Немецкой художнице Пауле Модерзон-Беккер был всего тридцать один год, когда она умерла при родах. Однако, несмотря на свою безвременную кончину, она оставила впечатляющую коллекцию работ – более пятисот картин и многочисленные рисунки. Также обширной была и ее переписка. Это письмо было написано в 1897 году, через несколько месяцев после того, как она поступила в престижную школу при Союзе берлинских художниц, с одобрения и при поддержке своих родителей. Ее воодушевление новыми впечатлениями вполне осязаемо.
Дорогой отец!
Проведя утро в трудах, какое же удовольствие присесть и поблагодарить тебя за этот замечательный набор пастели. Гляжу на ряды великолепных мелков и жду не дождусь, когда представится случай их использовать.
Мне сейчас позирует мальчик-венгр, мышелов, который не знает по-немецки ни одного слова, что делает для меня невозможным отругать его, когда изо дня в день он является на полчаса позже назначенного. Но какое же удовольствие его рисовать!
В четверг после занятий я впервые отправилась в Гравюрный кабинет[26]. Я подходила уже несколько раз к стеклянным дверям, но торжественный полумрак за ними меня всегда отпугивал. Вчера я наконец набралась храбрости и вошла, ощущая себя вторгающейся в sanctum sanctorum[27]. Смотритель подошел ко мне и молча протянул листок бумаги; мне полагалось написать на нем свой заказ. «Микеланджело, рисунки». Он вернулся с огромным фолио. Мне так не терпелось в него заглянуть! И в то же время, будучи единственной женщиной в этом средоточии мужской силы, я многое отдала бы, чтобы стать невидимой. Но как только я открыла этот том и погрузилась в мощные наброски Микеланджело, я забыла обо всем на свете. Вот кто умел изображать конечности!
Тем вечером на занятия по рисованию пришел удивительнейший натурщик. Сперва, пока он просто стоял, меня поразило, каким худым и уродливым он казался. Но стоило ему начать принимать позы, играть мышцами спины, как меня охватило сильное возбуждение. Как странно, как прекрасно, дорогие мои, что я могу так на это отзываться! Что я способна уйти с головой в свое искусство! Какое чудо! Теперь только бы из этого вышло что-нибудь стоящее. Но пока об этом не буду даже думать – только расстраиваться.
Расскажу тебе еще один забавный случай, который со мной произошел. Мама, помнишь тот рисунок обнаженной женщины с удивительными черными волосами, который ты забрала в Бремен? Так вот, я [снова] рисовала ее на занятии у фрейлейн Баук. Она была одета в черное платье с белым воротничком, и я тоже; только ее платье было гораздо более роскошным. И она так изящно выставила из-под него ножку в отличной туфельке, что мне захотелось спрятать свои неуклюжие ноги с глаз долой. Но потом, когда эта юная дама с нежными темными глазами пришла в другой раз, оказалось, что вместо черной гривы она теперь обладательница чудных русых локонов! Она выдумала какую-то отговорку, будто мыла волосы и по ошибке ухватила не тот пузырек, но я про себя подумала: «Вот так-то, c’est la vie!»[28]