В 1900 году двадцатишестилетний английский писатель Гилберт Кит Честертон оказался в затруднительном положении: выяснилось, что он безумно влюблен в девушку по имени Франсес Блогг, что это обстоятельство существует уже значительное время и что на самом деле она ему настолько нравится, что он желал бы на ней жениться. В то же время его мать, женщина решительного нрава, имела на него иные виды – она уже подобрала ему невесту, сущего ангела и дочь старинного друга. И вот однажды, сидя за обеденным столом напротив своей матери, он написал ей письмо, в котором постарался изложить свое затруднение. Похоже, что оно сработало – Честертон и Блогг поженились в следующем году и не расставались до самой его смерти.

Гилберт Кит Честертон – к Марии-Луизе Честертон

1900 г.

Розбери-Вилла, 1, Грэнвиль-роуд, Феликстоу

Моя дорогая мама,

ты, возможно, сочтешь это предприятие слегка смехотворным. Ты сидишь сейчас напротив меня и рассказываешь о миссис Берлайн. Но я выбрал этот способ обратиться к тебе, так как полагаю, что тебе захочется основательно подумать о нижеизложенном, прежде чем говорить со мной или писать мне в ответ.

Я собираюсь изложить тебе в полном объеме обстоятельства, в которых я, надеюсь, вел себя достойно, хотя я в этом и не полностью уверен, и испросить твоего совета. Ситуация немного запутанная и, повторюсь, я не вижу, как мог бы поступить иначе, но даже если выяснится, что я величайший глупец, которого земля носит, и все испортил, есть на свете единственный человек, к которому я могу обратиться и суждениям которого доверяю. Матери знают все глупости своих сыновей, как никто другой, и в твоем случае это особенно заметно. Я всегда радовался этому и вовсе этого не стесняюсь: так было и будет всегда. Легче такое сказать, чем написать, но ты ведь согласна, верно?

Меня невыразимо беспокоит твое отношение к моим усилиям, во все продолжение которых мысль о тебе и о том, как на тебя повлияет это письмо, не оставляла меня. Очень надеюсь тебя не разочаровать.

Почти восемь лет тому ты обронила замечание – кстати, это показывает, что хотя мы иногда и подшучиваем над твоими замечаниями, мы их не забываем. Замечание относилось к воображаемой юной даме, в которую мне суждено будет влюбиться, и приняло следующую форму: «Если она порядочная, мне неважно, кто она». Не могу даже подсчитать, сколько раз я повторил эти слова про себя за последние пару дней, пока решался на это письмо.

‘МАТЕРИ ЗНАЮТ ВСЕ ГЛУПОСТИ СВОИХ СЫНОВЕЙ, КАК НИКТО ДРУГОЙ ’.

Пожалуйста, не пугайся; не воображай, будто случилось что-то ужасное или непоправимое. Дорогая мама, я еще не женат, и даже не обручен. Я призываю тебя на суд мудрейших в самом начале разбора этого дела. Теперь, если ты не возражаешь, я приступлю к его краткому, но полному описанию.

Мне известно, что ты замечаешь и примечаешь все, что происходит вокруг, более точно, чем кто-либо еще; соответственно, я полагаю, что ты вряд ли думаешь, будто каждое воскресенье я отправляюсь в Бедфорд-парк полюбоваться природой. Не удивлюсь даже, если все или почти все, что я сообщаю этим письмом, тебе уже известно. Итак (поскольку мы с тобой оба не выносим многословия, я не собираюсь строить это письмо в духе миссис Рэдклифф[25]): первую половину своего знакомства с семейством Блогг я провел в близких, но легкомысленных и вполне платонических отношениях с Франсес Блогг, за чтением, разговорами и прочими мелочами жизни, в чудном согласии по множеству предметов, в то время как вторая половина была занята восхитительным, хотя и болезненным, осознанием, что платонизм, по крайней мере с моей стороны, вовсе не столь свободен резвиться на просторе, как я полагал. В этой позиции мы сейчас и находимся. Кроме ее семьи и тебя, это никому неизвестно. Моя дорогая мама, надеюсь, что ты по крайней мере сочувствуешь моему положению.

Мы любим друг друга сильнее, чем когда-либо сможем выразить. Я постарался воздержаться в этом письме от сентиментальности – подозреваю, ты не большая ее ценительница. Но любовь не имеет никакого отношения к сентиментальности, и ее невозможно обратить в шутку. Не стану убеждать тебя, что Франсес тебе непременно понравится – все юноши в порядке вещей пытаются уверить в этом своих матерей, и все матери, так же в порядке вещей, им не верят. Но она и в самом деле из той породы женщин, которые тебе нравятся, которые обладают тем, что называется «истинной женственностью» – веселая, несерьезная, чуткая и не обезображенная вызывающе пышущим здоровьем.

Больше мне сказать нечего, за исключением лишь того, что ты и она, вдвоем, занимали все мои мысли в последнюю неделю, так что ни на что другое места в моей голове не оставалось – чем и объясняется моя рассеянность; а также что я получил от нее письмо, в котором говорится: «Расскажи о нас матери. Скажи ей, что я ни в коем случае не рассчитываю на ее одобрение и принятие, но изо всех сил постараюсь их заслужить».

Стремление, которое, по моему мнению, не может не вызвать хотя бы улыбки.

Ты только что подошла ко мне с чашкой какао. Благодарю.

Засим, моя дорогая мама,

остаюсь вечно твой любящий сын

Гилберт.