Писатель Раймонд Чендлер, родившийся в 1888 году в Чикаго, до сих пор считается одним из величайших авторов детективных романов, для которых он создал образ сыщика Филипа Марлоу. Любой, кто посетил бы дом Чендлера в то время, когда он писал одну из книг про Марлоу, неизбежно познакомился бы и с его неизменным компаньоном – пятнистой персидской кошкой Таки. В марте 1945 года Марлоу представил ее Чарльзу Мортону, редактору ежемесячного журнала «Атлантик».

Раймонд Чендлер – Чарльзу Мортону

19 марта 1945 г.

Студия «Парамаунт»

Марафон-стрит, 5451

Голливуд, Калифорния.

19 марта 1945 г.

Дорогой Чарльз,

фотограф по фамилии Инкстед недавно приезжал делать снимки для журнала «Харперс базар» (зачем, я так и не выяснил), и один из них, где я в обнимку со своей секретаршей, вышел очень и очень неплохо. Я заказал у него дюжину отпечатков; как только получу, отправлю один Вам. Да, нелишне добавить, что секретарша – это черная персидская кошка четырнадцати лет от роду, и я ее так называю потому, что она сопровождает меня с самого начала моего писательства, обычно сидя рядом с пишущей машинкой, но иногда просто в углу письменного стола, поглядывая в окно, – с выражением, которое ясно говорило: «Нет у меня времени на всю ту ерунду, которой ты тут занимаешься». Зовут ее Таки (первоначально Таке, но я в конце концов устал объяснять, что это японское слово, означающее «бамбук», и сдался – пусть произносят и ударяют, как хотят), и память у нее такая, что любой слон позавидует. Ко мне она относится, как правило, с отстраненной вежливостью, но случаются у нее и периоды возбуждения, и тогда может отчитывать меня по десять минут кряду. Хотел бы я знать в точности, что именно она пытается до меня донести; впрочем, у меня есть подозрение, что общий смысл ее тирад – «Надо больше работать», произнесенное в самом саркастическом тоне. Кошек я люблю всю жизнь (ничего не имею против собак, но уж слишком много их приходится развлекать), но так и не научился их понимать. Таки – особа сдержанная, безошибочно чует любителей кошек: к прочим никогда не подходит, но к родственным душам направляется прямиком, как бы поздно они ни явились, даже если видит их в первый раз. Слишком много своего времени она ни на кого не тратит: позволяет себя погладить, но в меру, после чего удаляется. Еще одна странность – то, что она никогда не убивает добычу. Приносит живой и разрешает спасти. Так в нашем доме побывали голубь, крупная бабочка и чей-то синий попугайчик. Ни бабочка, ни попугайчик не пострадали ни в малейшей степени и были совершенно счастливы. Голубь, насколько я понял, решил сопротивляться, пока она его несла, и получил небольшую ранку на груди, но я сдал его знающему человеку, и он полностью оправился. Мыши ее не интересуют, но если они ведут себя слишком вызывающе, то она ловит и мышей – а мне потом приходится от них избавляться. К кротам она относится как к утомительным занудам – наблюдает за норой. Впрочем, крот может и укусить, да и кому они нужны, если задуматься. Так что она просто делает вид, что легко поймает крота, если ей только захочется.

‘ПОРОЙ ОНА СМОТРИТ НА МЕНЯ ТАК ПРИСТАЛЬНО, ЧТО У МЕНЯ ВОЗНИКАЕТ УВЕРЕННОСТЬ – ОНА ТАЙКОМ ВЕДЕТ ДНЕВНИК ’.

Она сопровождает нас во всех путешествиях, помнит все места, в которых побывала, и легко осваивается в любой обстановке. Впрочем, была пара случаев, когда она никак не желала устроиться и успокоиться. Через некоторое время доходило и до нас. Уверен, она чувствовала что-то неладное – кто-то кого-то когда-то зарубил там топором, и нам приезжать туда вовсе не стоило. Убийца еще вернется, чего доброго. Порой она смотрит на меня так пристально (единственная кошка из всех, что я знаю, которая смотрит не просто в глаза, а прямо в глаза), что у меня возникает уверенность – она тайком ведет дневник, потому что во взгляде ясно читается: «То есть ты думаешь, что у тебя по большей части неплохо получается? Твое счастье, что я пока еще не опубликовала то, чем балуюсь в свободное время». Иногда она сидит, с интересом уставившись на свою лапу, которую держит в воздухе и изредка встряхивает. Жена думает, что она намекает, будто неплохо было бы подарить ей наручные часы; не то, чтобы ей в них был какой-то смысл, время она знает получше меня, но какие-то приличия все-таки должны соблюдаться.

Даже и не знаю, почему я это написал. Почему-то не могу думать ни о чем больше. На самом деле даже жутковато. Я ли все это пишу? Или, может быть… нет, конечно же я. Ведь правда?

Что-то мне не по себе.

Рэй