К концу осеннего семестра группа «нематанов» стаяла до небольшой компании, собиравшейся в пабе «Око Аргуса» в Блесфорде. В нее входили главным образом Винсент Ходжкисс, Лук Люсгор-Павлинс, Маркус Поттер и Джон Оттокар. Маркуса профессор Калдер-Фласс назначил главным координатором, а Джон Оттокар был хранителем доступа к университетскому компьютеру.

Вице-канцлер отсутствовал, объяснил Ходжкисс, из-за административных проблем. Антиуниверситет разрастался как воинство мадианитян. Пластиковые палатки множились грибами после дождя. Приезжали и уезжали домики на колесах и жилые автофургоны. Студенты Северо-Йоркширского университета сплошным потоком устремились на курсы Антиуниверситета. Полуситуационисты Джонти Сёртиза теперь регулярно встречались с председателем профсоюза студентов Ником Шайтоном. Протесты против уникального четырехлетнего курса с обязательными математикой и языками приобрели официальный характер. «Они хотят теории и практики, приближенных к жизни», – произнес Ходжкисс с характерным оксфордским выговором и откинулся на спинку деревянной скамьи.

Лук спросил, чему учат в Антиуниверситете. Ходжкисс ответил, что состоялась тринадцатичасовая дискуссия, которую возглавил, то есть задумал, Аврам Сниткин. Говорили о том, следует ли или можно ли вообще обсуждать что-либо на искусственно созданных форумах – таких, как тот, в рамках которого они и разговаривали. Проводят неформальные дискуссии за отмену экзаменов, популярностью пользуется курс «Развенчание структур угнетения». Ну и была тридцатишестичасовая телевизионная оргия «против пассивного потребительства», в конце которой телевизор разбили на куски и сожгли дотла.

Проводит курсы и леди Вейннобел, и университетские и пришлые валят валом. Она читает лекции – или, скорее, произносит речи – о Мистическом Самосознании, Визионерской Астрологии, Тайнознании Древних. Также проводит «интерактивные сеансы» хиромантии, онейромантии, геомантии и составления гороскопов.

Герард Вейннобел или дурак, или святой, заметил Лук.

– Точно не дурак, – возразил Ходжкисс. Святой – возможно. Либерал с младых ногтей, он считает, что все имеют право на самовыражение и что в конце концов студенты придут к трезвому сочетанию риторики и разума.

– «Разум – инструмент угнетателей», – выговорил Маркус. – Цитирую плакат на стене Башни Математики.

Ходжкисс заметил, что, как начальник отдела по делам студентов, он представитель, так сказать, гражданской власти и, пожалуй, должен что-то предпринять. Показать себя диктатором? Беспринципным политиканом?

– И то и другое не в моем характере. Мне бы тут сидеть, читать Витгенштейна и пить пиво. Из ученых выходят слабые начальники. Что до супруги Вейннобела, она не его собственность. Она обет молчания не давала.

Вице-канцлер довел альтруизм до абсурда, сказал Лук. Ходжкисс на это буркнул, что, похоже, Лук принимает это слишком близко к сердцу. Тот не ответил. Никто ничего не сказал об отсутствии Жаклин. Джон Оттокар все еще трудился над сложными программами, необходимыми для анализа амплитуд потенциала действия, но в присутствии «нематанов» об этом не говорил. Он также помогал Луку с не менее замысловатым математическим аппаратом его статьи о сексе и альтруизме. Лук с головой ушел в идеи Джона Мейнарда Смита[56] о том, какую цену (в виде затраченной энергии) платит вид за выбор в пользу полового размножения, а не партеногенеза. Почему существа просто не размножаются почкованием или клонированием? Он установил, что северный черный слизень, Arion alter, самооплодотворяется и популяции состоят, по сути, из клонов. Южный же слизень, Arion rufus, красный – гермафродит, обычное существо, имеющее пол, и ему приходится бороться за сексуальные преимущества, и, кроме того, оно пожирает себе подобных. Если принести домой ведро добродушных клонов, они будут уютно сосуществовать. В ведре же с красными слизнями разгорится свирепое побоище и выживут один-два самых приспособленных. Помещенные в жаркие сухие условия, черные слизни, которым обеспечили укрытие, с нежностью поделятся им с другими, в то время как рыжие задохнутся и сгинут.

Биологи, заметил Ходжкисс, сотворили со словом «альтруизм» нечто невообразимое. Сначала с его помощью описывали заботу людей о других, даже любовь. Скажем, готовность отдать жизнь за друга. Или исключительное великодушие Герарда Вейннобела (если это и правда великодушие). Не просто забота о сохранении рода.

– Нам всем с детства, – вступил в беседу квакер Джон Оттокар, – знаком образ самки жаворонка, которая притворяется, что ранена, чтобы отвлечь охотника от гнезда. Нам говорили, мол, вот, смотрите, и в природе присутствует любовь и альтруизм…

– С точки зрения математики, – подхватил Лук, – в которой ты понимаешь лучше меня, – это просто случай, когда самопожертвование необходимо для сохранения набора генов. Согласно этому статистическому взгляду на любовь, конечно, материнская любовь – не идеальная. А вот монозиготные близнецы… Клоны, как мои черные слизни…

– Монозигота, – с расстановкой произнес Джон Оттокар, – это мать и брат или сестра близнеца. Партеногенез по итогам полового размножения.

Лук начал было искать изощренные аргументы в пользу теории родства, когда понял, что для Джона вопрос о монозиготах – личное.

– Билл Гамильтон занимался математикой неприязни. Он искал в нечеловеческом мире примеры злобы, которая была бы оправданна. Злоба в противоположность эгоизму. Этика плохо ладит с биологией. Не думаю, что красные слизни злобны. Представьте переполненные курятники, как куры там клюют друг друга. Они набрасываются на самых слабых.

– Находят козлов отпущения, – сказал Ходжкисс.

– Ну это уже из области религии, – осадил его Лук. – А религия – это некая схема для объяснения существующего положения вещей. Не изучение причин и следствий.

– Люди злобны, – сказал Джон Оттокар. – Люди наслаждаются казнями. Люди объединяются в стаи и издеваются над чудаковатыми и слабыми. Вырывают крылья мухам, жгут кошек.

– Но самопожертвование, доброта, в конце концов, – их ведь тоже люди придумали, – возразил Ходжкисс. – Уважение к другим. Нравственная единица – это двуногое существо, покрытое кожей. А не молекула в спирали.

– Для всего этого людям всегда нужна была религия, – отозвался Джон.

– Нельзя защитить правду ложью, – бросил Лук.

Услышав это дикое утверждение, Ходжкисс со злорадством поджал слегка чопорные губы, но спору этому завершиться было не суждено.

В дверях бара, держась за руки, появились женщина и ребенок с огненно-рыжими волосами. Фредерика и Лео: они приехали на север на рождественские каникулы и по просьбе Уинифред искали Маркуса. Фредерика с радостью заметила знакомые лица и подошла. Они же, кажется, были не очень рады. Атмосфера задушевности рассеялась.

Лео же ликовал:

– Джон О.! Джон О.!

Но, увидев, что Джон как-то грозно нахмурился, добавил с сомнением:

– Это правда Джон? Это не… Пол? Я знаю, что Джон!

– А это важно? – мрачно отозвался Джон.

– Мама хотела… – обратилась Фредерика к Маркусу. Она огляделась. – Как хорошо, что вы все здесь. Где Жаклин? Улитки-то сейчас в спячке. Очень холодно. Я хотела поговорить с тобой, Лук, хотела спросить, нет ли у тебя желания поучаствовать в одной необычной телевизионной передаче…

Лук встал.

– Нет, – отрезал он. – Желания нет. И мне уже пора.

– Может, потом встретимся, поговорим?

– Не стоит. Не вижу смысла рассуждать о сложном простым языком и приправлять рассуждения хохмочками. Смысла нет. Мне пора.

Он ушел. Фредерика растерянно смотрела ему вслед. Подошел бармен и объяснил, что Лео еще маленький и ему тут быть нельзя. Джон Оттокар взялся проводить Лео наружу.

Приунывшая Фредерика передала Маркусу весточку от матери. Винсент Ходжкисс, откинувшись назад, взглянул на брата и сестру: пожалуй, теория родственного отбора здесь сбоит. Женщина больше похожа на сердитого биолога – тоже рыжеволосая, тоже темпераментная, – а не на хрупкого, сдержанного математика с опущенным взором. Он и не подозревал, что Маркус тоже часто размышлял о том, как мало его связывает с Фредерикой. Когда Стефани еще была жива, думал Маркус, они все трое были друг с другом связаны. Затем против воли вспомнил ее смерть. От него не требовалось жертвы. Только проявить достаточно присутствия духа, чтобы рвануть выключатель. Но и этого он не сделал. Он мрачно уставился на пиво и сказал, что скоро закончит и позвонит матери, у него есть дела…

– Мы собираемся поужинать, – сказал Ходжкисс. – Есть что обсудить.

Маркус поднял глаза, а потом опустил. Да, люди ему настолько неинтересны, подумал Ходжкисс, что до сего момента ему и в голову не приходило, что кому-то интересен он сам.

Фредерика, сама того не желая, разрушила приятельскую компанию. Она повернулась и вышла на улицу, к сыну и к любовнику, с которым не знала, что делать.

Поесть в Блесфорде можно было только в убогой кафешке а-ля траттория. Ходжкисс отвез Маркуса на пустошь, в отель «Роза Йорка». Обеденный зал был оформлен в строгом стиле, в углу – большой камин, поглощающие шум ковры. Помимо них, сидели еще три парочки. На белых камчатых скатертях горели свечи в серебряных подсвечниках, а посреди зала висела ослепительно-яркая люстра. Ходжкиссу даже пришлось спросить, нельзя ли приглушить свет. На окнах висели зеленые занавески с узором из белых роз и терновника. Ходжкисс заказал бутылку белого бургундского, тарелку супа из шпината и жареный морской язык. Маркус попросил то же самое.

– Не ищи подвоха. Это альтруизм вынужденный. Мне нужна твоя помощь в одном деле. Да и видно, что ты проголодался.

– Правда?

– Правда.

Маркус размешивал суп. Ходжкисс подметил, что он никогда не смотрит на людей. Монада монадой. Сказать ему? Пожалуй, не стоит. Он наблюдал, как Маркус размешивает суп в другую сторону, осторожно пробует, вытирает рот. Никогда не буду искушать его плотскими удовольствиями, подумал Ходжкисс, предлагая булочку.

– Ты, наверно, сможешь мне объяснить учение Кантора о бесконечных множествах.

Маркус отложил ложку и сделал глоток вина.

– В тридцать девятом году, – продолжал Ходжкисс, – Витгенштейн читал курс лекций по основам математики. Он подверг резкой критике диагональный аргумент Кантора. С пеной у рта.

Маркус поднял глаза:

– Почему?

– Сначала объясни мне эту теорию, иначе я тебе в этом не собеседник.

– А, ну да. – Маркус улыбнулся. Мягко и нерешительно, и от этой улыбки его кроткое лицо словно открылось.

Он объяснил. Диагональный аргумент – это доказательство связи между конечными и бесконечными множествами, которое можно выразить геометрически. Два бесконечных множества равны, если между ними можно установить однозначное соответствие. Это еще называется иметь одинаковую мощность. Например, множество всех четных чисел или множество всех натуральных чисел: 1, 2, 3, 4 и так далее. Их можно изобразить при помощи разветвленных диагоналей. Он порылся в кармане пиджака, нашел конверт и набросал разветвленную сетку. Ходжкисс достал кожаный блокнот. И они склонились над записями, голова к голове. Волосы Маркуса пахли молодостью, а кожа – детским мылом с экстрактом гамамелиса. Тонкие пальцы вырисовывали все больше линий, движения становились увереннее. Но вот карандаш сломался, Ходжкисс дал ему свою ручку. Посмотрел, как он ухватывает ее поудобнее, проверяет наклон пера и ток чернил. Ручка была маленькая, замызганная, иссиня-черная. В руке Маркуса она вычерчивала причудливые паучьи тенета, призрачные ветви, фигуры, похожие на рыбьи хребты.

– А затем последовательно и аккуратно раскладываешь все рациональные дроби – вот так…

Как уверенно двигаются пальцы: Ходжкисс – без какой-либо обиды – чувствовал себя грузным мальчуганом, наблюдающим, как его более легкий и проворный одноклассник раскачивается и выписывает пируэты где-то под потолком спортивного зала, перепрыгивает с каната на канат, а он к этим канатам боится даже подходить.

– Вижу. Почти все понятно. Рассказывай дальше. Это ведь связано с теоремой Гёделя о неполноте?

– Да!

Маркус вычертил еще несколько линий, осушил два бокала вина. Он рассказал про гипотезу континуума – Кантор потерял рассудок, и считается, что именно из-за нее. Вдруг Маркус нахмурился. Отложил ручку Ходжкисса.

– Неудивительно, – произнес он.

– Что от математики можно свихнуться? – беспечно спросил Ходжкисс.

Маркус поднял глаза от тарелки, на которой с разинутым ртом и вываренными глазами лежала почти доеденная рыба, и встретился взглядом с Ходжкиссом:

– Почему Витгенштейн разругал диагональный аргумент?

– Послушай, я пока не понимаю, о чем речь, а значит, не могу и возражать. Кажется, он эту гипотезу рассматривал в каком-то искаженном виде. Рассуждал о ней как о колдовстве, чарах, наложенных на математиков, ибо те верят, что все, что логически последовательно и непротиворечиво, – истинно и неопровержимо. Математик Гилберт как-то заметил: «Никто не изгонит нас из рая, созданного Кантором». Витгенштейн же говорил ученикам, что у него и в мыслях нет их оттуда изгонять. Достаточно просто показать, что это не рай, а трясина, морок блуждающих огней и философских химер и соблазны метафизики. И, поняв это, считал он, они убегут оттуда сами. Так говорил Витгенштейн. Ты же, насколько я понял, предпочитаешь там оставаться?

– Там так красиво, – с расстановкой произнес Маркус.

– И все это реально?

– Для меня – да, реально. Бесконечно более реально, чем повседневность. – Он огляделся. – Чем этот суп, эта свеча, эта ложка, это пламя. Хотя и в их основе лежит число.

Он наблюдал, как жидкости, твердые вещества и газы, блестящее серебро, растительные волокна – все растворяется в круговерти молекул, составленных из движущихся частиц. Поднял голову и встретил пытливый взгляд Ходжкисса.

– Насколько я понимаю, – сказал философ, – многие математики считают, что конечные числа – реальные объекты, которые можно обнаружить – угадать – в реальном мире. Но не все из них одинаково верят в то, что реальны и бесконечные множества. Тогда что это – призраки? Фикция? Тут тебе виднее.

– Ох, трудно. Описать это трудно. – Маркус был не в ладах с языком. – Можно переставлять реальные числа на бумаге или проводить мысленные эксперименты. Я в бесконечности не верю. Возможно, это какие-то всполохи в мозгу, которые нужны нам, чтобы вообще думать о числах.

Давно уже он ни с кем не рассуждал о природе вещей. Появилось смутное ощущение физического присутствия Ходжкисса. Тот же наблюдал, как он вычерчивает пальцами окружности на белизне скатерти, и инстинктивно старался казаться мягче, безобиднее.

Маркус нерешительно добавил, что, правда, вера в аргумент Кантора и бесконечные множества – это как бы религия. Последнее слово он произнес с подчеркнутым отторжением. Конечные числа – часть зримой вселенной. Они существуют, даже если человек неверно описывает их сущность и их природу, – и, конечно, они незавершенные. Бесконечности же подобны ангелам. Формы форм.

– Недолюбливал ли Витгенштейн ангелов? Считал ли их демонами? Странно, но я ощущаю бесконечности всем телом, не только умом – у мозга нет на них монополии. Я, кажется, в них пребываю, являюсь ими – а не наблюдаю со стороны. Я, возможно, не могу из них, так сказать, вылезти, потому что мы, люди, их изначально и помыслили.

Маркус улыбнулся. Ходжкисс подумал, что редкая улыбка – невинная и прекрасная – преображает его.

– Ты вообще понимаешь, о чем я?

– Стараюсь – по аналогии. Приходится подменять то, что я понимаю, бесконечностями, которых я не понимаю. Но я знаю, что думать нужно всем телом, а наблюдать – умом. Знаю о связи между ними и о различиях.

Маркус тихо вздохнул.

– Ангелы – существа причудливые. Тот, скажем, что с огненным мечом охранял вход в Рай. Слушай, этого я еще никому не рассказывал. В детстве я решал математические задачи, представляя себе сад. Нет, не представлял – видел. Все математические формы были в нем: ветви и линии, холмы и камни, фонтан. Ангелические деревья, холмы и камни. Разноцветные или вовсе без цвета, прозрачные. Я выпускал задачу в сад и – попробуй понять! – видел ответ.

– Если честно, не очень понимаю, – признался Ходжкисс. Правдивости его научили. – Представляется некий всеобъемлющий автомат для игры в пинбол, хотя едва ли это твой образ. Может быть, неслышимая музыка? Партитура симфонии, прекрасная в своем совершенстве, но не игранная?

– Пинбол – образ неплохой. Действительно, нечто такое. У меня там все двигалось. Вокруг фонтана ветвились спиралевидные дорожки, а вокруг деревьев – спиралевидные ветви. Все ветвилось – и животные, и минералы, – как дендриты и бронхи, рисунки и формы в раздробленных кристаллах или в снеге.

– Ты все еще можешь туда, так сказать, попасть?

Маркус слегка поежился и нахохлился:

– Когда я был подростком, я заболел. Было очень плохо. Страшно. И я потерял туда дорогу. – Маркус слегка вздрогнул и ссутулился.

– Лишился Рая. Жаль.

– Мне казалось, я схожу с ума.

На философа он больше не смотрел. Ходжкисс непринужденно, словно бы между прочим, рассказал, как Фрэнсис Гальтон собирал рассказы и свидетельства людей, решавших математические задачи и притом воображавших пейзажи, цветовые плоскости, лестницы. И каждый удивлялся, что он в этом не одинок. Схожим образом мыслил и сам Гальтон.

– Представлял себе логарифмическую линейку и работал с ней, – вставил Маркус.

– А ты занимаешься мыслящими машинами, мозгом-компьютером.

– Пытаюсь. Но ничего не получается. В основе всего – формирование понятий и процессы принятия решений. Любопытно представить себе машину, которая бы распознавала зрительные образы, но искусственный интеллект – это переключатель, он использует дискретные модули. Подбор чисел. Примитивный автомат, который имитирует ограниченное количество мыслительных операций. Я же хочу… – он замешкался, – я хочу создать…

О том, чего он хочет, Маркус рассуждать не привык, и непривычность таких размышлений его поразила.

– Так что ты хочешь сделать?

– Хочу… хочу понять, как числа… присутствуют в вещах. Почему что-то развивается по спирали Фибоначчи. Сучья вокруг ветвей, ветви вокруг ствола дерева. Маргаритки и подсолнухи. Некоторые виды улиток и сосновые шишки. Нужно сочетание математики, физики, клеточной биологии и… Я хочу разгадать тайну филлотаксиса.

– Алан Тьюринг был этим одержим, – сказал Ходжкисс. – Насколько я понимаю, именно его воображаемая мыслящая машина лежит в основе работы Калдера-Фласса и отчасти твоей. Витгенштейн утверждал, что вся система математической логики – всего лишь «языковая игра» с человеческими правилами. Тьюринг же говорил, что если в твоих расчетах есть противоречие, то мост, который ты построил с их помощью, рухнет.

Маркус на мгновение представил себе мост, прочные сваи, изгибы арок, подвесные дуги – и как все это разлетается вдребезги.

– Это не просто игра, – возразил он.

– У Тьюринга сосновых шишек были полные карманы – так сильно он хотел разгадать тайну филлотаксиса. Он надеялся, что сможет довести свои машины – реальные и воображаемые – до возможности решать такие задачи. Рост эмбрионов, узоры на шкуре зебры, мотыльки и перья…

– Не знал. Нам нужны машины, которые работают быстрее и лучше. И все это, пожалуй, возможно…

– Тогда вперед. Жизнь коротка.

– Но мне не хватает знаний в физике. Ничего не знаю о клеточной биологии. Безумно!

В глазах зажегся огонек.

– Надо тебе поговорить с Вейннобелом. Одно время он работал с рядами Фибоначчи. Он тоже уверен в том, что рано или поздно мы переступим через демаркационные линии. И ему понравилась бы идея заниматься одновременно физикой, клеточной биологией и алгоритмами…

Ходжкисс заказал шоколадное суфле, обозначенное в меню как «кромешно-темное». Маркус, снова расслабившись и даже оживившись, заметил, что не менее интересна и математическая подоплека увеличения объема взбиваемого яйца. Ходжкисс повертел на языке горячую жижицу и хрупкую корочку.

– Все-то тебе интересно, только не люди.

– В них я разбираюсь плохо.

– Жаклин к тебе неравнодушна?

– Она своей личной жизнью занимается. Изо всех сил. Но у нее трудное время.

– Она, кажется, решила остановиться на Люсгоре-Павлинсе?

– Да, но что-то у них не пошло. Сейчас она мучается.

– Из-за тебя?

– Нет-нет, я ни при чем.

Ходжкисс понимал: если он хочет сохранить эту хрупкую близость, со сплетнями надо не пересолить. Его куда-то влекло, кровь начинала гудеть, он улетал в незнакомый мир крайностей, прозрачных деревьев, бесконечных рядов ангелов, танцующих на конце булавки, длинных бесцветных ресниц над беспокойными, блуждающими глазами. Он ловил рыбу в безжизненно-спокойном море и на тонкий крючок. Блаженство – как от горчинки шоколада, как от блеска бело-золотисто-сапфирово-зеленого вина, колыхавшегося в бокале Маркуса. Его путь к бесконечным множествам, говорил он ему, – это Язык и Любовь. Маркус не откликался ни на то, ни на другое. Но в то мгновение восторг лишь усиливался, хотя по большому счету Ходжкисс гнался не за ангелом, а за демонским огнем на бесконечном болоте.