У романиста Мартина Эмиса были сложные отношения с отцом, Кингсли Эмисом, не менее известным литератором, открыто не одобрявшим творчество сына. В 1983 году журнал «Нью-Йорк Обсервер» направил Мартина взять интервью у его кумира, Сола Беллоу, которого он считал величайшим американским писателем всех времен, и между ними завязалась дружба. Двенадцать лет спустя, когда Кингсли Эмис умер от инсульта, Мартин, если верить преданию, позвонил Беллоу и сказал: «Теперь ты мне будешь отцом», на что Беллоу ответил: «Что ж, я тебя очень люблю». Нижеследующее письмо было написано годом позже. В нем Беллоу ссылается на один случай, когда он чуть не умер, отравившись рыбой в 1994 году; это происшествие он опишет в своем последнем романе, «Равельштейн».

Сол Беллоу – Мартину Эмису

13 марта 1996 г.

13 марта 1996 года Бруклайн, Масс.

Дорогой мой Мартин: я вижу, что стал поистине плохим корреспондентом. Дело не в том, что я о тебе не думаю. Ты часто посещаешь мои мысли. Но у меня при этом возникает ощущение, что я задолжал тебе колоссальное письмо. И это ощущение остается на «складе благих намерений»:

«Сейчас не могу».

«Тогда отложи на потом».

Это такой способ справляться со старостью, да и со смертью – нельзя же умереть, когда у тебя столько обязательств про запас. Наш умный вид так находчив и изобретателен в отрицании своих немощей.

В ’94-м, когда мой биологический возраст соответствовал сорока с чем-то годам[34], я попал в больницу. Выйдя в ’95-м, я уже был Старым Мореходом[35], и этот Мореход не писал романов. У него имелся лишь один-единственный рассказ, и он его рассказывал изустно. Но (сказал я себе) ты все же писатель, и тебе, пожалуй, нужно определиться со Старостью.

Возможно, вскоре мне удастся разрешить все эти сложности, но вот уже два года они не дают мне покоя.

К тому же, я стал забывчив. Ничего общего с номинальной афазией[36] твоего отца. Я обнаружил, что не могу запоминать имена людей, которые мне безразличны – в каком-то смысле приятный недостаток. Далее я обнаружил, что помню имена людей потому, что это избавляет меня от необходимости думать о них. Одних имен достаточно. Это как с головами на монетах.

Могу представить, как себя чувствовал твой отец за пишущей машинкой, пытаясь закончить книгу. Я для себя решил перейти на вещи покороче, более конечные. Одолел уже несколько штук. Это как заново учиться ходить – но что, если тебе на самом деле хочется бежать?

Уверен, ты думал об этих вещах, видя мучения отца.

В прошлую субботу я был на поминальной службе по Элеанор Кларк, вдове Р. П. Уоррена. Неожиданно для себя я сказал ее дочери, Розанне, что лишиться родителя – это примерно как въехать в стекло, не заметив его. Ты не видишь его, пока не разобьешь вдребезги, после чего проводишь годы, собирая осколки – вплоть до последней стеклянной занозы.

Разумеется, ты – это твой отец, а он – это ты. Я часто это чувствовал к своему отцу и не удивлюсь, если увижу его после смерти. Но, кажется, я знаю, что чувствовал твой отец, сидя за пишущей машинкой с незаконченным романом. И могу понять твои слова о том, что ты – это твой отец. С большой долей вероятности я могу это сказать и о своем отце. Мы с ним никогда как будто не были на одной волне: наши базовые предпосылки были очень разными. Но теперь это кажется несущественным. Я отношусь к своим сыновьям во многом так же, как он относился ко мне: задыхаюсь от раздражения, а затем делаю долгий вдох обожания.

Я охотно принимаю эстафету в качестве приемного отца. У меня к тебе есть отцовские чувства. Нас объединяет не только язык или «стиль». У нас в совместном владении более отдаленная, но и более важная собственность.

И я вообще-то еще не дышу на ладан. Рассчитываю ближайшее время побыть здесь (это не предсказание, а ожидание). «Пока цела эта машина»[37], – сказал Гамлет Офелии.