Аран, Баяя, Бини, Звездочка, Йоханек, Маугли, Мелок, Миша, Петинка, Свин, Уки, Улитка… В жизни Эстер Крумбаховой всегда были коты и кошки, и отношения с ними всегда были самыми глубокими и прочными. Крумбахова родилась в 1923 году и внесла огромный вклад в чешский кинематограф новой волны – незаметно, за сценой, в виде сценариев и костюмов ко многим выдающимся фильмам того времени. Она умерла в 1996 году в возрасте семидесяти двух лет, так и не дождавшись заслуженной славы. Это письмо было найдено в ее архивах; в шестьдесят один год она считала, что жизнь ее подходит к последней сцене, и обратилась ко всем котам и кошкам, с которыми ее разделяла.

Эстер Крумбахова – своим кошкам

5 июля 1985 г.

Прага, 5 июля 1985 г.

Кошки, кошки, кошки мои,

Я была с вами, когда вы рождались, и я была с вами, когда вы умирали. Я была с вами всю вашу жизнь; вы сопровождали мою. Я была с вами, когда ваши лапки делали первые шаги, и я была с вами, когда они медленно каменели, подчиняясь смерти. Я была с вами, когда ваши прекрасные, сияющие глаза впервые открывались, и я была с вами, когда они тускнели и закрывались навеки. Я была с вами в юности, здоровье и радости, и я была с вами в старости, немощи и печали. До последнего я видела огонь в ваших глазах, неотрывно глядящих в вечность. Мои пальцы ласкали ваш мех, когда вы были котятами, и они ласкали ваш мех в последний раз перед тем, как я предавала вас земле.

Ваша мягкая ирония и ваше радостное расположение наполняли меня сдержанной надеждой на лучшее. Бывало, что я гнала вас от себя, когда вам так не хватало прикосновения моей руки – но оно всегда было таким же нежным, как и вы сами. Вы, кошки мои, научили меня многому, что не выражается словами. Я видела, как в вас поднималась жажда охоты, погони, убийства, присущая вам от природы. Живя со мной, вы были лишены той жизни, для которой рождены – полной древнего смысла. Вы были лишены животной красоты, красоты жестокости; ведь жестокость – всего лишь слово для того, кто рожден хищником, для охотника, и это я отняла ее у вас. Как мне жаль теперь, что я не сумела иначе.

Когда я уезжала, вы страдали – верные без упрека, как и любые звери; как и любые прекрасные души в джунглях этой жизни. Вы приносили надежду в самые безнадежные ночи. Когда ваши волшебные внутренние датчики чувствовали, что я смертельно несчастна, вы подходили бесшумно, на шелковых лапках, и молча спрашивали, надолго ли беда останется со мной. Вы склонялись головой в мои ладони, когда я спала, отдавая мне свою нежность и свое одиночество. Вы ложились сверху одеяла и будили меня осторожными звуками: встань и ходи! Вы беспокоились обо мне, мои милые друзья, мои любимые. С вами я была более ответственной за саму себя.

Мы шли рядом, мы шли вместе. Милые мои кошки! Вы сопровождали меня всю жизнь. Глаза ваши были полны вопросов и искр, полны нежности, вы отворачивались только тогда, когда я не могла больше существовать рядом с вами и отвечать взглядом на ваш взгляд – всегда понимающий, всегда поддерживающий, кошки мои. Я люблю вас всем сердцем, всей душой. Я всегда была верна вам, потому что никогда, никогда не могла и не смогу вас предать. Ваше заключение в тюрьме моей квартиры – от любви. Хотелось бы мне верить, что вы не ощущали ее тюрьмой. Даже умирая, до самой последней минуты вы знали, что любимы – или, по крайней мере, что вместе с вашим пожизненным сроком вам достался наилучший тюремщик, ведь правда?

‘ВЕРНЫЕ БЕЗ УПРЕКА, КАК И ЛЮБЫЕ ЗВЕРИ; КАК И ЛЮБЫЕ ПРЕКРАСНЫЕ ДУШИ В ДЖУНГЛЯХ ЭТОЙ ЖИЗНИ. ВЫ ПРИНОСИЛИ НАДЕЖДУ В САМЫЕ БЕЗНАДЕЖНЫЕ НОЧИ ’.

Когда-нибудь я это узнаю. Хотелось бы мне, чтобы кто-то так же гладил меня умирающую; так же, как я ласкала вас. Хотя нет. Не хотелось бы. Не нужно. Тем не менее я и вправду верю, мои дорогие спутники, что для той любви, которую мы разделяли, я сделала все, что могла; все, что велело мне мое сердце, всегда и вечно тоскующее по такой безграничной преданности, какая существовала между нами. Кошки! Коты! Мои самые верные, скромные, стыдливые, стойкие, любящие, возмущенные, непокорные, смешные, грустные, юные, старые, утомленные жизнью и болезнями существа – каждый из вас был отдельным миром, обладал удивительным характером, находил свой подход к моей душе, свои пути сближения, правила игры, способы убедить меня, что надежда есть, что вместе мы превозможем и выживем.

Бывало, вы прижимались ко мне так крепко, что пробуждали меня от изнурительных снов в те нелегкие ночи; вам же, я знаю, было еще труднее – ведь вы уходили от меня тогда, и хотели в последний раз испытать мгновение доверия, надежды и любви. Дорогие мои ушедшие друзья, теперь уже и не сосчитать, сколько вас у меня было. Уходя, вы не умирали – это частица меня умирала вместо вас. Малыш Маугли, я видела тебя во сне, ты бежал ко мне, скользил, отворачивался, словно сам не знал, хочется ли тебе ласки; проснувшись, я плакала, звала тебя, просила передать привет Бини, которая умерла от горя, потому что не смогла жить без тебя, умерла, лежа на твоем любимом месте, на котором провела всю ночь. Не сомневаюсь, ты передал его. Подожди меня там еще немного, скоро придет пора и мне уйти.

Мои милые кошки! Вы ведь меня дождетесь? Вот тогда и поиграем. Малыш Маугли заберется на ветку райского дерева и станет, как обычно, покачиваться, притворяясь, что меня не замечает. Бесхитростная мордочка его будет лучиться странной грустью, скрытой за легкой улыбкой. Бини займется своим хвостом, готовясь к празднику. Петинка станет приветствовать меня своими глазами цвета винограда, прихваченного ранним морозом, переминаясь с ноги на ногу. Йоханек просто уставится на меня. У Звездочки, погибшей на столе ветеринара, но так и не укусившей мою руку, даже когда боль стала непереносимой, снова будет вид потерявшегося котенка. Она помнит, что я до последнего держала ее на руках, не спала всю ночь до того утра, когда ее не стало. Уки, смеясь, будет носиться взад-вперед, смешно загнув хвост вопросительным знаком, застенчивый, как истинный сын Маугли; сделает вид, будто хочет убежать, но все-таки позволит мне наконец погладить его животик, как позволял в моей прихожей, в особом месте, которое я прозвала Уголком Уки. Улитка, важно вышагивая, как всегда прикрикнет на остальных, показывая, кто здесь главный. Бедный Миша робко спрячется. Его от меня унесла чья-то жестокость. Кто-то стрелял по кошкам с целью восстановить мировую справедливость. В мире не должно быть места кошкам, потому что они охотятся. Стрелявший же наверняка ел и гусей, и уток, и кур; возможно, в момент выстрела рот его был набит телятиной – судьба этих животных его не волновала.

И еще, и еще другие коты и кошки присоединятся к нам, мои друзья, которым мне удалось подарить хотя бы частицу надежды, или найти для них новый дом. Мои кошки, кошки, кошки! Спутники моей жизни! Из-за вас я никогда не смела уезжать надолго, это было так несправедливо к вам – только нужда заставляла меня покидать вас. Приветствуя мое возвращение, вы показывали, как беспокоились, хотя я и оставляла вас с сиделкой; теперь я понимаю, что вы волновались – действительно ли это я. Да, это я звонила из Новой Зеландии, окруженная незнакомцами, где каждый день боялась за вас и должна была удостовериться, что вы все еще живы, что с вами ничего не случилось; вы, милые мои кошки, разумеется, ни о чем подобном не подозревали. Но все же вы знали, что я обязательно вернусь. Мне рассказали, что за три дня до моего возвращения вы уже не отходили от двери, терпеливо ожидая, когда я наконец войду в нее. В самолете я повторяла, словно молитву: кошки мои, я вернусь к вам через три дня. Вы ведь меня дождетесь? Снова зазеленеет трава, и мы снова пойдем играть вместе.

Как ты там, Йоханек, мой найденыш? Как вы, Звездочка, Уки, Миша, как ты, мой дорогой Петинка – тебя я звала Ван Гогом, ты был такой необычный, единственный, рыжий с белым, я даже написала о тебе целую книгу, может быть, кто-нибудь ее еще напечатает. Улитка, ты войдешь снова своей горделивой походкой, по-собачьи помахивая сломанным хвостом, поблескивая своими глазами цвета океанского залива. Смерть – всего лишь тонкое покрывало. Я скоро вернусь, молодая и красивая, и побегу навстречу вам, мои кошки. Мы будем играть в самые лучшие игры; я принесу Злую Игрушку на резинке и снова стану легонько щелкать ею вас по носам. О, и еще Свин, который исчез давным-давно, пока меня не было дома, я совсем забыла про него. Когда я вернулась ненадолго из своих путешествий, Свин меня поприветствовал, а потом лег в корзинку и смотрел на меня тяжелым, укоризненным, вопросительным взглядом. Но потом я снова уехала, и он ушел навсегда. Свин, ты ведь тоже встретишь меня? Храбрый мой мальчик, ты прыгал из окна прямо на мостовую, зачарованный метлой дворника. Свин-шалун, Свин-шутник. Ты был тощим, грязным дворовым котом. Я выбрала из тебя всех блох руками. Мне до сих пор стыдно, что я бросила тебя, но у меня не было выбора; надо было зарабатывать деньги, я была тогда бедной студенткой.

Мои кошки, мое вдохновение, моя любовь, мои музы; мне приходилось иногда покидать вас, терять из виду ваши глаза. Когда все мы встретимся снова, мне будет проще все вам объяснить – а вам простить меня. Петинка, помнишь, когда тебе хотелось приласкаться, а я говорила: твоему другу Эстерке сейчас надо работать, а то Петинке нечего будет есть. Да, это я говорила про тебя; мальчишки бросили тебя полумертвого на куче угля в соседнем дворе, ты еле выжил, мой бедный бело-рыжий котенок, и тебя надо было хорошенько откормить. Ты сидел на стуле у холодильника, подняв одну лапку, сотни вопросов в твоих зеленых глазах, и я не могла устоять перед твоей красотой, я приняла твердое решение, что охраню тебя от страха и страданий; и ни разу за всю свою жизнь тебе не пришлось снова выйти за дверь, правда ведь? Когда мы растягивались рядышком поближе к батарее, мне так хотелось снова вернуться в детство, я рассказывала тебе сказки, а ты смеялся над ними, пока не выздоровел – хотя ветеринар и говорил нам, что надежды мало. Я тебя так любила; тощий, хромой, я устраивала для тебя в кресле постель, накрывала тебя одеялом, чтобы было уютнее, кормила тебя желтками с сахаром с кончика пальца. Ты вырос большим, сильным котом; ты с таким нетерпением ожидал, пока я закончу работу – чтобы снова быть вместе со мной. Ночью в постели мы торжественно созерцали друг друга. Сначала я называла тебя Петрушка, потом – просто Пети. Хочу, чтобы и ты встречал меня. И не ревнуй к Маугли, ты же знаешь, он был лесным созданием, в родителях у него были дикие кошки; ты нападал на него, и он всегда сторонился тебя. Улитка тебя любила; когда ты ушел, она плакала ночами, улегшись на твоем любимом месте. Сердце мое разбивалось от ее тоски. Она так скучала по тебе, хотя и принесла котят от Маугли; сядь рядом с Улиткой, как когда-то на кухне, и жди. Я скоро приду, хорошо?

Двое детей Улитки пережили ее, братья Мелок и Баяя. Они любят друг друга так же сильно, как тебя, малыш Маугли, любила Бини – любила как собственного сына. Аран, моя черепаховая умница и красавица, тебя я нашла в морозный день слепым сосунком на кладбище. Все вы уйдете раньше меня – по крайней мере, я так надеюсь. Я не переживу разлуку. Вы уже старенькие. Да и я тоже.

Кошки мои, несите стражу, когда придет мне пора уходить. Прошу вас. Никого, кроме вас, у меня нет. Никому больше я не стала бы писать таких писем, мои друзья, мои спасители – от самого черного отчаяния. Идите ко мне; вот я!

Обнимаю вас всех. Внутри нас есть вещи, которые не передать словами; но мы нашли друг друга, и мы любили друг друга.

Ваша Эстер