В 1915 году в Лондоне английский художник Эрик Кеннингтон, выздоравливая после ранения, полученного на Западном фронте, начал картину «Кенсингтонцы в Лавенти» – ставшее классическим изображение, маслом на стекле, его собственного взвода кенсингтонских стрелков среди развалин после только что закончившегося боя. Успех этой работы на выставке побудил британское правительство учредить фонд, который выдавал художникам заказы на отображение войны средствами живописи. Одним из первых, кто получил такой заказ, стал Пол Нэш, сюрреалист и пейзажист. В ноябре 1917 года Нэш был командирован в Бельгию и стал свидетелем окончания битвы при Пашендейле. Открывшееся ему зрелище настолько его потрясло, что он оказался не в состоянии передать его на холсте и попытался выразить его словами – в письме своей жене Маргарет.
Любовь моя!
Надеюсь, что ты получила мое письмо. Я задержусь здесь на неделю, так что рассчитываю, что твои письма скоро доберутся до меня – я уже телеграфировал этот адрес в штаб Верховного командования…
Прошлой ночью я вернулся из поездки в штаб бригады на линии фронта и не забуду ее до конца своей жизни. Я видел местность, представляющую собой наиболее ужасающий кошмар, который только мог быть рожден разумом Данте или По, – невыразимо, решительно неописуемо. Я сделал пятнадцать зарисовок; они дают слабое представление об этом ужасе. Чистое зло, воплощенный враг рода человеческого правит бал на этой войне; нигде ни малейшего намека на руку Господню. Рассветы и закаты здесь богохульно глумятся над человеком; лишь черный дождь из распухших, с кровоподтеками туч или же горькая тьма ночи – лишь они одни родственны этому пейзажу. Дождь льет и льет; смердящая глина желтеет и желтеет, воронки переполняются зеленовато-белесой водой, дороги и колеи покрыты слоем слизи толщиной в руку, голые деревья при последнем издыхании сочатся влагой, словно по́том, и обстрел продолжается вечно. Снаряды свистят над головой, обрывают плоть гниющих пней, ломают в щепки гати, валят лошадей и мулов, истребляя, калеча, сводя с ума; они зарываются даже в могилы, выбрасывая из них несчастных мертвецов. Неописуемо, безбожно, безнадежно. Я больше не художник, пытливый и внимательный; я теперь посланник, несущий весть о войне тем, кому хотелось бы, чтобы война никогда не кончалась. Немощным и косноязычным будет мой рассказ, но в нем содержится частица горькой истины, которая, надеюсь, испепелит их жалкие душонки.
Все еще никаких писем. Скорее бы… Через пару дней, наверное, смогу написать больше, и не так мрачно. Жду вестей о тебе, моя радость. Пока же adieu[29], моя сладкая девочка, долгий-долгий тебе поцелуй, как мы умеем, от твоего бесконечно любящего, боготворящего тебя поклонника.