Однажды, в феврале 1747 года, в доме известного историка Хораса Уолпола его кошка Селима решила по обыкновению устроиться у большой китайской чаши, в которую были пущены плавать золотые рыбки, – превосходная позиция для внимательного наблюдения и обдумывания планов. К сожалению для всех обитателей дома, включая и рыбок, на этот раз Селима оскользнулась и упала в воду. Несмотря на отчаянные усилия, выкарабкаться ей не удалось, и Уолпол, получив сообщение о ее смерти, обратился к другу, поэту Томасу Грею, с просьбой сочинить ей подобающую эпитафию. Грей не замедлил с ответом – более содержательным, чем ожидалось, – и первую строфу его Уолпол велел выгравировать на стенках злосчастной посуды.
Томас Грей – Хорасу Уолполу
1 марта 1747 г.
Кембридж,
1 марта 1747 г.
В вопросах выражения соболезнования необходимо соблюдать наивозможнейшую осторожность, и потому мне доставило бы безмерную радость (прежде чем я смогу в полной мере выразить и свою печаль, и искреннее участие в твоем злоключении) знать в точности, кого же я оплакиваю. Я был знаком с Зарой и Селимой (Селимой, верно? Или все же Фатимой?), вернее, я не был знаком ни с одной из них, а только с ними вместе, поскольку никогда их не различал. Таким образом, в отношении прелестной твоей кошки, касательно того имени, которым ты изволил ее величать, я нахожусь в досадном неведении; знаю, впрочем, что хозяева почитают самой красивой из своих питомиц ту, которую больше любят, – и если случится одной здравствовать в то время, как другая безвременно гибнет, то последняя и становится прекраснейшей. Однако молю, если вдруг придет тебе в голову такая мысль, не считай, что в жестокосердной невоспитанности своей я пренебрегаю той, что осталась жива; о, напротив! Позволь же мне теперь, хоть и боюсь ошибиться, предположить, что несчастье постигло полосатенькую; но, пока истинное состояние дел не будет для меня полностью прояснено, я с твоего позволения сдержу в себе горестные крики:
«Tempus inane peto, requiem, spatiumque doloris!»[15]
Что и к лучшему, поскольку мне в освободившееся время предоставляется возможность разделить с тобою радость по поводу чести, тебе оказанной[16]. Лиха беда начало; не успеешь оглянуться, как произведут тебя в масоны, а не то, так по меньшей мере, в гормогоны[17]. Ого! Впрочем, как тебе давно и отлично известно, писатель из меня никудышный, когда речь идет о прозе; и славно – не для тебя, разумеется, а для твоей кошки, feue Mademoiselle Selime[18], каковой я и подарю бессмертие на ближайшую неделю или даже две. Итак:
Над неприступными брегами,
Что сплошь лазурными цветами
Покрыла мастера рука,
Богоподобная царица,
Селима, рока баловница,
Гляделась в воду свысока.
Хвоста изящного движенье,
Атласных лапок отраженье,
И носик, и усы,
Агат ушей, глаз изумруды
Следила в зеркале запруды,
Дивясь на их красы.
Но чу! в волне неторопливой
Всплывают ангелы лениво,
Как гении ручья;
Скользят бесшумно, безмятежно,
Под чешуей своей небрежно
Блеск золота тая.
Враз очарована, смятенна,
Тут нимфа наша дерзновенна,
Опасности презрев,
К добыче вся стремится сладкой;
На рыбу сердце кошек падко,
На злато – сердце дев!
В порыве страсти неизбывной
Свой коготь навострила дивный
И затаила дух,
Но Фатум злой ее смущает;
На край беспечно наступает,
Скользит – и в воду плюх!
Вступивши со стихией в битву,
Мяучит всем богам молитву —
Вотще; напрасный труд!
Мольбе Тритон не внемлет страстной,
Дельфины не спешат к несчастной,
И слуги не бегут.
О девы! Случай сей печальный
Вам преподаст урок начальный:
Соблазн порой нам льстит,
Любви предмет нас больно ранит,
Не все добыча то, что манит,
И злато – что блестит!
Вот, держи; хоть для эпитафии и слегка длинновато.