От Бренды Пинчер Авраму Сниткину

Ну вот мы все и в Дан-Вейл-Холле. Зовем себя терапевтической группой, но вполне ясно (по крайней мере, социологу), что это религиозный культ в зачаточном состоянии. Чувствую, предстоит что-то очень увлекательное, но, признаться, страшновато. Такое коллективное воодушевление, чтобы не сказать одержимость, для меня неизведанная территория. Постараюсь и дальше делать записи и вести научную летопись. А ты так и не ответил. А отсюда писать будет труднее. Впрочем, мы сейчас не так далеко от тебя, если ты все еще там, где был, где я думаю, что ты находишься. Ради бога, Аврам, ответь хоть на это письмо. Хотя если подумать, то как теперь ты мне ответишь, я же тут заточена безвылазно? Есть ли тут почта? Будем ли мы держать связь с внешним миром? Надеюсь, получится отправить хотя бы это письмо, когда кто-нибудь пойдет за покупками. Постараюсь просочиться в отряд фуражиров (а такой наверняка появится).

А то уже поговаривают про натуральное хозяйство, полное самообеспечение, возделывание земли. Хотя тут свои трудности. Во-первых, зима скоро. Мы будем праздновать зимнее солнцестояние, и неужели кто-то будет что-то пахать (многие вздохнули с облегчением)? Во-вторых, манихеи земледельцами не были. Они считали, что нельзя мучить землю и причинять вред ее порождениям. Иногда по вечерам Джошуа Маковен проводит беседы-проповеди о «добрых манихеях». Они делились на «Избранных» и «Слышащих». Избранные никогда не причиняли вреда ни земле, ни деревьям, ни тварям и ели только пищу, которой их обеспечивали Слышащие. Для последних же это была почетная обязанность. Джошуа любезно заметил, что, по его мнению, все мы – Слышащие, никто из нас Избранным не является и не надо делать вид, что это так. Далее он рассказал нам вот что: манихеи считали, что прием пищи, как и половые сношения, не дают Свету высвободиться из Материи, а при употреблении в пищу животных – организмов более сложных – Свет «вырождается» быстрее. Манихеи ели только овощи. Квакерам все это пришлось по душе, многие из них и так веганы. При этом он не предписывает никому, что до́лжно делать. Просто разъясняет.

Полным ходом у нас идут те два вида деятельности, которые спаивают группы людей в культы: тяжелый труд и отправление обрядов.

Труд пока не такой уж тяжелый. Лиха беда начало. Дом принадлежал Люси Нигби, о которой я писала. Полагаю, что юридически он принадлежит ей до сих пор, но она говорит, что передает нам его «в дар». Со времен ее ссоры с мужем он стоял закрытым. Сейчас же происходит безжалостное уничтожение всего, что было «до Слышащих». Кухонный гарнитур пока цел, так как он встроенный и старинный, но вся мебель из других комнат, стулья и прочее – все это выносится к огромным кострам, разведенным рядом с компостной кучей (не знаю точно, что это – какая-то грязная часть двора). Мы уже сожгли много стульев, столов, матрасов и постельного белья. В том числе детскую мебель и кроватку. Кое-кто вполне разумно предложил отдать все это нуждающимся. Но Люси и Джошуа (их поддержали Гидеон, Клеменси и каноник Холли) заявили, что это падшие домашние божки, зараженные похотью и яростью, и их уничтожение станет провозвестием нового мира. Мы перебили множество отличных тарелок, чашек, блюдец. Заменили все самой простой белой глиняной посудой и серыми покрывалами. Ходят разговоры, что горшки и одежду мы будем делать сами. Не знаю, как это согласуется с тем, чтобы избежать уничтожения Света в Материи. Не знаю, как манихеи отнеслись бы к синтетическим волокнам: Джошуа Маковен об этом не говорил. Впрочем, он умело балансирует на грани между реальными действиями (уничтожение вещей, вегетарианство) и символическим значением (современные научные представления о свете и материи, растительное происхождение угля, фотосинтез и так далее).

Ведут Слышащие между собой и вполне земные разговоры, и говорят – не поверишь! – о сексе. Много сил приходится тратить на то, чтобы разобрать мансардные помещения, изначально предназначенные для слуг (это поместье XVII века с многочисленными пристройками). У нас не будет ни обоев, ни краски – белые стены и зеркала, но так высоко, чтобы нельзя было в них смотреться. Они будут отражать Свет и ночное небо. Изысканно. Маковен твердо решил, что представители разных полов должны спать раздельно. У него свои мысли обо всем, и, хотя ему нужна поддержка супружеских пар, он считает, что должно быть отдельное крыло с женскими спальнями и отдельное – с мужскими. «Дети полка» ему тут точно не нужны. Чтобы кто-то заводил детей – этого он точно не хочет. Но с теми, у кого они уже есть, он держится тактично. У Люси Нигби трое, но они пока не вернулись. Посмотрим, что выйдет. Пока у нас тут полевые условия. Я расположилась на старой больничной койке в какой-то тесной каморке. Есть с собой фонарик, потому и продолжаю тебе писать. Эх, пришла бы от тебя весточка. Так одиноко обманщице и притворе посреди всеобщего энтузиазма и… и… ох, приподнятости – это я без сарказма.

Вчера была своего рода церемония – «освобождение всякой твари». На ферме много овец местной породы, которые и так живут привольно.

Люси рассказала нам, что один барашек по имени Тобиас считает себя собакой. Он повсюду следует за ней. Вернувшись, она много плакала, когда нашла его: он исхудал, а она боялась, что его убьют или что он ее забыл. Тобиас спит у пастбища, запах от него как от мокрой тряпки. Мы выпустили из курятников всех кур. Курятники тут двух видов. Один с несколькими рядами проволочных клеток для несушек. Они сидят по три в клетке на наклонном сетчатом полу, и яйца выкатываются наружу. Куры выдрали друг у друга все перья с шеи и груди и выглядят премерзко. Есть еще большой сарай: там в багровой полутьме содержится уйма молодых бройлеров. Для успокоения им включают музыку, но они друг друга все равно общипывают. Кормят их из отверстий в наружной стене. Ходят они по решетке, а внизу – помет. Видимо, чистится сарай раз в год, после забоя. Когда мы их выпустили, Люси забеспокоилась. Сказала, что Ганнер хотел обрезать им клювы, но она была против. У этих клювы есть, так что в замерзшей грязи что-нибудь себе наковыряют.

Ритуал освобождения был настолько же нелепым, насколько душещипательным. Мы проходили вдоль проволочных клеток, открывали их и вытаскивали кур. Среди всеобщего квохтанья, крика и кудахтанья Клеменси Фаррар начала произносить нечто вроде обрядовой формулы: «Вы свободны, ступайте с Богом!» Так мы стали говорить всем курам, а те гадили, пятились, шарахались от нас, однако в итоге мы всех вынесли во двор. Дело небыстрое, и было решено проводить освобождение поэтапно, не одним днем. Потом уехал работник: ему наши «фокусы» не понравились. Приходится кур кормить самим – и тех, что еще в клетках, и тех, что уже на воле. Последние собрались в стаю и начали вести себя вполне по-куриному: кудахтали, озирались и копались в земле. Многие сразу же вернулись в курятник, но мы решили – пусть, ведь другого мира они не знают. Дверь оставили открытой. На следующий день пришел черед бройлерного цеха. Мы раскрыли массивную дверь и выключили красный свет. Снаружи насыпали кучу еды: кукурузы и прочего. Бедняги испугались дневного света и выйти не решились.

Клеменси Фаррар в очередной раз поступила разумно: осторожно прошла через них и решительно провозгласила с самого дальнего конца бройлерной: «Вы свободны, ступайте с Богом». При этом она махала руками и фартуком, выгоняя их наружу. И бройлеры начали продвигаться вперед единой массой, стонали и квохтали, а Клеменси покрылась разлетающимися во все стороны белыми перьями (то были исключительно леггорны) и стала похожа не то на индейский тотем, не то на снежного человека. Но некоторые, моргая, все же отважились переступить порог, их становилось больше, да и назад вернуться было нельзя, сзади напирали, поэтому они сгрудились и закопошились в одном месте. Теперь-то куры гуляют повсюду. Все-таки они, как видно, предпочитают свободу. Учатся копошиться в поисках пищи в земле. Лапки у бедняжек распухли. Я не специалист по социологии и психологии кур, и жаль, что среди нас такого нет: было бы интересно узнать, какие из инстинктивных форм поведения эти отчужденные от природы существа восстановить смогут, а какие – нет. Я обнаружила, что куры – крайне чуждая мне форма жизни. Не вызывают никакого сочувствия. Люди вообще кур не жалуют. У них во взгляде ничего родного. А звуки, которые они издают, только на нервы действуют. Эти птицы прямо созданы для того, чтобы действовать на нервы. Сейчас их очень много, повсюду. Постепенно разбредаются.

Как и на большинстве ферм (так мне сказали), на этой есть хозяйский курятник с «настоящими» яйцами для собственного потребления. Тут живет куриная элита: им разрешено разбредаться и разгуливать; избалованные, эти куры очень раздраженно и ревниво реагируют на появление остальных, задирают их. Происходят драки. Маковен говорит, лучше не вмешиваться. Несколько кур этих столкновений не пережили. Мы спорили о том, употребить ли их в пищу или похоронить. Кто-то считает, что первое решение вполне вписывается в наше натуральное хозяйство.

С утками забот не было. У ручья у них есть домик и загон. Все двери мы открыли. Одной утки потом недосчитались: виной тому лиса или особое стремление к свободе, неизвестно.

Завтра выпускаем индюков и индюшек. Живут они в своеобразном узилище, их там около сотни, клохчут почем зря, откармливаются к Рождеству. Куда они пойдут и что будут делать, когда ворота откроют, ума не приложу. Посмотрим. Есть как пестрые глазчатые, так и уныло-белые.

Всё вокруг в перьях.

Я попробую отправить это письмо на почту с грузовиком, который поедет за кормом для кур. Но чтобы получать корм, придется продавать яйца (яиц пока достаточно – в курятниках, в зарослях крапивы и много еще где).

Поговаривают о том, чтобы полностью закрыться от внешнего мира. Пока только поговаривают. Сейчас же посетителей у нас хоть отбавляй. Например, заезжает Элвет Гусакс. Кое-кто из квакеров. Каноник Холли. Приезжают на выходные, побыть «в уединении», помогают разрушать старое и строить новое. Не хочу гадать, что будет дальше. С Божьей помощью у меня есть возможность наблюдать за динамикой самоучрежденной группы с самого момента основания. Вот только с Божьей ли помощью?

Послушай, раз мы в будущем можем затвориться от мира, ты бы приехал, пока это возможно! У меня есть что тебе передать и что сказать. На всякий случай. Некоторые из нас считают, что посетители – это хорошо: новые ученики, пожертвования. Другие же настаивают на аскетическом затворничестве. Пока все друг к другу великодушны. Но – тут к гадалке не ходи – долго это не продлится. Но мне бы очень хотелось (без сарказма). Очень бы хотелось.

Аврам Сниткин, сволочь ты такая, почему ты не пишешь? Я как профессиональный социолог сейчас нахожусь в уникальном положении, в очаге формирования новой религии или культа. Я могу проверить и сопоставить теории Вебера и Дюркгейма о харизматическом лидере и коллективной динамике. Погрузиться в психологию групп. Но я не беспристрастный наблюдатель, а часть этой группы. Мне нужна еще одна пара непредвзятых глаз (да и просто пара). Я сижу здесь по ночам и чего только не воображаю: например, ритуальные сношения с Джошуа Маковеном. Положа руку на сердце, такое развитие событий меня не слишком и пугает. Он чертовски красив – поджарый, седые волосы, горящие темные глаза. Ему придется что-то решать с ревностью остальных женщин к Люси. Сам он об этом пока не думает, но вот Клеменси Фаррар следит за каждым его шагом. Не могу понять, что у нее в голове, а мои домыслы – это мои домыслы.

Аврам, я боюсь. Я всем этим занимаюсь, потому что умею наблюдать, и моя роль меня вполне устраивает. Да, этнометодология требует наблюдения in situ, и вот я тут, на месте. Но когда рядом бурлящий котел, то, мой бесполезный друг, трудно не закипеть самой. Лисы таскают кур. Что будет, если меня раскроют? Сейчас или позже.

Мне действительно нужна помощь и возможность побыть собой. Я собиралась писать, Господи, но становлюсь суеверной. Во имя Толкотта Парсонса[57], Аврам, пришли мне ответ, а еще лучше – бери ноги в руки и приезжай.

От Элвета Гусакса Перту Спорли

23 декабря 1968 г.

Вот, мой бдительный друг, неофициальный отчет о Слышащих Дан-Вейл-Холла (дарованной нам Вальхаллы): пусть он станет дополнением к официальным отчетам о здоровье и состоянии Джоша Агница sive Джошуа Маковена и Люси Нигби, то есть, простите, Святой Люсии, Девы Света. Все станет ясно в свой час. Селах![58]

Мы только что отпраздновали зимнее солнцестояние. Вот, написал я это предложение и сижу теперь, смотрю, как бесконечно снова и снова струится песок в песочных часах. Темные облака бегут по тверди небесной, будто кто их гонит: они оторочены золоченым кружевом и россыпью серебряных искр. Мы с Загом праздновали келейно, приняли малость лизергиновой кислоты. Одна часть меня сейчас о содеянном жалеет: ведь я должен предоставить Вам правдивый отчет о том, что передо мной оплотняется и развоплощается под стройные перезвоны в царственных сполохах. Но я стараюсь, друг мой, очень стараюсь. Возможно и даже вероятно, капля кислоты открыла перед моим взором истинную природу происходящего, которая иначе бы от меня ускользнула.

Я видел все: то, что брезжит там, за холмами, за черепным сводом, за хороводом. Я видел.

Есть многое на свете, друг Горацио…

Итак, к нашим баранам. И баранов, и овец тут полно, но мы вегетарианцы.

Простите, Перт, за эту ахинею. Постараюсь взять себя в руки.

Состоялся праздник солнцестояния, который также стал и церемонией посвящения Слышащих. И тут мне надо пересказать Вам космогонический миф Мани, иначе не поймете. Селах. По вечерам мы собираемся в старом зале при свете огня: беседуем, рассказываем разные истории. Гидеон вздумал было превратить эти собрания в исповедальню, но Джош Маковен быстро все пресек и стал рассказывать нам о манихеях и сотворении Вселенной. Рассказчик из него хороший: страсть поэта, нотки ученого скепсиса и завораживающий гипнотизм. Все это до жути сложно (в буквальном смысле жутко), но я попробую изложить.

Вначале было два царства, Тьмы и Света, и были они совершенно обособлены друг от друга. Царство Света лежало на Востоке, Западе и Севере, и царствовал в нем Отец Величия. Росло там Древо Жизни, унизанное цветами, непреходящее в своей красоте. Царство Света состоит из пяти элементов: Воздуха, Ветра, Света, Воды и Огня. Отец Величия окружен Эонами – их двунадесять по двунадесять, – которые сотворены из света. Они обитают в «предвечном воздухе», в «предвечной земле». Царство Тьмы – это Царство Света в тусклом стекле, сиречь искаженное. Оно лежит на Юге, и там растет Древо Смерти, которое есть Материя в противоположность Свету, Смерть в противоположность Жизни, «столь же непохожее на Древо Жизни, как царственный владыка на свинью». Маковен прочитал отрывок, в котором Мани описывает царя во дворце, в горних покоях, и свинью – в грязи, питающуюся мерзостью, ползающую на брюхе, «точно змея».

Царство Тьмы – это болотистый край, полный рытвин, трясин и топей. Всюду – удушающий Дым, «яд смерти». В Царстве Тьмы также есть пять миров: Дым, Огонь, Ветер, Вода и Тьма, населенные мерзкими тварями или демонами: двуногими, четвероногими, летающими, плавающими и рептилиями соответственно. Князь Тьмы зовется Пентаморфом, ибо в нем все эти дьявольские формы слились в образе Архидракона. Древо Смерти кишит червями, которые пожирают его плоды, подтачивают ветви его, ибо всё здесь в разладе.

Принцип Царства Тьмы – отметьте себе, о Перт! – это беспорядочное движение бесцельного и неумеренного Либидо, или Желания. Произнося эти слова, Маковен улыбнулся непосредственно мне своей сладкой, грустной улыбкой отстраненного соучастия, которая так в нем привлекает. Селах.

Блуждая во тьме, дыму и смраде бездны, некоторые двуногие демоны мельком увидели Свет и возжелали его.

И вот они заклокотали, вскипели, взбурлили и вторглись в Царство Света.

Свет же не знал, что делать, ведь он привык к незыблемости мира и покоя.

И вот он разделился на эманации. Была создана Мать всего живого, и вместе с ней был сотворен (но не порожден) Первочеловек. И он вооружился пятью элементами – Воздухом, Ветром, Светом, Водой и Огнем, которые вместе являют Жизнь Отца, также называемую Девой Света. Первочеловек надел ее как броню и отправился на битву с Тьмой.

Но Тьма победила его, и, безжизненный, он пал наземь. А дьявольские силы просочились в него и поглотили все элементы Света.

Но то был крючок с наживкой, ловушка, и Тьма стала зависима от Света.

Затем на спасение Первочеловека было отправлено множество подчиненных божеств, и они спасли его. У них у всех очень замысловатые имена, и все они являются частью Единого.

Затем нужно было спасти заточенный Свет. Тут история усложняется, и некоторые подробности я пропущу. Из поверженных демонов Демиург создал землю, а из сорванных шкур – небо. Горы – это их кости. Материя – это Тьма. Так было возвещено.

Чистый свет восседает на небе в виде бессменного солнца, изменчивой луны, а также (слегка оскверненных) звезд и планет.

Дальше все становится пикантнее (по рассказчику Маковену этого не скажешь, он продолжал как ни в чем не бывало).

Итак, Демиург призвал Деву Света, которая одновременно была Двенадцатью Девами (двенадцатью знаками зодиака). Затем Демиург и Дева обнажились при свете солнца и луны перед Демонами женского и мужеского пола. Те, обуреваемые страстью, извергли проглоченный ими Свет, и стал он упавшим на землю семенем. Оно слилось с мерзостным месивом Греха в темных существах и забродило в них, как дрожжи в тесте. От этого греха зародились пять деревьев, а от них – вся растительная жизнь.

Женщины-демоны были на сносях, но, узрев красоту Демиурга, не донесли. Плоды их упали на землю и выжили, питаясь почками света с деревьев, и так зародилось царство животных.

Стало быть, Свет все еще заточен в растениях и даже (хотя и в меньшей степени) в животных.

Первый человек, Адам, был порождением двух демонов, как и Ева. Их появление – замысел Князя Тьмы. Адам был воссозданием космоса, Светом в Материи. Так, подобно слону, выгравированному на перстне, говорят китайцы, мир человека воссоздает Вселенную – не убавляя и не прибавляя.

Адам ничего не знал ни о своем темном происхождении, ни о дьявольской природе плоти.

Но вот посланником к нему пришел Иисус Света и открыл ему суть его истинного существования: ешь – и буди снедаем, срешь – и буди высираем, трахаешь – буди оттрахан, воняешь – вдыхай вонь других. Иисус Света дал Адаму вкусить от Древа Жизни, и Адам издал вопль, в котором, по словам Маковена, средоточие манихейского понимания Вселенной. Он зарычал, как неистовый лев: «Горе, горе создателю плоти моей! Горе тому, кто заключил в ней мою душу, и горе тем нечестивцам, что уготовили мне узилище!»

Согласно Мани, который считал, что половые сношения и еда – корень зла, первые двое детей Евы, Каин и Авель, были сыновьями не Адама, но демонов. Единственным отпрыском Адама, зачатым в минуту слабости, был Сет, и именно он является прародителем всех нас, в ком все еще теплятся частицы Света. Наш мир, по мнению Мани, по мнению Маковена, – это Скверна, и зло в нем рождено не нашими грехами, а демонами тьмы, которым мы потакаем и потворствуем. Надо освободить Свет, но сделать это трудно, ибо на пути будет много боли и разрушения. И все же надо сделать все, что в наших силах. Так говорит Маковен. Он учредил две церемонии: при встрече надо сжать правую руку – так, по его словам и по представлениям манихеев, сделал Демиург, или Дух Живой, когда пробудил Первочеловека ото сна, а также необходимо касаться трех «печатей» – рта, рук и груди. Запечатанный рот не вкушает мяса и вина (!), запечатанные руки не причинят вреда ни одному живому существу, содержащему частицы Света, а запечатанная грудь – указание на избирательное целомудрие и воздержание от деторождения. Эти довольно изящные ритуалы упраздняют наши традиционные фарраровские похлопывания, принося облегчение одним и раздражая других. Должен сказать, что Гидеон, похоже, упивается всеобщим энтузиазмом, ощущением обновления, грезой – общей грезой, – и, говоря «общей», я разумею и себя, и, конечно же, Зага. И под кислотой, и без.

Вчера мы праздновали солнцестояние. Было решено развести костер – в полночь, преполовение самой длинной ночи. Каноник Холли – конечно же, приверженец идеи универсальности обрядов в духе «Золотой ветви»[59] – предложил подкинуть в костер мертвое дерево и таким образом символически представить обновление. Он также возомнил себя Савонаролой и предложил устроить «сожжение суетности»: каждый пусть бросит в костер что-то свое. И вот мы развели костер вокруг старой скрюченной яблони, которая уже много лет не плодоносит. Она стоит на краю фруктового сада, и мне все казалось, что пламя вот-вот перекинется на сливы, груши и яблони-кислицы. Не помню, рассказывал ли: манихеи считают, что Иисус вовсе не был распят, что история о распятии – это символический рассказ о распятии Страдающего Иисуса на Кресте Света (crux luminis), которым являются все деревья, все лозы и все растения. В них Свет заточен во плоти фруктов и цветов, а если мы съедаем, скажем, яблоко, то его заточение пуще удлиняется. В общем, костер у нас вышел на славу – горела старая мебель и обломки курятников. Писал ли я, что мы выпустили всех птиц? Бройлерная была похожа на какое-то логово демонов из Толкина – огромные красные фонари, каждый как огненное око, а белые пернатые бестии сгрудились и раскудахтались в кровавом зареве. Сейчас они на свободе, но ходить им еще тяжело.

Ночью для разжигания Огня устроили шествие, честь возжечь костер досталась Люси. Затем каждый бросил в него по заветной вещи. Люси – обручальное кольцо. Клеменси Фаррар тоже бросила свое. Так что за ней – и Гидеон. Друг на друга они не смотрели. Клеменси весь вечер жарила сыр и каштаны, пекла картофель, разносила кружки с яблочным соком, сидром, какао, родниковой водой. Заг пожертвовал плюшевым медведем. Как он сказал, все ведь заметили, как он его любит – вон какой замусоленный. Как он съеживался в пламени – противно смотреть. Женщины бросали одежду – красивые платья, свитеры, и украшения – браслеты, кольца. А я, спросите Вы? Я решил играть по правилам (к тому же я действительно увлекся, но сейчас отхожу). И я бросил в огонь свой любимый экземпляр «Толкования сновидений» со всеми закладками, заметками и комментариями на полях. То была подлинная жертва, но никто из присутствующих не мог ее оценить. Мне же, разумеется, интересно узнать Ваше мнение как специалиста.

Итак, мы собрались вокруг костра. Пламя вздымалось в черную высь, и казалось, частицы Света по окаему пламенного круга возвращаются в эфир. Заг принес несколько пальтишек – кажется, дубленок – с золотым шитьем, солнцами, лунами и цветами на светлой коже и шерстяной подкладкой. Накинул на Маковена, Гидеона и себя, а в завершение раздал всем что-то вроде тибетских ермолок из козлиной шкуры с болтающимися наушниками и кисточкой. Сейчас мы как никогда великодушны. Никто не сказал, что одежда из овечьей шерсти для вегетарианцев не комильфо. Маковен, Фаррар и Заг смотрелись как настоящие жрецы.

Дерево занялось, затрещало – прямо как надо. Поводили вокруг него хоровод. Каноник Холли вспомнил «Ноктюрн святой Люси» Джона Донна. «Полночь года, полночь дня».

Любовь меня казнит и возрождает

К тому, чего под солнцем не бывает[60].

Затем экспромтом произнес небольшую проповедь. В ту ночь кто только не проповедовал, благо слушали их внимательно и более или менее восторженно. Я избавлю Вас от остальных, включая свою собственную, которую из-за кислоты подзабыл. Зато я помню выступление Холли. Он обратил блестящую мрачно-эротическую фантасмагорию Донна в молитву к Deus Absconditus, Мертвому Богу, который должен возродиться в частицах света в каждом из нас. В словесном жонглерстве благочестивцам не откажешь. А может, они и правда видят истину, или ту истину, которую мы обычно не замечаем.

Смейтесь кто хочет. У англичан такое, кажется, принято. Возвышенное у нас возможно только с примесью издевки в качестве самозащиты. Да, мы вели себя нелепо – мы, англичане среднего возраста, – приодетые и нет, плясали, а то и скакали вокруг костра, распевали гимны, слов которых мы не знали: «бум-тра-та-та», размахивая руками в пароксизме спонтанного телодвижения. Каноник Холли отметил, что имя Люси происходит от слова «свет», Lux, Lucis, она – Дева Света и благословенна между женами за то, что предоставила Слышащим свой чертог. Не то застольная речь, не то языческий дифирамб. В свете костра блестели его хищные зубы, и улыбнуться в ответ я не смог. Клеменси возразила (ее первая ошибка?), что Люси – не Дева, а Маковен (который ничего не говорил, просто стоял в своей мантии, пламя озаряло белоснежную шерсть его шевелюры) сказал, что отныне она ею стала, ибо Солнцестояние все переменило, и тут-то – почти совпадение – занялась заря. И Люси стояла в своем огненном руне, маленькая и ладная, как яблоко, к ногам прижался ручной барашек Тобиас. Ее седеющие волосы выбивались из заколок, по аккуратному круглому лицу текли слезы.

Мир превращается в Свет, произнес Маковен. Вокруг кудахтали куры, взбудораженные светом, теплом и беспорядком. Тявкнула где-то лисица. Услышал я и сову. Небо пестрело искрами, а выше – звезды. Я все чувствовал. Не мог я, что ли? Почему не вернуть себе горящего в ночных лесах тигра[61], и агнца, и Древо Жизни, и Древо Смерти (огонь истекал из мертвых пальцев сведенной судорогой яблони). Почему не может быть пения, обряда, смысла и великой цели – как когда-то у наших предков? Без шуток: я чувствовал себя Сыном Божиим.

Уже на рассвете было решено взять головню из кострища и развести ею огонь в очаге в нашем чертоге. Вызвался Заг. Сказал, что разжигать любит. Никто с этим самоназначением спорить не стал – от него как будто такого и ждали. Так что мы последовали за ним в дом, и камин (все-таки, по правде сказать, при помощи зажигалки) был разожжен.

Утром мы отправились спать.