но сосульками: растают. Тот, кто подсел к нему, взмокший, будто его жарили, – его ореол состоял из огромных сгустков, в которые как бы влипали его курчавые волосы и шерстяной наряд. Бренда Пинчер всегда виделась ему безглазым, пушистым дрожащим комочком. Он продолжал осмотр и от источающего млеко и мед Гидеона перешел к Дэниелу Ортону.

И вновь видел он – ибо не видеть не мог – стекающую кровь. И шла она изумительным образом из темной шевелюры Дэниела, струилась по густым бровям и тяжелым щекам, забегала в уголки рта, когда он проглатывал бледно-зеленый суп; по крепкой шее, пропитывала воротник свитера и оттуда растекалась по скрытым свитером плечам, груди и животу. Видения всегда были ясны до малейших подробностей: видел он и летящие с бороды на шею брызги, и капли, монотонно падающие с корней волос. Он видел – нет, не примысливал: видел – алые струи, яркие, густеющие. Это его дар, о даре – ни слова. Дэниел – темный вулкан, извергающий не лаву, но кровь. Может, он и есть долгожданный демон? Нет, не он. Грузный, а таких он не любит: они ему мерзки – ну да с этим чувством надо бороться. Нет, это кровь: кровь – это его, Маковена, демон, это он придумал ее Дэниелу. Дэниел ел. Выливал из ложки бледно-зеленый суп в мерзкую тьму ротовой полости, между крепкими, цвета слоновой кости зубами над ковриком скользкого языка. Дэниел преломил свежий черный хлеб, с улыбкой похвалил Жаклин, толсто намазал ломоть золотистым маслом, и жевал, жевал. Джошуа Маковен положил ложку, к супу не притронулся. Кровь мигом унялась. Вокруг Дэниела все опять уныло, пыльно, бесцветно. Маковен отхлебнул воды из глиняного кубка, сделанного для него Клеменси Фаррар. Люси спросила, не голоден ли он, он ответил, что сыт, доволен и малым.

Музыка играла и играла. Играли «Короля танца»[66], и «Остролист и плющ», импровизировали, кларнет – партии голоса, гитара – аккомпанемент, подстраиваясь, подхватывая, обыгрывая вокруг да около. И в такт музыке двигались два тела, золотые головы кивали, ноги выстукивали, пальцы плясали, мелькали, замирали. Вот только если Заг в экстазе лукаво улыбался во весь рот, Джон сосредоточенно смотрел на инструмент. Два ангела, сказала одна квакерша другой. О, восходящий солнца лик! О, мчащийся олень!

После ужина стали прощаться с гостями, которым предстояло успеть на последний автобус, а уже вступил в свои права зимний вечер. Маркус все-таки подошел к Руфи, помогавшей убирать со стола. Где-то сзади суетился Лукас Симмонс. Дэниел хлопнул его по плечу и спросил, как он поживает, решительно отвлекая его внимание от Маркуса.

– Руфи, здравствуй.

– И ты здесь – прекрасно. Рада видеть всех.

– Тебе тут хорошо?

Ее бесхитростный взгляд встретился с его взглядом, руки сложились на груди, как у ангелов на полотнах старых мастеров.

– А как же иначе? Разве тут не чудесно? Просто увидеть, уловить – это уже немало, а тут все это настолько прочно, реально…

Дрожащей рукой он попытался ее коснуться. Она отстранилась.

– Я рад, что у тебя все хорошо.

– По тебе не скажешь, что рад. Вот ты приезжай почаще. А лучше – оставайся. Жизнь – она ведь одна. И возможность только одна.

Она пополнела, уже не совсем та изящная девочка. И он понял, что ничего не чувствует. Ничего. А с другого конца комнаты доносился влажный жар из-под мешковатого свитера и фланелевых брюк Лукаса Симмонса.

– Счастливого пути, – сказала она, отворачиваясь.

– Мы будем за тобой приглядывать, – пообещал Маркус.

– Это зачем? Звучит жутко, – поежилась Руфь. – У меня все в порядке. Буду за тебя молиться.

И, набрав стопку тарелок, она отвернулась, а живущая собственной жизнью коса метнулась в сторону.

На пороге Джошуа Маковен подошел к Дэниелу:

– Вы не ощутили, что хотите присоединиться к Слышащим?

– Нет.

– Те, кто хорошо вас знает, – и каноник, и Гидеон – ценят вас высоко.

– Каноника очень не хватает в часовне. Звонков меньше не становится.

– Он сделал верный выбор – как Мария.

– Что ж, мистер Маковен, а я, как вы знаете, Марфа. Земной, от земли.

– Бедная земля.

– То, что под ногами, – ухмыльнулся Дэниел.

Рядом с ними, пристально глядя на Маковена, стоял Уилл.

– Ваш? Очень похож…

Дэниел испугался. Дикий страх, ни с того ни с сего.

– Нам пора, – заторопился он. – Опоздаем на автобус.

Голова с серебряной сединой кивнула, прощаясь и отпуская.

К проезжей дороге поднимались по склону. Вокруг – живность. На фоне плотно-серого неба белоснежные голу́бки и жемчужные голуби возвращались в Дан-Вейл-Холл гнездиться. То и дело встречались стайки бесцельно бродящих, одичавших кур, которые тревожно кудахтали и суетливо перебирали желтыми шершавыми лапками. Прошли, курлыча, одна-две тучные индюшки. Вдалеке блеяли овцы и выли собаки.

– Он тебе не понравился, – вопреки обыкновению заговорил Уилл с отцом.

– Я этого не говорил. Кажется, намерения у него благие. И человек он добрый.

– Но ты говорил с ним резко.

– Как это – резко?

– Он пытался быть… быть вежливым, а ты его оттолкнул.

– Я не нарочно. Но все, что там происходит, вызывает опасения.

– А на меня произвело громадное впечатление. Это что-то новое. Интересное.

– Ну, если «интересное» – это единственный критерий…

– Ты меня не слушаешь.

– А есть что слушать?

– Да, я тебе пытался кое-что сказать, но ты не слушаешь.

Они все поднимались и поднимались, а навстречу им спускались то овцы, то молодая свинка, то стайка черных молодок.