Ночью с 4 на 5 июля 2016 года в Батон-Руже, штат Луизиана, двое белых полисменов повалили на землю и застрелили тридцатисемилетнего чернокожего по имени Алтон Стерлинг. Эта смерть переполнила чашу народного терпения, вызвав череду протестов и ужесточив дебаты о непозволительном обращении блюстителей закона с афроамериканцами – проблеме системного порядка, обусловившей образование движения «Черные жизни важны» в 2013 году. Вскоре после убийства Стерлинга чернокожий профессор Принстона Эдди Глод написал сыну письмо, поделившись мыслями по поводу сложившегося кризиса и своей решимости сражаться за социальную справедливость. Ответное письмо не заставило себя ждать.

Эдди Глод и Лэнгстон Глод

2016 г.

Дорогой Лэнгстон,

я подумал о тебе, когда увидел на пресс-конференции, как заливается слезами сын Алтона Стерлинга. Это был очередной из жутких общественных ритуалов скорби. Полиция убила еще одного чернокожего. Его плач обратил мои мысли к тебе. Кажется, еще когда убили Трейвона Мартина – тебе тогда было всего пятнадцать, – ты принял как данность этот гнетущий факт: полиция может просто взять и убить нас, и защиты ждать, похоже, неоткуда. И даже я не могу защитить тебя.

Я вспомнил тот день, когда большая коллегия присяжных в Кливленде отказалась предъявить обвинение полисменам, убившим Тамира Райса. Мы были в аэропорту, по пути домой. Ты громко ругался и метался как зверь в клетке. Я не знал, как говорить с твоей яростью. Мне это было знакомо, но я не знал, что сказать, как не дать ей овладеть тобой и окрасить твою душу синей блюзовой тоской?[38] Когда же я прочитал твои посты в «Фейсбуке» в ответ на смерть Стерлинга и Филандо Кастиля, я почувствовал укол твоего гнева. Это мне тоже было знакомо. Ты плоть от плоти своих деда и отца.

Джеймс Болдуин[39] написал – ты ведь знаешь, как я люблю Болдуина, – в своем эссе «Что делать с блюзом», что «в каждом поколении, с тех пор как здесь обретаются негры, каждой негритянской матери и отцу приходится обращаться к такому ребенку и пытаться так или иначе научить его выживать в этом самом мире, так или иначе научить ребенка, который столкнется с презрением, не презирать себя». Он написал это в 1964-м, а мы с тобой в 2016-м, и меня тревожит твое психическое состояние – меня тревожит, что уродство этого мира и гнусность некоторых белых, воплощающих это уродство, могут испортить тебя. Превратить твою заразительную улыбку в вечный оскал.

Я нередко ловлю себя на том – и, если задуматься, сама мысль сказать тебе об этом шокирует, – что хочу, чтобы тебе снова было семь. Ты был само очарование. Подростковые претензии даже не маячили на горизонте, и я все еще нравился тебе. Но я говорю это не потому, что мне невыносим вид опустевшего гнезда, хотя бывает и такое, или что мне очень хочется снова тебя воспитывать – ты бы в конечном счете вырос тем же несносным подростком. Я говорю это просто потому, что чувствую, что тебе было бы надежней дома, с нами.

Те слезы, сын, потрясли меня. Глядя, как четырехлетняя дочка Даймонд Рейнолдс утешает маму, я не мог сдержать дрожь. Я люблю тебя и не знаю, что бы сделал, если бы с тобой что-нибудь случилось. Но твоя абсолютная ярость вызывает во мне гордость – твой отказ поверить в то, что этот мир говорит о тебе. Продолжай сражаться. И помни – тому залогом мудрость твоей бабушки, какую только может дать жизнь на Миссисипи, – что я, покуда жив, не перестану за тебя тревожиться.

* * *

Привет, пап.

Когда я увидел те видео об Алтоне Стерлинге и Филандо Кастиле, я подумал о тебе и маме. Я думал о матери Майкла Брауна, о ее чувствах, когда у нее отняли сына, и представлял, какую боль и гнев испытали бы вы, будь это я на тех видео. Затем я также посмотрел видео сына Алтона Стерлинга и подумал, что, если бы какой-нибудь стрелок в форме отнял у меня кого-то из вас. Сама эта мысль пробудила во мне такие чувства, которых я даже не знал. Я заплакал.

Помню, как я только начинал включаться в активизм по-настоящему. Ты все время спрашивал, как там я, проверял, все ли со мной в порядке и чтобы я следил за тем, что и кому говорю. Я думал, ты слишком загоняешься, опекая меня, словно маленького мальчика. Помню также, как я начал получать смертельные угрозы в «Фейсбуке» и «Твиттере». Группа неонацистов разместила мое фото на своей странице в «Твиттере». Я был в ужасе. И прибежал к тебе.

Возможно, ты тогда этого не знал, но твое участие в то время было, наверно, одной из главных вещей, какие могли случиться со мной. Внешне я проявлял присутствие духа, но внутри был напуган. Один какой-нибудь твит мог пошатнуть мою уверенность в себе и чувство защищенности. Если честно, мне почти не хотелось выходить на улицу. Казалось, мир делал все, что только было в его силах, чтобы меня уничтожить. Я был дико подавлен. А ты, несмотря на отцовские инстинкты, требовавшие вытаскивать меня из соцсетей, толкал меня вперед и вверх, побуждал стоять за правое дело и быть выше окружавшего уродства. Ты научил меня, что бояться естественно, но то, как мы себя ведем, превозмогая страх, определяет, кем мы хотим быть. Я никогда не забуду этих слов. Они меня мотивировали. Именно это мне и требовалось услышать.

В эти времена беззакония, великого гнева и скорби я то и дело себя спрашиваю: «Что бы сделал отец?» Скажи, шиза? Я наконец-то следую твоим советам. Но они же побуждают меня двигаться дальше. То, чему ты меня научил, побуждает меня добиваться справедливости. Знание того, что ты меня любишь и поддерживаешь, дает мне некое чувство надежности в этом жестоком мире. И это все, что мне нужно.

Забавно, мне тоже иногда хочется снова стать мелким. Мир тогда казался настолько проще. Но затем я вспоминаю Тамира Райса. Вспоминаю Трейвона Мартина, Майкла Брауна и Айяну Джонс. Я смотрю и вижу лица бесчисленных черных, распластанных на наших улицах. И вспоминаю свои собственные инциденты с полицией в детстве. Борьба должна продолжаться, ради нашего будущего.

Я люблю тебя, пап.