Отец немецкого композитора Рихарда Вагнера умер, когда маленькому Рихарду было всего полгода, оставив его мать Иоганну одну с девятью детьми. Мать сомневалась в его музыкальных способностях и убеждала его получить обычное образование, но учеником он оказался нерадивым, жизнь вел распущенную, с попойками и азартными играми. Его падение дошло до низшей точки, когда он в протяжение одной ночи поставил на кон пенсию матери, проиграл, а потом сумел отыграться. Наутро он признался ей во всем и поклялся измениться.

Это письмо он написал матери в возрасте 22 лет. Она умерла в 1848 году, прожив достаточно долго, чтобы застать его первые успехи, пусть скромные, на избранном поприще, и всего за несколько месяцев до того, как он закончил работу над первым вариантом либретто будущего величественного цикла опер «Кольцо Нибелунгов».

Рихард Вагнер – Иоганне Вагнер

25 июля 1835 г.

Карлсбад

июля 21 числа, 35 года

Лишь к тебе, дорогая моя, я способен питать чистейшую любовь и глубочайшее чувство. Известно, что братьев и сестер рок разносит прочь – каждый ищет своей радости и заботится о своей выгоде, и подбирает обстоятельства, споспешествующие тому и другому. Так; и в себе я ощущаю подобное: приходит срок, и пути человеческие расходятся – приязни наши становятся управляемы соображениями бренной жизни, и друг другу мы оказываемся лишь вежливыми знакомцами; молчим, когда молчание кажется приличествующим, и говорим, когда наше мнение востребовано событиями; и чем дальше мы друг от друга, тем более. Ах! но насколько же материнская любовь превыше этого!

И я, без сомнения, принадлежу к обществу тех, кому нелегко высказываться по велению сердца – иначе тебе открылась бы полнее моя более податливая сторона. Но чувства мои все же неизменны, и, воистину, теперь, когда я покинул твой дом, благодарность за великую любовь, оказанную тобой твоему сыну, изъявленную ему днями вновь в манере столь теплой и нежной, так переполняет меня, что почитаю теперь за счастье написать – нет, объявить о них в выражениях, присущих языку вернейших возлюбленных. Но и их, боюсь, недостаточно – ибо безгранично чиста и бескорыстна любовь матери!

‘НЕТ СЕРДЦА, КОТОРОЕ ОБРАЩАЛОСЬ БЫ К МОЕМУ С БОЛЬШЕЙ ГОТОВНОСТЬЮ И БОЛЬШИМ РАСПОЛОЖЕНИЕМ, НЕЖЕЛИ ТВОЕ ’.

Не стану же пускаться теперь в философские рассуждения; хочу лишь благодарить тебя вновь и вновь – и как счесть все проявления твоей любви, исторгающие из моей души эту благодарность, когда они видятся мне неисчислимыми! О, знаю я вполне, что нет сердца, которое обращалось бы к моему с большей готовностью и большим расположением, нежели твое; что лишь оно сопровождает незримо каждый мой шаг – и не с тем, чтобы подвергать хладному осуждению, нет, с тем лишь только, чтобы упоминать в своих молитвах. Не ты ли оставалась мне верной беззаветно, в то время как прочие, узрев лишь внешние проявления, разумно отвратили свой взгляд? Было бы требовательно сверх всякой меры ожидать от них сходной благосклонности; даже знаю наверное, что ожидание такое было бы тщетным; но твоя щедрость исходит из глубины сердца твоего, и денно я молю Господа, чтобы сохранил Он это сердце склоненным ко мне – ибо если случится и всему миру меня отринуть, оно одно станет мне последним надежным прибежищем. Паче же молю, чтобы не случилось тебе умереть прежде того времени, как я сумею доказать, что достойному сыну, исполненному беспредельной благодарности, явила ты столь великую любовь!

Но нет; ты насладишься еще ее изобильными плодами. О! воспоминания о последней неделе, проведенной с тобою! Пиршество для меня несравненное, сладость неизмеримая – перебирать в памяти каждый знак твоей заботы! Дорогая моя, сколь негодным почитал бы я самого себя, если бы когда-нибудь мог к тебе охладеть!

В будущем я не намерен уведомлять семью о своих обстоятельствах – они судят обо мне лишь по внешней их стороне, а об оной они смогут узнать и без моего участия. Волей рока я оказался теперь совершенно самостоятельным, и таковым намерен остаться. О, унижение перед Брокгаузом[20] врезано глубоко в сердце моем, и горькими упреками осыпаю я сам себя, что доверил его воле возможность меня столь унизить. Придет время, и я рассчитаюсь с ним, но никогда, никогда более не буду с ними близок; если случится мне подвергнуться за то осуждению – что ж, пронесу его до могилы; но с ними покончено. Не могут обе стороны быть правыми, и я был неправ; но ничто не заставит меня признать это перед ними; все силы употреблю, чтобы не оказаться в положении, когда вынужден буду перед ними признаваться. Главной из ошибок, мной недавно совершенных, было вложить в их руки малейшую над собой власть. Таким образом, в этом отношении мы настолько далеки, что было бы безумием мне хотеть с ними вновь сблизиться. И все же посреди крушения я полон радости, поскольку оно принесло ясное осознание, что ни от кого в мире не должен я ожидать милости, но всегда надеяться только на собственные силы! Чувствую себя наконец свободным; именно этого чувства мне недоставало, и недостача эта склоняла меня к небрежению и беспечности; я лелеял туманные надежды, что явится вдруг какой-нибудь покровитель, и безрассудно искал его не только в Апеле[21], но и ожидал со стороны столь причудливой, что теперь остается только посмеяться над собственной глупостью. Теперь же пелена спала с глаз моих, чем не устаю восторгаться. Моя уступчивость нуждалась в суровом уроке, и урок этот оказался для меня благотворен. Открыто я теперь умоляю весь мир отказать мне в жалости – она послужила бы мне только к раздражению; только ты, твое сердце, твоя любовь и будут мне отныне опорой, убежищем и надеждой во всех бедах и несчастьях, которые может обрушить на меня судьба. Любовь матери не взыскует причин – тогда как любая иная тщится понять свое происхождение, превращаясь таким образом всего лишь в приязнь.

Я был недавно в Теплице и Праге и там не нашел ничего, кроме подтверждения своего решения в Вену не ехать, и совета продолжать в том же направлении, которого уже придерживаюсь[22]. В Праге встретил Морица[23], который был полон познаний по этому вопросу. Из Праги же разослал письма всем, кого наметил взять, чтобы знать определенно и заблаговременно, и не пускаться в пустые старания. Ответов буду ждать в Нюрнберге; там как раз распускают труппу, и будет легко кого-нибудь подобрать – кроме того, Вольфрамы[24] смогут поделиться со мной тем, что им известно, и их мнение, возможно, убережет меня от излишних разъездов.

Дорогая, дорогая моя; добрый мой ангел; будь же теперь здорова, и не беспокойся – твой сын вечно благодарен тебе и всегда, всегда помнит, чтó ты для него.

С нежнейшими объятиями,

твой РИХАРД