– А Тано мне сказал, что видел тебя в телевизоре, – начал разговор Лео.

– Ему бы в это время уже в постели лежать, – начала защищаться Фредерика.

Они возвращались из школы к себе на Хэмлин-сквер.

– Мне ты не сказала, чтобы я тоже не сидел допоздна?

– Кажется, я тебе говорила. Но ты, как всегда, мимо ушей пропустил.

– Кажется? Значит, не говорила.

– Что ж… Это мое дело, – не очень уверенно ответила она.

– Твое. Ха-ха!

– Как мило видеть вас среди ваших милейших цветов! – кричит Мари Аджъепонг, мать Климента и Тано, через всю площадь.

Только что на отремонтированном пороге появилась Виктория Эмплфорт и накинулась на Фредерику с поздравлениями.

– О! Фредерика, как необычно! Восхищаюсь вашей выдержкой!

Фредерика едва заметно повернулась в ее сторону, улыбнулась.

– Все тебя видели, – заметил Лео, – кроме меня.

– И меня.

Он остановился, посмотрел на нее:

– Ты сама не видела? А почему?

– Решила, что точно себе не понравлюсь. Окажусь этакой дурындой.

– Тано ничего такого не показалось. Он только сказал, что ты слишком часто поправляла прическу. И еще ему понравились твои ресницы.

– Ресницы? Он так сказал? Ему же только семь.

– Сказал, они смешные. Как мохнатые гусеницы. Те, что тоже были в передаче. Вроде так.

– В вашем возрасте, – начала рассказывать Фредерика, открывая входную дверь, – нам всем было очень неловко, когда матери приходили в школу в дурацких шляпках. До сих пор кажется, что более или менее сносных шляп просто не существовало. Каждый ребенок считает, что у его мамы дурацкая шляпка. Чересчур большая, чересчур маленькая, слишком игривая, слишком вызывающая, цветочков многовато, вуаль слишком густая. Сколько ребят, столько матерей и столько же стыда! Да, каждый хотел, чтобы мама пришла в школу, но только чтобы ее не видели!

– Я не против, что ты в телевизоре. Мне, кажется, даже нравится. Все прямо ахают. Шутят, конечно, но ничего страшного. Шутят всегда и обо всем. Как со шляпками.

«Зазеркалье» с самого начала искрометно и тонко высмеивало ящичность Ящика. Под крышкой ящика полыхнули языки пламени, обнаружились горячие уголья и жаркая зола: сущий очаг, вокруг которого делятся сплетнями, – до появления Ящика такое служило средоточием жизни малых групп. Затем огонь, рисовавший тенями по сводам пещеры, сменялся ровным серебристым туманом (или клубами дыма) в изысканной позолоченной раме. И вот туман рассеивался, открывая интерьер Зазеркалья. Там были вращающиеся двуликие часы, с одной стороны с циферблатом, с другой – с ухмылкой. Размноженные одинаковые грибы, паутинки, окна. В глубине ящика было нечто вроде эркерного окна или зеркала, отражающего такое окно. В середине – прозрачный ящик внутри ящика, в котором и сидела Фредерика и в который то и дело заглядывала камера. На протяжении всей передачи по краям этого пространства бегали, летали и кружились разные существа и растения. Розы и лилии, гигантские гусеницы и шахматные фигуры, приумноженные зеркалами. То были творения студентов Художественного училища Сэмюэла Палмера, тех самых, что работали над синими злюками и яркими бананово-желтыми воронками из «Желтой подводной лодки».

Тогда начинали входить в моду длинные платья Лоры Эшли – из хлопка и вельвета, с ностальгическими цветочными узорами в викторианском духе, скрытыми оборками на шее и запястьях. На Фредерике были бутоны кроваво-багряных роз на мшисто-зеленом фоне или бледные примулы на густо-синем. В первых пилотных выпусках она носила каре а-ля Видал Сассун, однако, по мере того как на волне успеха передача продолжалась, ее рыжие волосы отрастали все длиннее. Остроумная, сообразительная и уже зрелая Алиса.

Замысел Уилки, подобно шахматной доске Льюиса Кэрролла, предполагал точную и одновременно свободную схему, в рамках которой могли возникать и разрастаться мысли, образы и связи. Фредерика же была величиной постоянной. Каждую неделю выбирали предмет, идею и персону, живую или уже ушедшую. Стояла задача избегать шаблонных журналистских рубрик – актуальные события, политика, искусство, наука, пикантные новости, сатира, – а также сочетать все по-новому. В каждой передаче один гость должен разбираться во всех трех темах, второй же мог ограничиться только одной.

В последнем квартале 1968 года отсняли три пилотных выпуска. В первом, задающем тон, говорили о Чарльзе Доджсоне, абсурде и старинных зеркалах. Во втором речь шла о Дорис Лессинг и ее представлении о свободных женщинах, высказанных в «Золотой тетради», примыкали к ней Джордж Элиот и пищевые контейнеры. Третья была посвящена «творческим способностям», говорили о Зигмунде Фрейде и керамике Пикассо. Последующие передачи изобретательно разрастались во всех направлениях, как зрительно, так и интеллектуально. Материалом служили забавные эклектичные пародии 60-х годов. Фредерика являлась в образе Белоснежки в стеклянном гробу, русалки с зеркалом в балаганном аквариуме, ведьмы в сахарном домике, а в выпуске, темой которого был секс, – в стеклянной коробке, запечатанной семью замками, в образе супруги джинна, которая без труда улизнула и соблазнила под сенью пальмы будущего мужа Шахерезады и его брата. Предстояло обсудить ДДТ и астрологию, память и революцию, смерть прошлого и шизофрению, приобретенное и врожденное, преподавание языка в школе, Шекспира, Достоевского, миссис Битон[40] и Д. Г. Лоуренса (который шел в придачу к сексу и замкам).

В первом выпуске гостями Фредерики стали Джонатан Миллер и Ричард Грегори[41]. Лекции последнего в рамках рождественских чтений в Королевском институте были посвящены «умному зрению»: он сполна позабавил зрителей разного рода картинками-головоломками, играми с зеркалами и всевозможными трюками. Телевизор был призван проверить восприятие зрителей, обратив внимание на общие предубеждения о том, как мозг конструирует зримый мир. Миллер же рассуждал о предметах самых разных: о детском взгляде на викторианские нормы поведения в книгах об Алисе, о психоаналитическом истолковании узких дверок, потерянных ключей, сокровенных садов, математических игр, словесного перевозбуждения, фотографий и зеркал, поверхностей и глубин, себя и другого. Отметил он и увлечение сюрреалистов сновидческим миром Алисы, и интерес Кэрролла к двойникам и близнецам.

Алиса, по его словам, дитя викторианского века, и в ней необыкновенным образом сплетаются разные элементы мира взрослых: нормы и правила, скрытые намерения, всепожирающие чувства, непостижимые условности. Она – типичный английский эмпирик, заметила Фредерика. Ничто ее не смущает, не сбивает с толку, не приводит в замешательство. Она твердо уверена в своем существовании, как бы ее ни растягивали, ни сжимали, ни убеждали в том, что она змея. Кэрролл смотрел на мир взглядом ребенка.

Оттолкнувшись от эмпиризма, взялись обсуждать смысл и бессмыслицу. Ричард Грегори получил предмет недели – зеркальце викторианских времен, оправленное в серебро, украшенное гроздьями серебристого винограда, венками из серебряных виноградных листьев и вьющимися серебряными усиками. Зеркала, по его словам, значимы с самых древних времен. Викторианское зеркало навело его на мысль о древних зеркалах, которые использовали в своих религиозных церемониях манихеи. Они полагали своим долгом высвобождать свет, запертый в материи, а виноград считали одним из вместилищ такого запертого света. Впрочем, что манихеи делали с запертым или отраженным светом, неизвестно. Аристотель, ученый рассудительный, утверждал, что, если женщина в период менструации смотрит в зеркало, его поверхность окрашивается в кроваво-красный цвет. Происходит это потому, что, по мнению Аристотеля, между ярким глазом, полным кровеносных сосудов, и гладким зеркалом из блестящей бронзы есть сродство. И сквозь прозрачный воздух они друг на друга влияют. Хорошо осмысленная бессмыслица.

Стол был накрыт для чаепития. Во внушительном серебряном чайнике, как в кривом зеркале, отражались три лица: Фредерика – клюворылая ведьма, Миллер – кудрявый мордастый Вакх, Грегори – пещеристый Плутон. На столике были расставлены тарелки, серебряные и стеклянные, в которых, как потом обнаруживалось, ползали гусеницы, расчлененные, полосатые, щетинистые, с сажистыми глазами и хоботками-рожками, оранжевыми, золотыми и зелеными.

На самом деле Алис было две, объяснял Ричард Грегори: Алиса Лидделл, героиня «Страны чудес», и ее кузина Алиса Рейкс, которую Чарльз Доджсон дразнил, демонстрируя, что апельсин, который она держит в правой руке, в зеркале оказывается в левой. «А если, положим, я стою по ту сторону, – спросила эта умненькая Алиса, – разве апельсин не окажется в правой руке?» Отсюда, продолжает Грегори, и возникла идея пройти насквозь, посмотреть с другой стороны. Он подробно остановился на логических путешествиях и отражениях зеркал, меняющих местами левое и правое, но не верхнее и нижнее, буквы так же, как лица. У Доджсона был друг Джон Генри Пеппер, который использовал частично отражающие зеркала на сцене, заставляя актеров появляться, исчезать, двоиться, растворяться в воздухе как призраки, как Чеширский кот. У зеркал была своя алогичная логика. Миллер рассуждал о случайности, порождаемой зеркалами и фотографиями, которые, независимо друг от друга, впервые проявились в серебристом тумане на стекле. В объективе мелькали призраки Фредерики, Миллера, Грегори. Гусеницы крутились калейдоскопом.

Фредерика отметила, что в ходе разговора с гостями вспомнила, как часто Алиса тоже оказывалась меж двух доброжелательных собеседников. Грифон и черепаха Квази. Или не столь доброжелательных. Кролик и Шляпник, Хенгист и Хорса, Морж и Плотник, Красная Королева и Белая Королева. Траляля и Труляля, произнесла она, опустив глаза, и мимоходом вспомнила математичных Оттокаров и их лица в окошке цокольного этажа. Но Джонатан Миллер подхватил эту мысль и помчался дальше, описывая беспорядочный порядок навязчивых удвоений Кэрролла, который при этом был Доджсоном, который придумал словесные головоломки и сизигии: дуб – зуб – зуд – суд, Морж и Плотник.

Первая передача удалась. Удалась потому, что два очень умных человека, в гармонии с камерой и с собой, благожелательно и чутко относившиеся к Фредерике, раскрыли в ней все лучшее. В рабочем такси, доставлявшем ее домой, где ждала пустая (не заправленная) кровать и спал сын, она взглянула на свой призрак в черном окне и торжествующе улыбнулась. Подумала об Алисе и о себе. Рядом с этими многознающими мужчинами, превосходящими ее кругозором, она чувствовала себя умненькой девочкой. Ничего особенного ей делать было не нужно, и было приятно чувствовать, что они дарят ей ощущение чего-то бесконечного, что можно открывать и обсуждать. Она вновь ощутила в себе неодолимую детскую энергию. Хочу, хочу, хочу, кричала она, как птица в гнезде с раскрытым клювом. Она подумала, что хочет женственности и секса. Знание она проглотила целиком, с ее-то ненасытностью и хорошим пищеварением, но раньше оно для нее значения не имело. Теперь, возможно, время пришло. Двое мужчин ловили движение мысли, ловили мгновение, как Китс, наблюдающий за воробьем[42].

Она смотрела сквозь себя, в черное окно черного экипажа, и ей нравилась разреженность тех штрихов, что составляли ее образ: пятно, блики, темная линия рта, отблеск меди. С каким-то молниеносным ужасом она подумала, что кровавое зеркало Аристотеля – своего рода таинство. Женщины и кровь, кровь и секс. Аристотель, по словам Грегори, считал, что сперма и менструальная кровь – одно и то же. Пылкая уверенность Алисы, незаурядного ребенка, рассыпалась. Она так хотела стать актрисой. Ей хотелось играть, повторять изящные движения за тем, кем она еще не была. Она – Алиса, но сдуру хотела стать Джульеттой, Марией Стюарт, Клеопатрой. Хотела преисполниться шекспировских слов о жизни и любви. В памяти всплыли огромный чайник и зеркальные тарелки с личинками, а призрак в окне посмеивался. Нет, подумала Фредерика, которая вот-вот преломится на тысячи расколотых и сверкающих Фредерик по всей стране, я не хочу играть. Я хочу думать. Хочу ясности. И чудес. Чудесатее и чудесатее.

Идея следующего выпуска «Зазеркалья» всецело принадлежала Фредерике. Мысль пришла, когда Лео, отказавшись есть мясное рагу, стоившее ей немалых трудов, вдруг начал нараспев, с издевкой цитировать «Алису»: «Алиса, это Бараний Бок. Бок, это Алиса», «Вас только что познакомили, а вы уже на него с ножом! Унесите Бок!» И добавил:

– Есть живые существа нехорошо. Я буду вегетарианцем.

– Я против. Тебе надо хорошо питаться. Ты на зубы свои посмотри. Полноценное всеядное существо. А клыки? Ну съешь хотя бы овощи в соусе.

– Не люблю тушеные овощи!

– Нарочно ведешь себя как несносный малыш? Я же не один час убила, соус делала, срезала мясо с кости.

– А думала ты, взрезая этого ягненка, как он был убит?

– Ну разумеется. Я всегда об этом думаю. Но я резала его для тебя, чтобы ты получил белок, витамины, чтобы рос большим и сильным.

– Один мертвый ягненок – один здоровый мальчик.

– Точно.

– А рисовый пудинг?

– Тоже я сделала.

– Ему я представляться не буду. Обещаю. И песенку про него петь больше не буду[43], если ты разрешишь сразу к нему и перейти. Если не скажешь снова, мол, сначала надо съесть немного мяса.

Он знал, что она и сама знает – не мать, а сплошная карикатура. Рагу пришлось есть самой, а вышло очень вкусно.

– Ты вот разреши мне быть вегетарианцем, раз я считаю, что так правильно.

– Тогда придется прозябать на бобовых и орехах.

– Орехи не люблю.

– Не любишь.

– А от гороха и фасоли пукают.

– Пукают.

– Но вообще-то, готовить тебе нравится. Ты так расслабляешься. Ты говорила Агате, я слышал. Хоть что-то поделать руками.

– Но когда от твоей стряпни воротят нос, готовка быстро разонравится.

Несколько ложек Лео все-таки съел.

– Овцы хуже креветок? А креветки хуже червячков в сливах или слизней в листьях салата?

– Не знаю. Интересно, что мы об этом думаем.

– Сама ты бы овцу никогда не убила. Это уж точно.

– Конечно же нет.

– Даже курицу.

– Даже курицу.

– Куриц вообще убивать не надо. Они нам яйца дают.

– «Дают» – так про кур не говорят. У них разве есть выбор?

– Но пока от них получаем яйца, их не надо убивать. Я бы смог жить на яйцах.

– Быстро бы приелось.

– Но ведь из яиц много чего можно приготовить. В рисовом пудинге они есть?

– Нет. Только рис и молоко. И сахар.

– Как беспримесно!

Маэстро устной речи. Но вот прочитать «яйца», «молоко», «баранина» ему было тяжело. Сопел и пыхтел, глядя на буквы.

Второй выпуск «Зазеркалья» получил название «Свободные женщины». Фредерика позаимствовала его из главы «Золотых тетрадей» о Молли и Анне, женщинах-одиночках, воспитывающих детей. Гостями были выбраны писательница Джулия Корбетт и Пенни Комувес, на тот момент занимавшаяся новым женским журналом «Артемида». Пенни жила у давнего друга Фредерики Тони Уотсона, журналиста и сотрудника научно-исследовательского центра при Лейбористской партии. Тони иногда писал и для «Артемиды»: идея создателей журнала была в том, чтобы писать о самых разных интересующих женщин вопросах, а не только о пресловутых любовных отношениях, макияже, моде и похудении. Тони писал о всеобщем школьном образовании, о преимуществах и недостатках раздельного обучения мальчиков и девочек. Он подготовил статью о первом премьер-министре – женщине. Эта вымышленная фигура, которая придет к власти примерно в 2020 году, будет родом с севера: элитных университетов она не оканчивала, по профессии – юрист в судах низшей инстанции, примерная жена и мать. «Однако ее мужа мой хрустальный шар не показывает. Быть может, скромный школьный учитель. Или преуспевающий хирург. Политик, журналист, профсоюзный лидер? И он, и она убеждены, что избрали одинаково важные поприща. Никто не стоит за спиной другого, никаких королев и консортов».

Пенни Комувес была дочерью венгерского политического мыслителя, бежавшего в Англию в 1939 году. Она преподавала в Оксфордском университете, читала курсы по политологии, философии и экономике. Профессионально разбиралась в вопросах, тревожащих университетских выпускниц, когда те оказывались на кухне, один на один с грудными детьми, напуганные теориями Джона Боулби о том, что длительная разлука матери с ребенком может нанести непоправимый вред развитию последнего. Головы их были забиты идеями Лоуренса, или физикой частиц, или социологией досуга, или трудовой теорией стоимости, а руки при этом готовили соусы, суфле и пюре или стирали испачканные пеленки. Неужели все сводится к этому? – вопрошали они и не находили ответа. Другой сферой интересов Пенни Комувес была кулинария. В свободное время она изучала рецепты борщей и винегретов, куриных супов и кассуле, дзампоне из свиных ножек и конфи из петушиных гребешков. Доктор кулинарных наук, повар-эрудит. Каждую неделю она помещала в «Артемиде» примерное меню для обеда из пяти блюд. Все – хлеб, печенье, супы, салаты, рулеты – делалось из продуктов, собственноручно купленных на рынке, все изысканное, домашнее, сваренное и выпеченное своими руками.

Джулия Корбетт принадлежала к поколению родителей Фредерики и Пенни, романы ее можно было бы расположить где-то посередине между женскими и дамскими. Писала исключительно о жизни женщин. Названия книг – вполне тенденциозные: остроумные вариации на тему заточения. «Клетка из золота». «Короб с игрушками». «Не видно выхода». «Холод стен». «Жизнь в башмаке». А еще целый ряд названий с иронично-зловещими отсылками к детским стишкам. «Пожиратель тыкв». «Охотиться отец пошел». «Кармашек Люси». Другая писательница, автор триллеров с черным юмором Филлис Прэтт, печатающаяся в «Бауэрс энд Иден», предложила более мрачные варианты. «В четырех стенах». «Муха и паук». Последний роман Джулии Корбетт назывался «Выше, выше».

История поначалу счастливого брака: муж-учитель поощряет свою преданную жену в заочном получении высшего образования и выборе профессии учителя. А потом бросает ее – с дипломом, беременную и «свободную», променяв на молодую, красивую, хрупкую студентку. Как и прочие романы Джулии Корбетт, «Выше, выше» получился щемяще-приторным. Неприкаянность таких книг пугала Фредерику больше, чем свирепость и непреклонность «Золотой тетради».

К выпуску «Свободные женщины» стеклянную коробку оформили под прозрачный кукольный домик, на котором нарисовали по-детски простые окна и двери. Было много ключей и замочных скважин. Внутри три женщины сидели за кухонным столом с розоватой клеенкой под дамаст. На столе стояли фаянсовые миски с яйцами и поднимающимся тестом, накрытым салфеткой. На противне лежали пирожные с повидлом, цветы из теста с красной серединкой – прямо сейчас в духовку. Подставки для яиц в форме кур, на которых были милые вязаные шапочки. Имелась и целая коллекция серебряных (в основном потускневших) инструментов для выполнения диковинных операций: ложечка для костного мозга, крючок для застегивания пуговиц на обуви, щипцы для сахара, подставки для тостов, ситечко для чая, вильчатый нож для сыра, а также впитывающие воду тряпки и баночки с полировальным порошком. Мутовки, деревянные лопатки, котелки для варенья, термометры, консервные ножи, штопоры, ножи для устриц и прочие приспособления для откупоривания и вскрытия. При наезде камеры весь этот шурум-бурум рождал ассоциации не только кухонные, но и гинекологические.

Мультяшные существа, прогуливавшиеся и снующие по экрану во время беседы, в основном были вдохновлены кухонными сценами из «Алисы». Бараний Бок в бумажном жабо, лоснящийся, скалящийся, учтивый. Ожившие и постоянно скачущие графинчики, солонка и перечница на тонких ножках. Безмятежно плавающая камбала на прозрачном сервировочном блюде. Важным штрихом стало смешение этих существ с сонмом викторианских ангельских головок с кудряшками и безжизненными улыбками. Они то и дело превращались в съеживающихся Чеширских котов и жужжали как мухи по углам экранной кухни.

Если рядом с выдающимися учеными Фредерика была умненькой и пытливой Алисой, то с этими женщинами ей предстояло – так хотел Уилки – создать атмосферу уютной дамской болтовни за чашкой кофе – когда можно класть локти на стол и говорить обо всем, что вздумается, ведь никто не смотрит. Но Фредерика не понимала, как это сделать, ведь на них смотрели и операторы, и работники студии, а потом еще посмотрят миллионы зрителей! «Вот увидишь, все сойдет гладко, – заверил ее Уилки. – Я тебя и выбрал, потому что ты ничего не боишься».

В итоге получился настоящий пасквиль, пародия на женскую болтовню за чашкой кофе.

Фредерика начала с вопроса, которым задавался Зигмунд Фрейд и на который, по собственному признанию, ответить не мог. Чего хотят женщины?

Любви, произнесла Джулия Корбетт. Любви, определенности, семью.

А еще секса и шалостей, добавила Пенни Комувес.

Правда, секс – это не на одну ночь, заметила Фредерика. Он ведет к родам, и все это – длинный и неделимый биологический процесс. Вот только теперь, с появлением «таблетки», женщины могут выбирать мужчину и решать, заводить от него потомство или нет.

Они обсудили, изменится ли в таком случае отношение женщин к мужчинам. Джулия сказала, что женщины оценивают мужчин не только по половым признакам, но, скажем, по доброте, умению слушать, пунктуальности. По учтивости. Фредерика на это заметила, что Дарвин пришел к мысли о том, что мужская красота определяется женскими критериями полового отбора. Поэтому странно жить в мире женских журналов, женской рекламы, в мире, где женщины украшают тела для мужчин. Пенни же отметила, что, пожалуй, на женскую одежду в основном обращают внимание другие женщины. Есть «Мисс мира», продолжала Фредерика, идеальной формы тело в купальнике и на шпильках. Есть порнография. У павлинов и мандрилов, добавила Пенни Комувес, хвост и ягодицы предназначены для привлечения самок, и странно, что у нас нет мужских конкурсов красоты.

А на что женщинам смотреть? – с лукавой робостью спросила Джулия. Мужчины одеваются в стандартные костюмы строгой черной расцветки, стригут волосы и бреют бороды.

Больше нет, возразила Пенни. Теперь бороды отращивают, носят цветастые рубашки, вешают на шею украшения. Все уравновешивается.

Они обсудили те аспекты мужского тела, которые женское жюри гипотетического конкурса красоты могло бы отметить. Вскользь упомянули рекламу трусов. А вот застенчивое упоминание мужских ягодиц переросло в оживленную дискуссию… Фредерика рассказала о студенте-искусствоведе, в плотно облегающих джинсах которого имелись стратегически важные отверстия, открывающие взору мягкие ярко-лиловые трусы. Все посмеялись. Современные женщины свободны в своем выборе. Смотри и выбирай. Как наши первобытные предки. Но совсем не как наши бабушки или даже, в большинстве случаев, матери.

И к чему это привело? – спросила Джулия Корбетт. Проблема не решена. Женщины хотят детей, женщины обязаны заботиться о детях, и в некотором смысле это только усложняет все сексуальные перспективы.

К тому же, из-за того что теперь у нас есть «таблетка», подхватила Пенни Комувес, мужчины могут на сексе настаивать: исчезло препятствие, опасность.

Тело, заметила Фредерика, хочет беременеть. А женщина часто не хочет. Вот, скажем, королева из «Белоснежки», которая видит капли крови на снегу. Мы их боимся, но часто боимся, когда их нет. Возможно, мы воюем сами с собой. Сначала выбор, который нам дает «таблетка», но потом – мы можем выбрать и аборт. Разделить секс и детей, перенести и то и другое в зону выбора. Кто-нибудь из вас выбрал бы аборт?

Нет, отозвалась Джулия. Можно знать, что у тебя есть такая возможность. Но я бы не решилась. Сейчас мне кажется, не смогла бы.

Пенни Комувес ненадолго замерла, покачала головой и перенаправила вопрос Фредерике. А вы бы смогли? Вы бы решились?

Перед Фредерикой возникло лицо Лео. Возможно, да. Мне бы хотелось чувствовать, что у меня есть такое право. А возможно, и нет.

Молчание зазыбилось нервной дрожью. Тихий ангел пролетел, произнесла Джулия Корбетт.

Мультяшные херувимчики затрепетали. Из свивальника выглянул поросенок.

На экране начали показывать серию портретов Джордж Элиот, героини этой программы. Угловато-тяжелое лошадиное лицо, отталкивающая улыбка, молодая еще женщина, склонившая громоздкую голову с неуместными локонами. Мелькнула безобразная герцогиня Тенниела. Фредерика язвительно заметила, что знала человека, который считал, что на экзамене про эту великую писательницу вполне можно задать вопрос: кто такая «почтенная сухощавая моралистка»? Обсудили. Так получилось – быть может, потому, что именно они были на экране, – что разговор в основном шел о женской красоте. Элиот красивых героинь всегда наказывала, заметила Джулия. Нет, возразила Фредерика, она наказывала тех, кто красоту эксплуатировал, кто за счет нее жил. Хетти, холодная Розамунда, сухая, помешанная на власти Гвендолен. Но ее теплокровные героини тоже были прекрасны. Доротея, Мэгги. Но секс и брак победили их, даром что от жизни они хотели не только секса и брака. Она их наказала, настаивала на своем Джулия. Доротею она наказала за высокие помыслы, а Мэгги – за бурление чувств. Доротее был уготован брак с второразрядным журналистом, а вкусившая половой радости Мэгги утонула. Элиот не могла создать модель женщины, которая была бы свободной, творческой и сексуальной. Не могла дать читателям никакой надежды.

– Она сама была свободной, творческой и сексуальной, – возразила Фредерика. – Наверное, она была самой открытой прелюбодейкой в Англии. При этом королева Виктория заказала серию картин по ее книгам, а похоронить ее хотели рядом с королевскими особами.

– У нее не было детей, – заметила Пенни. – Она знала о контрацепции, губках и уксусе.

– Но она присматривала за сыновьями Джорджа Льюиса, – сказала Фредерика. – Платила за их образование.

– Как мужчина, – заметила Джулия. – Работала и зарабатывала деньги.

– Но она не могла позволить Доротее открыть университет, а Мэгги – написать книгу, – сказала Фредерика. – Она описывала все как есть. Как приходилось жить умным женщинам.

– Красивые женщины, – сказала Джулия, – будто бы созданы, чтобы желать вещи. Фарфор и дамаст, комод, полный простыней и скатертей, шкатулка, полная красивых колец, – вспомним Хетти. Это как сейчас в мире рекламы. Всё по-прежнему стремится к обряду посвящения: лицо покрыто белой вуалью, а любопытная публика пытается его разглядеть и представить, что будет с телом, прячущимся под белым кружевом, или атласом, или органзой, когда оно будет обнажено. Перед вами огромный стол с вещами – как у нас здесь, – которые люди с любовью вам дарили. А потом вы понимаете, что все эти вещи – сыр в мышеловке, и вот вы уже на кухне, окруженные ими. Остается только смотреть в окно – женщины в романах всегда смотрят в окно – и думать, как вырваться на свободу.

– Так вот о вещах, – подхватила Фредерика. – Какая-то вещь у нас становится предметом недели, и сегодня это пищевой контейнер. У нас есть три образца: мы не смогли определиться с цветом.

На экране появились три чашки: одна жемчужно-розового цвета, другая – светло-аквамариновая, оттенка утиного яйца, третья – нежно-лимонная. Сфотографированы на белом фоне. Плотные, но пропускают свет. Линии ровные, четкие, выверенные, одинаковые. Все как одна отбрасывают красивые голубовато-серые тени. Изящество абстрактной живописи.

Джулия сказала, что они прекрасны. Изящные, легкие, практичные. С ними чувствуешь себя свободной. Посмотрите – она обвела рукой стол – на этот беспорядок, на это требующее суеты серебро, на эти инструменты-поработители. Я помню, еще во времена войны многое делали из отвратительного бакелита. Эти же чашки – они как техника, они освобождают, дарят время. Я включаю стиральную машину – у нее такие чистые очертания, – и она стирает, а я пишу.

Пенни Комувес контейнеры показались уродством. То ли дело традиционная глиняная посуда и блестящая польская эмаль. Скоро, ворчала она, вся земля будет завалена этими неразлагающимися и облупившимися раковинами. А в Тихом океане будут плавать пластмассовые стаканчики. Ничего человеческого.

Фредерика отметила, что они красивые и пустые. Чем-то похожи на комнаты с жалюзи на окнах. Женские архетипы. Мать как контейнер, вместилище. Чаша Грааля. Пустые, пока не заполнятся. Вопрос только чем.

Пенни Комувес добавила, что они стерильны. И напоминают ей презервативы. Или детские ведерки и лопатки. Но это не игрушки, заметила она.

Маленьким девочкам, сказала Джулия, полагается играть с пластмассовыми стаканчиками, песком и водой, печь куличи, пирожные и пудинги. Мальчики же строят мосты и здания.

Воображаемые пирожные, отозвалась Фредерика, куда соблазнительнее настоящих. Пирожные-призраки. А это миски-призраки.

Странно, наконец заметила она, думая о кухнях и вещах, что героини викторианской литературы мудры, привлекательны и человечны в отрочестве, но, взрослея, превращаются в чудовищ, демониц или жертв. Джейн Эйр и Мэгги свежесть юности принижает. Королева Червей кричит: «Рубите голову!», Герцогиня морщится, а Алиса «громко и решительно» произносит: «Чепуха». Кэрролл признавался, что представлял себе Королеву Червей как «своего рода воплощение неуправляемой страсти – слепой и бесцельной ярости». Кухарка и Герцогиня не лучше, да и с обеими королевами Зазеркалья что-то совсем не так. Возможно, взрослеть не стоит.

И вот три женщины уставились на три пустых безликих контейнера. Хотим ли мы жить сами по себе? – спросила Фредерика у остальных. Все больше и больше женщин хотят. Какими бы мы были, если бы обладали независимостью, если бы не было брака, если бы можно было обходиться без мужчин? Вряд ли, заметила Джулия, мы были бы похожи на великих дев прошлого столетия: Флоренс Найтингейл, Эмили Дэвис[44]. Мы могли бы жить так, как хотела Мэри Уолстонкрафт[45], – отдельно, изредка навещая любимых мужчин, распоряжаясь собственным пространством и временем. Пенни Комувес сказала, что последние научные исследования вроде бы показали, что прикладывание льда к яичникам в определенных условиях вызывает партеногенез. Тогда мужчины вообще не понадобятся, и у нас будет выбор. Что же мы выберем?

Фредерика постучала по контейнеру, раздался глухой звук. Нам бы понадобились слуги. А если бы появились дети? Что бы выбрали они? Невозможно заменить весь труд.

Будь мы свободны по-настоящему, мужчины стали бы другими, сказала Пенни.

Какими? – спросила Джулия.

Мягче. Добрее. Пластичнее. Не знаю.

Передача закончилась. Все трое выглядели озадаченно, но с игривой искоркой в глазах. Раздавались нервные смешки.

Фредерика, глядя на них потом, подумала, что все они предстали этакими вечнозелеными барышнями. Тогда это витало в воздухе. У Пенни Комувес лицо было маленькое, угловатое, немного щенячье, с большими темными глазами, короткая стрижка-боб и прямая челка. У Джулии Корбетт, принадлежащей к предыдущему поколению, в уголках блестящих глаз едва виднелись морщинки, пучок тускнеющих рыжих волос пронзали серебряные булавки. Руки и пальцы украшали красивые серебряные браслеты и кольца, а на шее сверкало ожерелье из серебряных и эмалевых сердечек и цветов. Но платье было девчачье – бледно-огненного цвета, красиво подвязанное под грудью и обрезанное выше колена. Макияж был тщательно продуман и делал ее немного похожей на куклу: острые черные ресницы, объемные кремовые и матово-голубые веки, сахарно-розовые бледные губы и капля румян на изящных скулах. Пенни Комувес предстала в темно-винном образе: черноватые губы, виноградно-серебристые веки, белая маска на сердитом лице. На ней был облегающий джемпер, поверх него – нечто напоминающее школьный сарафан времен Фредерикиного детства; маленькие острые грудки выдавались по нижнему краю кокетки. Сама Фредерика была одета в полупрозрачную рубашку цвета индиго со строгим белым воротником и манжетами – тоже под школьницу, тоже отчасти провоцируя. На этот раз сходство с Алисой придавала лента (цвета индиго) в медно-рыжих волосах, которые Фредерика начала отращивать. Рубашку дополняла серая длинная юбка из поплина, широкий черный эластичный пояс и маленькие сапожки на каблуке. И наряд, и пародия (на что?), и маскарад. Тщательно загримированные лица, казалось, скрывали, а не раскрывали мысли героев. Частый смех звучал немного жутковато. Уилки остался доволен. Сказал, что обязательно будут письма с жалобами. Фредерика недоумевала. Непристойность, ответил Уилки. Капли крови и ледяные яичники – это неприлично. К удивлению Фредерики, он оказался прав. Аудитория передачи росла.