От Перта Спорли Элвету Гусаксу
Благодарю за последнее письмо, а также за помощь с «Тиграми духа». Двух моих «пациентов» я привезу в Четыре Пенни сам и препоручу Вашей опеке и опеке группы. Как я и писал, будущее Люси Нигби меня тревожит. Ее муж Ганнер уже почти оправился от раны и повсюду трубит, мол, она напала на него и на детей. Одна малышка еще не пришла в себя, состояние тяжелое. Что до двух других, одна подтверждает, что на Ганнера и на них напала Люси, вторая же говорит, что, наоборот, это Ганнер на них напал. Есть свидетели, нашедшие Ганнера в курятнике (находится от фермы на порядочном расстоянии, что он там делал?). Они же нашли Люси, перемазанную в крови и, очевидно, в состоянии шока. Она, по их словам, «с потерянным видом» собирала разбросанные яйца. Никто – ни полиция, ни социальные службы, ни врачи – не верит, что виновница всего Люси. Ведь Ганнер – старый выпивоха, известный своим рукоприкладством (хотя все это на уровне слухов, да и во время последних событий он был трезв). Судебный процесс не может начаться – это касается и выдвижения обвинений, и судьбы детей, – пока Люси не заговорит. Ганнер, разумеется, объясняет молчание «ее обычной уловкой», но, на мой взгляд, она не притворяется. Она правда не может говорить. Решено в качестве эксперимента переместить ее в более человечную атмосферу Четырех Пенни – с надеждой на то, что толика заботы и открытого общения ее растормошат.
С собой везу и Джоша Агница. С иными резонами. Длительное пребывание в «Седар маунт» что-то в нем убивает, он будто загнанный зверь с человечьим взором. Но он вправе изгнать демонов прошлого, и для этого теплая, непринужденная, нацеленная на духовные поиски атмосфера встреч «Тигров», кажется, прекрасно подойдет. Он Вас увлечет! При этом, дружище, не хочу выглядеть этаким энтомологом, делящимся с коллегой любопытным образцом. Ведь если наш Агниц крылат, то это орел в неволе, плененный херувим. Не совсем человек, он оказался в тенетах институции, где ему определено тревожное прозябание. Я же хочу взглянуть, каков он на свободе.
Буду оч. рад повидаться. Мне и самому не мешает проветриться за пределами клиники. Институции оставляют свою печать на всех причастных, не только на тех, кто в них «содержится». А ошибок можно наделать не только электрошоком или инъекцией, но и не подобрав верного слова или выражения лица, на мгновение ослабив внимание. Мне нужен отдых. Впрыскивание жизни. А тут Вы – специалист и всегда знаете, как удивить.
Дорогой Аврам,
к письму прилагаю три пленки, на хранение. Отложи их куда-нибудь подальше. Чтобы ненароком не украсить ими растения, ну или чтобы в минуты экстаза не захотелось обмотать ими голову. (Мне ли не помнить судьбу своих записей редких интервью, сделанных в Вулворте.) Если у вас в Антиуниверситете есть возможность записи скопировать – не повреждая, – буду искренне благодарна и даже готова заплатить.
Если будешь слушать, обрати внимание на долгие паузы. Дело не в пленке. Я вела скрытую запись радений квакеров, а у них принято чередовать молчание с непроизвольными восклицаниями (впрочем, насколько они непроизвольны – вопрос открытый. Иные кажутся хорошими заготовками, не хуже проповедей. Критерии, по которым это оцениваю, попробую сформулировать позже).
Пока не поняла, кто передо мной: проходящие групповую терапию пациенты или члены религиозной общины. Налицо признаки самых разных организаций и объединений, официальных и неофициальных. Есть квакеры: некоторые из них одновременно медицинские или социальные работники. Есть по крайней мере три служителя Англиканской церкви. Один – явный предводитель некоей группы внутри группы. Это и особый внутренний круг среди англиканцев – Чада Радости, – и особая подгруппа «Тигров», хотя есть своего рода загвоздка относительно того, кто из них – «Тигры» или Чада, – так сказать, «поглотит» другого. При этом до конца неясно, какой группой лучше быть – «поглощенной» внутренней или вольной и более живой внешней. Должны быть социологические исследования раздробленных групп. Но я тут только «член», и при этом неясно, член чего, ведь все постоянно меняется.
Мне очень понравилось твое письмо о том, почему трудно с этнометодологических позиций писать о «преподавании» этнометодологии в таком антиметодологичном месте, как Антиуниверситет. Я думаю, тебе повезло, ведь ты, по крайней мере, делаешь то, что, как кажется, должен делать. Ты обозначаешь себя как этнометодолог. Ты – часть Антиуниверситета. Наблюдая и анализируя, ты занимаешься тем, чего от тебя ожидают. Я же здесь отчасти или даже во многом изображаю из себя того, кем не являюсь. Я как бы одна из тех – отчасти, в значительной мере, – кто хочет быть частью или даже членом группы. И я не обозначаю себя как социолога, изучающего способы, при помощи которых группа определяет себя, преследует свои цели, достигает согласованности и т. д. и т. п. Если бы я так поступила, то изменила бы всю динамику группы, и объект моего наблюдения стал бы совсем другим. Впрочем, можно сказать, что само мое присутствие в качестве члена группы все равно кое на что влияет. Я – не невидимый микрофон для прослушки, а вполне осязаемая женщина. Поэтому приходится постоянно сталкиваться с конфликтами интересов. Например, мне совершенно ясно, что вождь Чад Радости Гидеон Фаррар ведет бо́льшую часть паствы, используя (сознательно, полусознательно или бессознательно) систему специальных сексуальных манипуляций: обещаний, угроз, побуждений. Даруя людям свое внимание, он возбуждает их, рождает в них чувство собственной исключительности. Порой доходит – я уверена – и до постели, разумеется, с женщинами, хотя его обаяние распространяется и на мужчин. На записях имеются разные его высказывания о любви «без границ, без условностей, без исключений». Произнося «любовь», он всегда включает туда «секс» как некое подмножество, а быть может, даже и наоборот.
Здесь его лексикон любопытно переплетается с лексиконом психоаналитика Элвета Гусакса. Оба, ясное дело, возбуждают сексуальный интерес в силу того, что при их роде деятельности половые связи как раз строго запрещены. Оба данный запрет используют для того, чтобы подогреть желание. Интересно, какое влияние я оказываю на динамику групп(ы), этнометодологию которой наблюдаю, если придерживаюсь строгой научной вненаходимости и объективности, но при этом сама (как женщина – член группы) являюсь объектом внимания обаятельных соблазнителей? И вопрос это уже не сугубо гипотетический. Гидеон Фаррар неоднократно поглаживал меня по ягодицам, а однажды во время коллективного покаяния обвинил в том, что я «холодная» и «бездушная». Элвет Гусакс иногда сверлит меня «гипнотическим» взглядом и говорит, что я «загадка». Тоска, ведь я не хочу привлекать внимание. Вот в чем моя дилемма, Аврам, и она не лишена методологического интереса. Я всегда считала идеалом поведение двух психологов, которые поступили в больницу, а затем вели себя совершенно нормально, заявляя, что они вменяемы, что они психологи: частый бред среди душевнобольных. Слышал про такое? Им было очень трудно выбраться из больницы, поскольку им никто не верил, а структура учреждения не допускала мысли о неправильном диагнозе или притворстве. Но я, пожалуй, не могу вести себя совершенно нормально, будучи тайным наблюдателем терапевтической группы / религиозной общины. Мне приходится искать ответ на вопрос: если бы я была «настоящей», то должна ли была бы (а) отвергнуть ухаживания священника и аналитика или (б) поддаться им, исходя из того, что такова динамика групповой жизни? Будь я «настоящей», отвергни я их, скорее всего, пришлось бы группу покинуть и лишиться возможности наблюдать.
Если же я поддамся (ради исследовательских задач), динамика группы резко изменится. В любом случае я не знаю, способна ли решиться. В рамках общей картины должна отметить, что лично мне «шарм» Гидеона Фаррара, его «жизненная энергия» и «спонтанность» кажутся несколько напускными – потом разберусь, как я пришла к такому выводу, – и потому я на них не реагирую. Мне больше по душе доктор Гусакс, но он считает себя стихийной силой, личностью, и, по-моему, ему не так важно, отвечают ему или нет. Как бы он меня не «разоблачил».
А еще один мужчина – из церковников – работает с людьми в службе «Вас слушают» (телефонная исповедальня), и, как мне кажется, в нем есть особое обаяние, которым он, впрочем, не пользуется. Умышленно. Как будто перекрыл кран. Это не научное наблюдение, чисто человеческое. Его зовут Дэниел Ортон. Иногда мне кажется, что он меня уже раскусил и просто наблюдает, что будет дальше. Из породы наблюдателей. И получше, чем я. Не знаю, правда, за чем он наблюдает. Подмечает чувства людей, как бы в абстракции, если можно так выразиться. Прекращает ссоры. Просто потому, что у него получается, а не из тщеславия (ср.: Фаррар и Гусакс). Никакой сексуальной ауры вокруг него, кажется, нет. Он толстый, можно сказать, некрасивый. Но если бы всем приходилось выбирать себе пару, я бы, пожалуй, выбрала его. Не согласна, что отсутствие желания – это «сексуально». Но возможно, сексуально отсутствие тревоги. А в нем тревоги нет. Подмывает сказать, что он несчастен, ужасно несчастен, но у меня нет доказательств. Возможно, это проекция моего собственного состояния.
Аврам, прошу тебя, отнесись к моим пленкам со всей ответственностью. Пожалуйста. Полагаюсь на тебя. И напиши, что думаешь о моей любопытной загвоздке.
От Элвета Гусакса Перту Спорли
Рад был повидаться, дружище. На мгновение мне показалось, будто мы образовали группу внутри группы, группу озабоченных аналитиков, которые могли бы и гордиться, и угрызаться из-за того, что нельзя дать волю душевному порыву и предаться общей молитве, утратив свое «я» (сознание). Как договаривались, сообщаю о поведении и состоянии двух новых членов нашей компании.
Оба ведут себя весьма инертно. Так в террариуме наблюдаешь за движением свернувшихся змей. Сам дивлюсь – и, возможно, раздражаю Вас – этому образу, но он возник в голове сам по себе, и мне, думаю, не стоит его вытеснять. Все, разумеется, за ними наблюдают, ждут, когда те сделают ход, и притворяются, что смотрят куда-то еще, дабы не показаться невежливыми или не в меру любопытными. Люси всегда сидит на стуле с жесткой спинкой, изящных кресел избегает, – и всегда в дальнем углу. Она сжимает губы, крепко обхватывает колени руками. Одна из квакеров нарвала небольшой букет цветов и положила ей на колени, но ничего не вышло. Люси бросила на них беспокойный взгляд, но не взяла и потом, казалось, совсем о них забыла. Когда она встала, букет упал на пол.
Джош Агниц, напротив, на обращения к нему отвечает. Но с какой-то лисьей улыбкой и крайне немногословно. Я заметил, что зачастую он просто повторяет сказанное, слегка перефразируя, будто это своего рода языковая игра.
«Какой сегодня чудный день».
«Да, погода прекрасная».
«Мы тут трудимся ради духовного обновления».
«В воздухе действительно веет переменами».
«Близится конец света».
«Правда, все, кажется, к этому идет».
Последние я выдумал. Но он, пожалуй, вполне мог бы ответить и так.
Он стал более открыто – и даже горячо – выражать свое мнение, когда возникли споры о телевидении. В группе диспутировали – вежливо и не очень – о том, следует ли вообще допускать просмотр телевизора.
Сейчас у нас их два: один в общей комнате, где мы обычно вместе отдыхаем, а другой – в так называемой комнате для занятий, где время от времени собираются специальные группы для обсуждения особых вопросов. Не знаю, успели ли Вы дойти до этой комнаты во время столь краткого пребывания. Многие из квакеров считают, что телевизор только отвлекает от духовной жизни. Они используют такие эпитеты, как «суетный», «коммерческий» и даже «мирской». Но владельцы Четырех Пенни Фрэнк и Милли Фишер другого мнения: они считают, что религиозные люди должны быть внутри (пусть и не от) мира сего и что им будет проще заниматься общественной работой, если будут знать, чем «питаются» их «клиенты». Блейковед Ричмонд Блай от «вульгарного» уровня дискуссии и общей пошлости «сатирических» программ приходит в ярость. Мне же пришлось признаться, что я в данном споре лицо заинтересованное, поскольку буду участвовать в новой передаче под названием «Зазеркалье». Нам предстоит обсудить понятие «творчество» с Хедли Пински и молодой ведущей. Ее зовут Фредерика Поттер, и она оказалась той самой Фредой или Франческой, к которой привязан Джон Оттокар, брат-близнец моего Зага. «Моя» программа – третья по счету, и я так нервничаю, так нарциссично взволнован, что хочу посмотреть и предыдущие, которые показывают в то время, когда я нахожусь здесь, в Четырех Пенни. Заг тоже за «ящик». Конечно, он мечтает, что рано или поздно окажется там со своими Зигги-Зигги-Зикотиками. Возможно, телевидение ему представляется инструментом для всемирной дионисийской оргии. Гидеон Фаррар в значительной степени против. Он считает, что членам его группы должно хватать друг друга и что в глазах и словах товарищей каждый найдет все, что нужно для сердца и ума. Надо работать над собственным спасением, а это значит – избегать отвлекающих факторов, расставленных жизнью силков и все в таком духе. Думаю, Гидеон, по крайней мере на первых порах, был за то, чтобы торжественно отключить оба ящика и ритуально разбить оба экрана (электронно-лучевые трубки, кажется, так? Вы понимаете, как это устроено?)
В любом случае для обсуждения этого вопроса было созвано шумное демократическое собрание. Пришла и Люси и села в любимом углу в своей обычной позе. Пришел и Агниц. Вида крайне серьезного. Какой-то бесенок подзудил меня спросить его мнение, хотя я и предполагал, что он мне не единомышленник. Но мне хотелось услышать, что он скажет.
Вот его слова. Привожу по памяти – жаль, не нашлось под рукой диктофона:
«Устройство это воистину делает незримое зримым и переносит образы тел из одного места в другое. Сигналы его проходят сквозь стены и соединяют умы. То не мелочь, даром что мелкие люди заполняют его мелочным суесловием и праздными заботами. То не мелочь, а страшное устройство. Оно преобразит наше сознание, не только невежд, но и мудрецов. Оно покажет нам мир. А когда миру придет конец, мы будем с его помощью наблюдать за последней набегающей волной прилива или алым ревом последнего пожарища, пока очи его не утонут или не расплавятся вместе с последними из нас. Его не упразднишь. Со временем мы даже сможем использовать его во благо. По сути, это нейтральное электрическое устройство. Надо не чураться его, а узнать, что оно есть и как работает. Вот что я думаю».
В письменном виде эта речь, кажется, на грани между нелепостью и шедевром. Могу вас заверить: после слов других членов группы, логических измышлений и попыток звучать разумно или терпимо его слова вонзились в сердца как нож. Все уставились на него, а Гидеон задумчиво пробормотал, что это действительно сила, которую можно использовать как во благо, так и во зло. Он уже представлял себя проповедующим на экране, расширяя свою паству по всему англоязычному миру. Так что было решено ящики не убирать, а на мистера Агница, вернувшегося к своему обычному вежливому молчанию, смотрят как на бомбу, готовую взорваться в любую минуту. Что он еще скажет? Что он проповедует (ведь говорит он как проповедник)?
Джош Агниц, он же Джошуа Маковен, смотрел первый выпуск «Зазеркалья» в лекционном зале на чердаке вместе с Элветом Гусаксом, каноником Холли, Ричмондом Блаем, Дэниелом Ортоном, Элли и Полом-Загом. «Радостные спутники», как всегда, смотрели все вместе в комнате отдыха. Все квакеры и Бренда Пинчер. В лекционном зале было темно и свободно. Потолок скатный, и через незанавешенный световой люк глядела новая луна.
Не могут два человека войти в одну и ту же реку, не могут и два человека смотреть одну и ту же телепрограмму. Ричмонд Блай постоянно комментировал остроумие графических изображений, нахваливая своих студентов. Каноник Холли откинулся на спинку кресла и курил желтые сигареты. Элли призналась, что в детстве Алиса всегда ее пугала. Элвет Гусакс, подавшись вперед, внимательно изучал манеру общения участников программы. Пол-Заг подпрыгивал и дергался в такт невидимой и неслышимой музыке, время от времени тыча в экран раскрашенными ногтями (на каждом была выведена круглая мандала) и все более возбужденно восклицая «ага!».
– Это она, – наконец сказал он Гусаксу. – Собственной персоной. Вот тебе и тихий омут. Посмотрим, какие в нем черти водятся.
Зеркальные образы, обсуждение близнецов, Траляля и Труляля – все это привело его в неистовство. Он снова начал приставать к Гусаксу, тыча ему в ребра острым указательным пальцем:
– Это же слова для песни. Траляля и Труляля, кислый ты и сладкий я, два – одно, а в одном – два.
Джош Агниц повернул голову, бросил на него темный взгляд и приложил палец к губам.
Пол-Заг замолчал.
Дэниел переживал за Фредерику. А вдруг опять оскоромится? Но, увидев, что беспокойство его неуместно, что она ярко сверкает меж умных мужей и зеркал, он отогнал эти мысли, откинулся на спинку кресла и уставился в темноту. Что это сестра его покойной жены, никому не сказал. Это им знать ни к чему.
Разум Джоша Агница воспринимал мир конкретных объектов с усилием, а мелькающие предметы или быструю речь – даже с трудом. Сейчас этот конкретный мир – коричневый пластмассовый ящик с серым экраном – полнился гудящим электротоком, будоражащим электрические нити в его мозгу. Трудно было охватить взглядом взрывающихся и исчезающих существ внутри стеклянной коробки. Вот черви и ящерицы, но откуда они – из ящика или из его головы? По привычке он видел капли и струйки крови. Зеркальце с серебряным плодом, которое Фредерика держала в руках, кровоточило еще до того, как Ричард Грегори упомянул описанную Аристотелем связь между менструацией и зеркалами.
Позже другие утверждали, что видели нечто подобное.
Он ничуть не удивился, услышав, как Ричард Грегори вспомнил и манихеев. Так, разумеется, должно было быть, так и было. Так же без удивления он слушал, как Джонатан Миллер описывает игры Льюиса Кэрролла в «Сизигии»: разве он понимает, какое послание передает имеющим уши? У Агница перед глазами мелькнули резкие вспышки, в голове угрожающе загудело. Оставаться недвижимым теперь было тяжело. Экран будто извергал из себя огромное золотистое облако света, в блеске которого болезненно проступало чудовищное плотское естество находившихся рядом с ним людей. Грязные зубы и слюна Холли, брюшко Дэниела, бледный зловещий череп Гусакса, топорная воздушность Элли, нелепая ухмылка Ричмонда Блая, и, пожалуй, всего более подведенные рыбьи глаза, сверкающие когти, маслянистые светлые волосы Пола-Зага – все в свечении выглядело карикатурой и крахом, грехом и скверной.
Передача закончилась, но он нашел предлог остаться там, рядом с ящиком. Было это тем проще, что Элвет Гусакс отвлекся на перевозбужденного Пола-Зага. Все ушли, а Джош – в густом дыму от трубки Гусакса и более едкого облака от Холли – сел и снова включил ящик. Уже ничего не передавали. Ничего, только белоснежные блики, осколки мира света, кружащиеся в хаосе, то появляющиеся, то исчезающие, как наконечники стрел.
Он придвинулся вплотную. Из-за его дыхания оно зашипело, и он почувствовал, как его сила проникает в кончики пальцев и волосяные луковицы. Белоснежные волосы встали дыбом. Многоцветная борода распустилась. Он увидел поверх осколков света свое призрачное лицо, а затем – Другого, мчащегося к нему. Другой вынырнул на поверхность экранной ряби, точно поднявшийся с глубины ныряльщик.
Он стоял на ковре в мансарде. Обнаженные белые ноги были прекрасны. Лицо было лицом Маковена, но тоже прекрасным. На нем было одеяние из света, всех цветов и одновременно без цветов вовсе, белое.
– Сейчас начнется, – сказал он Маковену. – Начнется здесь, сейчас.
– Мне страшно.
– Конечно. Будет трудно. Возьми и держи крепко.
Он протянул руки, ожидая увидеть темный или яркий шар. То, что ему дали, оказалось совсем небольшим. Маленькое, шарообразное, оно лежало у него на ладони. Неизъяснимо холодное, неизъяснимо тяжелое.
Казалось, оно должно быть теплым. Глазное яблоко, телесное око, покрытое живой, дрожащей паутиной кровавых прожилок. На взгляд – пульсирует. На ощупь – ледяное и неподвижное.
Ему было сказано: когда око плоти очистится, око духа прозреет.
Когда плоть людей очистится, они будут казаться светлыми и соразмерными, уродство же осыплется, как чешуя.
– Ты передашь им вести. Ты их очистишь. Отделишь свет от тьмы.
И было ему видение, что́ он должен был потерять, что уже потерял. То был последний «нормальный» день одиннадцатилетнего подростка с жалкими тучными ляжками, он ел обычную пищу, смеялся обычным смехом.
Ему было сказано, что это – не настоящее, что видит он только клочья, мерзость.
Ему было показано собственное лицо с громадным венцом костей, или терний венцом лучезарным. Он воззрился на ноготь луны, и осколки света танцевали на экране, сквозь его лицо, там, за ним, а небо и толща атмосферы сверкали, как рыбий косяк.
– Ты им возвестишь, – произнес Сизигий, мешаясь со светом, и упал, и вспенился, и задергался, как кукла на ниточках.
Вернувшийся Дэниел увидел его, позвал на помощь, отнес к себе в комнату и уложил в постель.
Дэниел не знал, почему вернулся. Просто пришло в голову. Он знал, как очищать дыхательные пути, удерживать язык.
Позже он подумал, что, возможно, спас ему жизнь, но слово «провидение» и в голову не приходило.
От Бренды Пинчер Авраму Сниткину
Очень прошу: подтверди, пожалуйста, что получил пленки. Это полезнейший и невосполнимый материал. Я бы оставила их здесь, но будет крайне неловко, если их обнаружат, и на моем деле, разумеется, будет поставлен крест. Я почему-то представляю, как ты лежишь в своем прицепе и созерцаешь на потолке невероятные картины. Пожалуйста, пришпорь воображение и пришли обнадеживающую весточку. Аврам, прошу тебя, дерзни. К тому же, сказать по правде, я хочу услышать мнение социолога. Мне тут одиноко, я как в осаде. Поддерживать, так сказать, видимость очень утомительно, и я порой даже забываю, кто я и где.
Материал настолько богат, что в этом отчасти и заключается трудность. Я не могу устоять перед искушением и дам тебе ненаучную картину происходящего, включая несколько гипотез, подтвердить которые можно будет только после тщательного анализа данных на пленках, надеюсь сохраненных тобой. Отчасти богатство вот в чем: все по-разному используют то, что я бы назвала бессвязным набором религиозных понятий и аллюзий. В основном, конечно, речь о Гидеоне Фарраре. Каноник Холли – тот вовсе экзегет «смерти Бога». Я не так во всем этом разбираюсь, чтобы полноценно их понимать. Да и вообще – язвительно думаю я иногда, – сами-то они что-нибудь понимают? В моем сознании нет образов, соответствующих «Сотворению из ничего» или «Происхождению отсутствия» Я слишком прагматична. Как мне кажется.
Фаррар, однако, у меня на мушке. Вчерашнее радение, запись которого я прилагаю, – вот там типичный Фаррар. Квакеры (которые мне нравятся) способны ограничить свои духовные и нравственные послания до разумных пределов, но Фаррар так и отучился читать проповеди. Мне еще нужно будет провести серьезный научный анализ данных, но я, кажется, интуитивно понимаю, что он задумал, а ведь интуитивное восприятие – это часть этнометодологической полевой работы.
Странные звуки, которые ты услышишь в начале записи, – это наши сюси-муси, которые были введены в качестве обязательного начала каждой встречи. То есть ни у кого нет выбора: всеобщие прикосновения принудительны. Одеяние Фаррара, которое, увы, на записи не увидишь, со временем становится все более пышным и все меньше напоминает об англиканстве. На момент этой записи он был одет в нечто вроде белой шерстяной робы / рубахи, с распахнутым воротом и как-то раздувающейся. На ней были вышиты яркие ацтекские или перуанские символы: много красновато-коричневого, бирюзового, вкрапления черного и желтого. Под рубахой – обычные синие джинсы. Были ему, кажется, тесноваты. Правда, Аврам, – и это важно! – молния на ширинке наполовину разошлась, несколько швов лопнули. У него крупные ягодицы. На шее носит цепочки – бронзовые и кожаные, – с которых также свисают различные символы. Крест при этом – тот, что с изгибом наверху, – только один. На запястьях тоже – солнца, луны, мужские и женские и, как мне кажется, астрологические знаки. Рыбы, близнецы, стрелы, сосуды и т. п. (Так и быть. Я составлю точный список. Но мне не нравится разглядывать его вблизи, а они все запутались у него в волосах, бороде и всем остальном.)
С приветствиями и прикосновениями возникли трудности (даже забавно) из-за наших новичков. Им трогать друг друга неловко. С мужчиной, Джошем Агницем, неделю или две назад случился эпилептический припадок. Его «приветствие» – это прикладывание пальца к щеке (чьей угодно, моей, Фаррара). Женщина, Люси Нигби, все молчит. К ней я еще вернусь. Отрывки ее истории просачиваются в сплетнях. Домашнее насилие. И, судя по всему, она онемела с тех пор, как ее дети и муж получили серьезные повреждения. Пытаются ее разговорить, иначе расследование стоит. Она кажется до жути кроткой, мухи не обидит. Она действительно не выносит прикосновений. В целом группа отнеслась к этому с уважением. Держится на расстоянии. Вздрагивает, если кто-то оказывается от нее на расстоянии пары метров. Гидеон Фаррар гладит ее по голове, словно дрессировщик, укрощающий кобылу. Она в ответ его не гладит.
Думаю, Фаррар видит в Агнице соперника. Это не научное наблюдение, но все-таки наблюдение. Он следит за тем, как отзываются его слова, и с появлением Агница стал выступать ярче.
На записях – после того, как один из квакеров говорит об Агнице, Блейке, тиграх и ягнятах, а другой – о желанной тишине, – идет длинное, типичное для Гидеона Фаррара увещевание. Одно из его любимых слов – «братство». Другое – «приветствие». Еще одно – «безграничный». Он всегда твердит о разрушении границ.
Я подумала, что многие современные религиозные движения, рьяно разрушающие границы между институтом религии и «нормальным» повседневным миром, выплескивают ребенка вместе с водой. Религия зиждется на таинстве, дистанции, церемонии. Когда-то Фаррар стоял за алтарной оградой, неприкасаемый, но теперь границы символически устранены вместе с преградой, сожжены. Когда-то в руках у него была символическая облатка. Теперь же, расколдовав алтарь, хлеб, вино и самого себя, он вынужден изрядно попотеть, чтобы добиться эффекта и энтузиазма со стороны своей паствы. Он много говорит – на записи это слышно (пожалуйста, сделай копию, подтверди получение, я уже волнуюсь) – о старых монастырях, о том, как двери их были всегда открыты, как там обильно кормили всех желающих и каждый мог из мира повседневности попасть в мир духа. Его «трапезы любви» включают великолепные бутерброды из хлеба с поджаренной корочкой, который он нарезает щедрыми ломтями, и вареной ветчины, которую он так же щедро разделывает. (Вопрос: выбрал ли он ветчину, намеренно нарушая иудейское табу на нечистое свиное мясо?) Этакий хозяин заведения. В этом смысле склонен отождествлять себя с Богом. Любит повторять: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»[50], причем совершенно неясно, кто тут «я» – Иисус Христос или Гидеон Фаррар. Он также много говорит об открытости. «Открой себя», – твердит он, и я вижу, как что-то движется у него в области ширинки. (Ладно, тут я перегнула.) «Истина сделает вас свободными»[51]. Его понимание «истины» заключается в том, что каждый должен публично покаяться во всех своих грехах. Впрочем, слова «грех» он избегает и использует такие выражения, как «тяжкие проступки», «ошибки», «заблуждения» и даже «невзгоды». Братство исцелит. «Со мной бремя ваше будет легко»[52], «Я изгоню ужас и тень, и вы будете жить в ясности» (это уже прямая цитата).
В общем, сегодня он границу переступил. Проповедь удалась: кто-то всхлипывал, кто-то расплывался в блаженной улыбке. И тогда он решил – мне так показалось – попытаться совершить чудо. Обиняками заговорил об «одной из нас» – о той, у которой на сердце тяжело, которая не в силах освободиться от душевных тягот. Что бы ты ни совершил, как бы ни обошлись с тобой, первый шаг к исцелению и свободе – сочувствие и исповедь. Иисус изгонял бесов, и я говорю: наше братство спасет тебя от мучений. И он подошел к Люси Нигби и положил свои ручищи ей на плечи.
Попытка не удалась. Мягко говоря. Она задергалась, словно бесов в нее, напротив, вселили. Если до этого кто-то все еще не верил, что она не может говорить, теперь сомнений не осталось ни у кого: это выражение ужаса, этот хрип – беззвучный выкрик – не наигрыш. Он все не убирал руки, ее корчи усиливались. Он, кажется, решил, что она действительно борется с чем-то внутри себя. Но мучил-то ее он! Отпустил, только когда понял, что она вот-вот упадет без чувств. «Началось – болезненное зарождение…» (Снова точная цитата. Проверь на пленке. Воспроизвести тут не решаюсь, вдруг кто-то подслушает.) Но она не упала – встала, отряхнулась, как мокрая или грязная собака, отвернулась и вышла. Фаррар буркнул что-то вроде «Не хочет плакать при всех», но она плакать не собиралась. Просто разозлилась.
Элвет Гусакс вышел за ней, быстро вернулся и молча сел на место.
Вечером мы смотрели телепередачу. Ее «вела» (так это называется?) та девушка, Фредерика Поттер, которая была свидетелем на суде в деле «Балабонской башни». Запись на суде ты сделал отличную. В тот вечер, когда показывали первую передачу – она называлась «Зазеркалье», – у Джоша Агница и случился эпилептический припадок. Тема – «Свободные женщины». Замысел отличный: она пыталась разговорить участниц на тему, каково это – быть женщиной, причем говорить так, как бывает, когда никто не видит и не слышит. Эта светская болтовня совсем не похожа – это и любопытно! – на записи, которые я собираюсь включить в «Между нами, девочками» (Фредерика там, кстати, тоже есть – я как раз после разговора с ней в туалете меняла пленку). Там же еще и стычка Ф. с леди Вейннобел. Посиделки для экрана и посиделки закулисные. Говорили о месячных, что вроде как на телевидении табу. Предметом обсуждения кухонных таинств назначили пластиковую чашу. Как предмет обсуждения – чуть ли не святыня. Тут явно отдает священно-мистическим флером, который пытается развеять Гидеон Фаррар. Не знаю, что с «Между нами, девочками» делать. Девочек маловато, да и разговаривают друг с другом они мало. Немую Люси мы вообще не берем. Пара-тройка баек о пленительном Гидеоне, но что-то я сомневаюсь. Когда я рядом, никто ничего не рассказывает. Своей не стала. Но трахаться с ним во имя этнометодологии – еще чего, Аврам, не проси. У него горячие лапищи. Самоуверенностью и нервозностью разит за версту. Ну все, а то стану еще более предвзятой и болтливой. Насчет пленок: подтверди, пожалуйста, что получил.
От Элвета Гусакса Перту Спорли
Что ж, мое появление на самом что ни на есть цветном телевидении прошло, сдается мне, удачно. На обитателей Четырех Пенни впечатление произвело. Даже на вашего Агница, который уже оправился от приступа и снова с нами. В динамике группы произошли изменения, причем весьма резкие, о которых мне надо Вам сообщить – и как коллеге, и как другу. Вы, думаю, уже поняли, что касается это двух ваших протеже.
Вчера, на встрече-радении, он начал действовать – по-другому и не скажешь. Добрый пастырь Гидеон Фаррар в течение всей прошлой недели разглагольствовал о свете и благости, чистосердечии и близости. Сегодня же наш Агниц решил отозваться – и возроптать, – напрямую Фаррара не упоминая. Нелегко точно изложить суть им сказанного. Говорил он мягко, спокойно и уверенно, будто обращался к каждому напрямую. Рассуждал о том, что Вы в письмах уже упоминали. Мы-де недооцениваем могущество зла и тьмы. Отдав должное идее квакеров о том, что все мы носим в себе Внутренний Свет, он осудил их за благодушную рассудочность, мешающую разглядеть ужасы тьмы внешней. Люди твердят о добром и всемогущем творце, принявшем на себя наши страдания и исцелившем все наши раны. История эта, человеческая история, стала укрытием от страха, который нам бы всем испытывать перед ужасами тьмы. Внутренний свет квакеров, по его слову, это все равно что включенная настольная лампа при закрытых шторах в пору ядерной зимы. Творец не создавал Землю прекрасным садом для человека, обнесенным стеной. Она выковывалась из беспорядочной материи, а свет, заточенный в ней, был бледен и слаб. Раз или два он повторил: истории наши лживы. Выделял только Книгу Иова: в ней библейский Бог истязал Иова в сговоре с Сатаной. В этой истории есть представление о битве – битве на равных – между темной материей и уязвленным светом. Мы не малые агнцы, беспечно скачущие среди ромашек. Мы – истекающие кровью козлы отпущения, забитый скот, идущий на всесожжение по воле Владыки мира (мой пересказ не слишком точен, он – богослов, а я нет).
В общем, так он сказал, голосом тихим, почти ласковым, – и сел.
Встал Гидеон Фаррар и ответил, что все это – манихейство, а мы – христиане, мы пошли дальше. На этот раз в его голосе звучала обида, не привычный громогласный призыв. Агниц соблазнил его на то, чтобы сказать именно это. Он снова поднялся и заявил, что пророк Мани чувствовал истину, что истина была открыта ему его сизигием, небесным двойником в мире Света. С Мани заживо содрали кожу, затем тело разрубили на куски и выставили на всеобщее обозрение над городскими воротами Бетлабада. Он знал, что истина может погаснуть, что страдания не искупают вину автоматически, что зло может победить. Но его Стезя, тайная Стезя, не была забыта: по Шелковому пути знание о ней попало к буддистам Китая. То была стезя испытаний, стезя аскезы. Добро неестественно. Мир природы – так учил Мани – создан злыми темными существами, которые поглощают и искажают Свет. Мани же измыслил, как его освободить. Агниц вполне допускал, что история Мани – миф. Жизнь Иисуса Христа тоже была мифом, который стал истиной как в истории, так и в жизни Его последователей. Миф Мани тоже был истиной, но истиной, потерпевшей поражение, истиной растоптанной. В наши дни, когда даже атомы расщепляют, высвобождая чудовищную энергию разрушения, а облака невидимой болезни разъедают плоть и кости, горы и деревья, учение Мани, его путь, возможно, стоит переосмыслить. Необходимы радикальные средства.
Пожалуй, без его интонаций, без обаяния его сурового лица, без брезжущей в его словах мысли об опасности, без его неподдельного страха трудно разобраться, что это: суесловие или… или… провозвестие Истины. Одной из Истин. Среди квакеров – да и прочих – началось волнение – словно рябь по воде пробежала или рожь в поле волнуется перед грозой. Забыл вот еще что: на языке загадок он отчасти поведал и собственную историю. Я знаю, сказал он, я пережил удушение, я пережил удары ножа, я был эвакуирован во тьму и видел свет, сияющий в ней. И при случае, продолжал он, я вам все объясню. Истории порой полезны, в том числе и наши собственные, но они могут быть и пагубны, когда завесой личного закрывают от нас ясный свет. От личного можно освободиться. И жить в свете. Но это тяжело.
Мне на ум пришли слова Кента старому безумному Лиру о том, что в лице его есть что-то такое, что располагает назвать его господином. Лир спрашивает – что, и Кент отвечает: «властность». Да, у Агница она есть, а у Гидеона – нет. Мне следовало бы дать прочное психоаналитическое обоснование этой «властности», ведь я ее ощущаю. Он мог бы олицетворять Доброго Отца, значимую фигуру из детства, или даже Добрую Мать. Но нет. Не прикасайся ко мне, будто говорит он, ибо я еще не восшел к Отцу моему[53]. Он – восставший из мертвых. И неприкасаемый, потому что другой. Когда же он прикасается к вам – ко мне – во время телесной возни Гидеона, его длинная ладонь холодит щеку, как лед. И, как лед, обжигает. Она прозрачная. Не липкая, но холодная и сухая. Невесомая. И хочется ощутить ее прикосновение снова, почувствовать этот полный покой среди бури.
Что-то меня несет, но видели бы Вы, какую кашу он заварил в нашем котле (сухой-то лед). На прошлой неделе Гидеон безуспешно пытался разговорить Люси. И вот Агниц закончил свою речь, в этот раз садиться не стал, а замер, оглядываясь по сторонам, как выигравший тяжелую гонку бегун. И смотрел он в упор на Люси. Она же очень спокойно встала и подошла к нему. Опустилась перед ним на колени, протянула к нему обе руки – ладони раскрыты – и заговорила. Произнесла она лишь два слова: «Всю жизнь». И затем повторила. «Всю жизнь. Всю жизнь». Не до конца понятно, имела ли она в виду, что всю жизнь его ждала, или предлагала всю свою жизнь ему. Голос ее звучал то слабо и испуганно, то уверенно и крепко.
И затем – полный триумф. Клеменси Фаррар, бесконечно терпеливая сподвижница Гидеона, подскочила и направилась к Люси. Красивая женщина, но одетая более чем невзрачно, во все черное: свободная юбка в пол, длинный джемпер с какими-то висюльками вокруг шеи – бирюзовыми и серебряными – и узловатая повязка на голове. Двигалась как лунатик, раскинув руки, дрожала. Кажется, не играла, хотя не ручаюсь. Так или иначе, она подошла к Люси, опустилась рядом с ней на колени и повторила: «Всю жизнь. Всю жизнь». И вот рожденная полушепотом фраза превратилась в ритуальную формулу. Потом и малышка Элли – на запястьях у нее было несколько белых бинтов, а на миниатюрных ножках белые хлопчатобумажные носочки – тоже вскочила, опустилась на колени вместе с ними. «Всю жизнь. Всю жизнь».
Так стоял он, неприкасаемый, и три женщины рядом. Присоединились и другие. Понятно, без меня. Но многие. И вторили: «Всю жизнь». Будто слова эти имели глубочайший смысл.
Он же сказал: «Сегодня я принимаю свое настоящее имя. Не Агниц, а Маковен. Я – Джошуа Маковен». Несколько человек повторили.
Очень изящно, никого не касаясь, он покрутил руками над склоненными головами. Благословил и отпустил. Удивительно чуткое сочетание скромности и властности.
Имело все произошедшее и практический итог: Люси попросила Агница сказать мне, чтобы я передал Вам, что она готова вернуться и выступить в суде, ответить на обвинения Ганнера и дать показания. Агниц считает, что поступает она правильно, потому что теперь понимает: чтобы ступить в будущее, надо начать все сначала, очистившись от прошлого. Она следует за ним повсюду. Если не телом, то взглядом. Тоже «не прикасайся ко мне». Но в этом случае я уже скорее о сэре Томасе Уайетте и Анне Болейн: «Не тронь меня, мне Цезарь – господин, и укротит меня лишь он один»[54]. Воистину охотник и лань.
Я снова задумался, после того как – пусть и отчасти – испытал это общее ощущение… чего? Харизмы? Благодати? Духовной силы и энергии, скажем так. Сразу вспомнил Юнга и Фрейда. Когда видишь такую духовную бурю, понимаешь, почему Юнг отважился вступить в эти миры, не боясь насмешек, часто сдабриваемых пошлыми словесами из репертуара псевдодуховных искателей – всякого рода аурами и видениями, спусками в подземный мир и т. п. Юнг боролся с демонами и обитателями ночи и утверждал, что всем нам предстоит спуск в Царство теней, к Матерям, к Мертвым, где мы услышим их голоса и обретем целостность, а с ней и душевный покой. Помешать же этому способна коллективная тьма и ее образы (истории), архетипы – это словцо я никогда не любил, но оно подходит к тому, что Агниц пытается нам показать, оно точно обозначает те сокровенные темные места, в которых он побывал. Странные сближения есть. Он говорит, что при просмотре «Зазеркалья» видел окровавленные зеркала, а упоминание близнецов и сизигий в беседе о Льюисе Кэрролле стало ему «знамением». Чудно́. Мир наш причудлив. Старина Зигмунд смог сохранить рассудок и физическое здоровье в затхлых гостиных буржуазной Вены. Но он пытался сгладить – рационализировать болезненно неадекватным образом – абсолютную чуждость духовного опыта.
Мы с Загом экспериментировали с психоделическим эффектом лизергиновой кислоты. Мне привиделись прекрасные существа, визионерские пространства – и ужасы, и чудовища, – о которых Зигмунд в своих теориях и не помышлял. Ангелы и Божьи слуги, мертвая плоть и совокупляющиеся мерзкие гады. Не могу согласиться с Тимом Лири[55], что таков универсальный и наикратчайший путь к лицезрению бесконечности в каждой песчинке. Но кажется, соглашусь с Джошем Агницем, что для странствий по этим мирам требуются аскетизм и дисциплина.
Да-да, Перт, я тоже плакал, когда он говорил об удушении и ударах ножа, о своей эвакуации. Но я-то знал. Они – нет. Пока. Он раскрывает им себя капля за каплей.
От Бренды Пинчер Авраму Сниткину
Ты получил пленки? У меня ужасное подозрение, что последняя – самая важная из всех – испорчена. Кажется, там много помех, много треска. Это запись наэлектризованной речи Дж. Агница, но я отказываюсь верить, что на мой аппарат она подействовала так же, как на собравшихся. Говорил мощно – о демонах, о сдирании кожи заживо. Послушай, Аврам, ты должен все это переписать в хорошем качестве. Ответь мне наконец и скажи, сколько записалось. Я не могу все время писать, выглядит подозрительно. Пожалуйста, ответь. Я тут схожу с ума.
От Перта Спорли Элвету Гусаксу
Ну, вопрос с Люси вроде бы решен. Утром она была в суде. Захотели решить все до рождественских каникул, что неожиданно любезно с их стороны, учитывая, как тянут дела в наших палестинах. Маковену (будем теперь его так называть?) разрешили пойти с ней, поддержать: ведь никто не знает, вдруг без него она снова закроется и умолкнет. Судья поговорил с двумя из троих детей – с теми, что дают разные показания. Карла и Эллис, девяти и шести лет. Карла утверждает, что Люси взяла грабли и набросилась на Ганнера, «потому что он ругался из-за грязи в доме». Эллис же говорит, что это Ганнер ударил Люси, а та его укусила и тогда Ганнер взял грабли, а Люси «вырвала их у него, ткнула его, и он убежал». Никто не подумал о том, как общение детей между собой могло повлиять на их показания. В суде их не было. Младшая Энни чуть не лишилась глаза. Я Вам об этом писал. Кто-то их зверски избил. На основании имеющихся доказательств, особенно показаний Ганнера, обвинения предъявляют Люси.
Первым свидетелем выступал сам Ганнер. Крепкий увалень, с вечно смурным выражением, он слегка клонился вбок, чтобы показать, что ранен (ткани, вероятно, плохо срастаются, но выглядит это все нелепо и наигранно). Он признал, что муж он не идеальный, но детей он не избивал. Люси же слетела с катушек: разоралась, била его граблями. Ударила по лицу (шрамы есть). На вопрос, почему он перед лицом угрозы оставил детей и убежал в курятник, ответил, что там у него мотоцикл, хотел поехать за полицией. Дети же, когда он убегал, были в порядке. Кто мог подумать, что она причинит вред детям? Раньше такого никогда не было. На следующий вопрос, из-за чего все началось, он ответил, что указал ей на грязь на кухне, а там и правда было грязно: Люси неряха. Но он только сказал ей это, не бил. «Синяков-то на ней нету», – напирал он. И, увы, это была правда.
Затем выступили те, кто их нашел. Ученые – мужчина и женщина, изучают улиток – и еще математик, с которым была Люси, – это они подняли тревогу. По их свидетельствам, Ганнер знал, что дети пострадали. Он что-то об этом бурчал себе под нос, вспомнила женщина-ученый Жаклин Уинуор. Она также отметила, что он был не совсем в себе из-за потери крови. Но он точно упоминал детей и что они пострадали. Ее спросили, каким тоном он об этом рассказывал. Сказал ли, кто их ранил? Всякий раз поражаюсь, как адвокаты умудряются расспрашивать о сильнейших эмоциях, страшных событиях, оставаясь при этом пусть несколько и наигранно, но «объективными» и «нейтральными»! Мисс Уинуор, идеальный свидетель, точная и бесстрастная, сообщила также, что по нему и подумать было нельзя, что дети пострадали от его рук. По ее словам, в его голосе преобладали ноты возмущения. По поводу всего. Нет, что детей избила Люси, он не говорил. Был озабочен только самим собой. Что же, возможно, это даже нормально, учитывая обстоятельства. Он очень четко дал понять, что Люси пыталась «убить» его. Этим и возмущался. Как унизительно – подохнуть от рук маленькой слабой женщины. Причем с собственным совком под ребром. В общем, мисс Уинуор тактично уверила всех, что Ганнер в тот момент был невменяем. Но она не сказала, что он хоть как-то заикнулся о том, что трогал детей.
Подошла очередь Люси, все старались вести себя очень деликатно. Она говорила со скамьи подсудимых, рядом с ней был социальный работник. Я же сидел в зале суда вместе с Маковеном. Пока она говорила, все время смотрела на него. Голос тихий и хриплый, словно она сомневалась, слышен ли он вообще.
Она сказала, что это Ганнер напал на нее с граблями. Он часто ее бил, особенно когда выпивал. Нет, в тот раз пьяным он не был. Да, она пошла в курятник и там ударила его совком. Это была очередная бурная ссора – да, она защищалась. Он собирался ударить ее чем-то тяжелым – гаечным ключом, что ли. Точно не разглядела. Она плакала. Да, боялась. Да, боялась за свою жизнь.
Почему она бросила детей? Люси посмотрела на Маковена, как бы прося помощи в ответе на этот вопрос. Сказала, что не знает, ничего не помнит.
Кто бил детей? Она снова посмотрела на Маковена и ответила, что Ганнер. «С него станется».
Сама она их не трогала?
Нет.
Причиняла ли она когда-либо им боль?
Она замотала головой.
«Как вы такое спрашиваете? Чтобы я? Да я бы никогда. Я бы не смогла. Они же мои дети».
«Это и дети Ганнера».
«Когда он в таком состоянии, он не соображает».
Так почему же она последовала за Ганнером в курятник и оставила детей, которые нуждались в помощи?
В отчаянии уставилась на Маковена:
«Не знаю. Все было кончено, я поняла, что все кончено. Бывает же, что поступаешь сгоряча, не подумав».
«Что именно было кончено?»
«Ну, все. Все, что было».
Ее маленькое круглое лицо стало маской страдания. Все, включая меня, за нее переживали. Ее признали виновной в нанесении телесных повреждений, но направили на пробацию с обязательным посещением психиатрической больницы. Полиция, социальные службы и суд были, понятно, на стороне Люси. Ганнера же в полиции уже знали: драки в пабах, опасное вождение мотоцикла. Ганнер заявил, что отрясает прах с ног и уходит. Дом и земля принадлежали Люси, и все были уверены, что он женился на ней ради них. Теперь выяснилось, что они на самом деле в браке не состояли и у него все это время была жена в Исландии. До женитьбы с Люси он был моряком.
Тем не менее, Элвет, я впервые задался вопросом: кто все-таки поднял руку на детей? Что именно произошло? Мы задаем осторожные, нейтральные, зондирующие вопросы и получаем в ответ лишь загадки. Может ли кто-то еще знать, что произошло в тот день?
Мне теперь очень нужно увидеть Вас, поговорить с Вами. Дело в том, что Люси хочет отдать Дан-Вейл-Холл «Тиграм духа», организовать там религиозную (терапевтическую) общину. То есть, по сути, она предлагает отдать его Джошуа Маковену. И хотя в целом, если там поселятся квакеры, я думаю, будет больше пользы, чем вреда – многим это действительно пойдет на пользу, – опасностями это тоже чревато, возможно, что и вред будет. Мне нужно увидеться с Вами, обсудить состояние души Маковена (не хочу употреблять претенциозное «состояние здоровья»). А также поговорить о Люси. Обсудить юридические аспекты их новой жизни и их положение в группе.
Маковен держится уверенно: «Вот возможность посеять добро в этом мире». Иногда надо рисковать. Ведь так?