В течение многих лет жизнь знаменитого английского поэта и эссеиста Чарльза Лэма подчинялась прихотям Даша – большого взбалмошного невоспитанного пса, полученного им в подарок от поэта Томаса Худа. Даш решительно отказывался оставаться дома в одиночестве, вынуждая своего хозяина к ежедневным многомильным прогулкам, отнимавшим у него все силы, к ужасу его жены Мэри. В сентябре 1827 года супруги задумали побег, и Лэму каким-то образом удалось убедить своего друга Питера Джорджа Пэтмора присмотреть за зверем, пока он не вернется их короткого отпуска. В середине срока Лэм написал Пэтмору с просьбой сообщить о положении дел.
Чарльз Лэм и Питер Пэтмор
Июнь 1827 г.
В доме миссис Лейшман, Чейс, Энфилд
июнь 1927 г.
Дорогой Пэтмор,
прошу прощения за нетерпеливость – но как там Даш? (Стоило бы поинтересоваться, как там миссис Пэтмор, соблюдает ли режим и поправляется ли – но Даш вырвался вперед. Порядок мыслей диктует порядок письма). Ходит ли в наморднике, или же aperto ore?[33] В целости ли его рассудок, или он теряет иногда нить беседы? За малейшими признаками повреждения в голове нужен глаз да глаз. Первый же изъян в логических построениях, и немедленно в больницу! Все псы здесь взбесились, если верить их хозяевам; мне же они кажутся, напротив, выдержанными и рассудительными. Впрочем, безумие в высшей степени обманчиво для человека, к нему не привыкшего. Попробуй дать ему горячей воды. Если он не станет лакать, то не исключено, что он ее побаивается. Виляет хвостом он горизонтально или же задрав его перпендикулярно земле? Ответ на этот вопрос решил судьбу многих псов Энфилда. Радостно ли его общее расположение? Когда он доволен, разумеется – в противном случае судить невозможно. Укусил ли уже кого-нибудь из детей? Если да, то их лучше бы пристрелить – а его оставить, чтобы точно установить, не водобоязнь ли это. Говорят, вся наша армия в Индии от нее страдала – впрочем, это было во времена Воде-яра[34]. Покупаешь ли ты ему овечий рубец? Убедись, что овцы были в своем уме. Можно выдернуть ему все зубы (если он позволит), и тогда станет совершенно все равно, будь он даже настолько бешеным, как обитатель Бедлама[35]. Зато интересно будет наблюдать за его проделками. Может быть, это развеселит миссис Пэтмор и детей. Он станет наподобие семейного шута, поддерживающего дом в добром здравии своей мудростью. Обучи его бешеным пляскам под бешеный вой. «Ах, как он скачет!» [приписка на полях: Так говорит один из детей].
[зачеркнутый текст по-немецки]
То, что перечеркнуто – цитата из Лессинга[36] об укусах бешеных животных; я вспомнил, что ты не читаешь на немецком. Впрочем, миссис Пэтмор читает, так что надо было оставить. В переводе: «избегайте приближаться к животным, зараженным бешенством, как избегаете огня или края пропасти»; мне кажется, очень разумное наблюдение. Немцы вообще гораздо более глубокомысленны, чем мы.
Если только в твоей груди шевельнется малейшее подозрение, что он (Даш) не в порядке, возьми его на веревку (бечевка вполне годится; пеньку он не выносит) и отволоки к Худу, его прежнему хозяину; тот примет его в любое время.
Можешь тогда или упомянуть о своих наблюдениях, или же нет, по желанию, или по твоему разумению, насколько это может обидеть Худа. Я знаю, что он спустит Дашу некоторую меру безумия, в знак уважения к его прежнему благоразумию. Кроме того, Худ глух, и я поставлю десять к одному, что даже если ты решишь что-нибудь в его присутствии упомянуть, он этого все равно не услышит. В любом случае, свой долг перед совестью ты сможешь считать выполненным – оставив младенца у правильной двери, как говорится.
Мы коротаем время в приятной праздности, в доме миссис Лейшман – где, если случится тебе рыскать в округе, ты всегда сможешь рассчитывать на кружку и закуску. Муж ее – портной; впрочем, это не значит, что и она подвержена тому же. Знавал я тюремщика, жена которого была приятнейшей особой.
Дай нам знать в отношении режима миссис Пэтмор. Мой каран-даш передает привет Дашу.
Дорогой Лэм,
Даш совершенно бешеный. Я знаю, что слышать это будет для тебя ударом, и по собственной воле никогда не осмелился бы тревожить твой покой печальными новостями, полагая, что никак этим не помог бы ни тебе, ни ему, ни нам, ни бедному созданию, им укушенному, ни всем тем, кого он (Боже упаси) еще может покусать. Но в ответ на дружескую просьбу я не в состоянии утаивать от тебя правду. Бедная жертва с тех пор решительно отказывается прикасаться к воде (как горячей, так и холодной), а если мы пытаемся влить ее насильно, царапается, щерится, отбивается, гримасничает и испускает страшные вопли, выказывая таким образом все известные признаки полного помешательства…
Что же до твоего лекарства (пристрелить укушенного), мы решительно против, поскольку не считаем смерть «счастливым избавлением» ни при каких обстоятельствах, а тем более, когда данные обстоятельства были вызваны нашей собственной невнимательностью.
Да, кстати, мне только что пришло в голову, что издаваемые несчастной страдалицей звуки, больше похожие на кошачьи, чем на собачьи, могут указывать на то, что она не так уж и взбесилась, как мы поначалу опасались. Нельзя быть полностью уверенным, но возможно, что они означают скорее недовольство.
Видел бы ты бедняжку, прежде чем мы от нее избавились – как она лазала по кухне, пробираясь между кастрюлями, скакала по двору, забиралась на крышу (то есть, никаких симптомов громоот-водобоязни, как ты бы выразился)… Впрочем, я совершенно забыл тебе сказать: невинная жертва пса – это не ребенок, а котенок, и стоило бы еще упомянуть, что если исключить кошачьих (к которым он, подобно некоторым прочим из наших знакомых, питает «естественную неприязнь»), Даш поступает во всех иных обстоятельствах так, как разумному, добропорядочному псу и надлежит. В самом деле, его чумовое поведение, спешу тебя обрадовать, проистекает вовсе не из болезни или бешенства, но из временного помешательства или же фиксации по отношению (или, как ты бы выразился, по отсутствию отношения) к весьма определенной породе его животных сотоварищей – videlicet[37], кошачьим. (Схожие смешные случаи см. у Хазлема; или не см., если тебе они не см.).
Касательно второго вопроса, который ты изволишь поднимать в корреспонденции – хозяйка и успех предписанного ей водянистого режима, – нельзя сказать со всей строгостью, что при виде воды, ей предложенной, она заходится лаем, но головой определенно качает, и горестно вздыхает к тому же, так что симптомы неутешительные. А если серьезно, то режим пока не возымел никакого действия, и мы наконец решились уехать на остаток лета во Францию, во исполнение чего и собираемся покинуть Норт-Энд в течение следующих трех недель.
Я собирался в Колинбрук в тот самый понедельник, когда ты уехал; но (удивительным образом) по дороге из предосторожности заехал к твоему старинному знакомому на фабрике и от него узнал, что тебя там уже нет.
Надеюсь, ты не чувствуешь себя вправе позволить себе оставаться в Энфилде надолго, а иначе я непременно измыслю какой-нибудь способ до тебя добраться, в каком случае точно засижусь допоздна, и весьма вероятно, что буду по дороге домой остановлен и ограблен; а потому если не тебе самому, то хотя бы твоей спутнице недурно бы вспомнить приличия и поспешить в ближайшем же времени обратно в город.
Кстати о происшествиях на темной дороге – я вспомнил о последней проделке Даша. Он гулял недавно на закате со своей хозяйкой (которая любит его не меньше его хозяина – осторожнее, впрочем, в этой двусмысленной фразе с дополнениями, не перепутай, что к чему) и вдруг напал на плотника с огромной пилой – с пилой был плотник, а не Даш, – и к счастью, так как зубья ее предохранили его от зубов собачьих. Они учинили бы славную драку, но миссис Пэтмор поторо-пила пса домой, уж больно воинственно они лязгали друг на друга зубами.