Немногие режиссеры внесли больший вклад в искусство, чем Федерико Феллини, итальянский маэстро, чья сорокалетняя карьера, отмеченная многочисленными наградами, нашла, по всеобщему мнению, свою вершину в 1960 году в ленте «Сладкая жизнь». После смерти Феллини в 1993 году десятки тысяч пришли попрощаться с ним на церемонию в римской киностудии «Чинечитта». Примерно в то же самое время в «Нью-Йорк Таймс» вышла статья известного фотографа Брюса Вебера, в которой он ясно описал свое раздражение якобы непрозрачными, невразумительными работами Феллини, Джона Кейджа и Энди Уорхола. О последних он высказался так: «Все, что я слышу, – это шум; все, что я вижу, – это банка супа». Не прошло и двух недель, как в газете появился ответ на сомнительную, и вышедшую в сомнительное время, статью Вебера. Автором письма был другой мастер ремесла: Мартин Скорсезе.

Мартин Скорсезе – в «Нью-Йорк Таймс»

19 ноября 1993 г.

Нью-Йорк, 19 ноября 1993 г.

Редактору.

В статье «Извините, но я, кажется, пропустил кусок фильма» («Итоги недели», 7 ноября) имя Федерико Феллини приводится как пример режиссера, чей стиль мешает сюжету и чьи фильмы, таким образом, недоступны для массовой аудитории. В расширенном виде этот аргумент можно распространить и на других художников: Ингмара Бергмана, Бернардо Бертолуччи, Джона Кейджа, Алена Рене и Энди Уорхола.

Меня удручает не само это мнение, а подразумевающееся в нем отношение к любому художественному высказыванию, которое можно счесть необычным, сложным или требующим внимания. Было ли так необходимо выпускать эту статью всего через несколько дней после смерти Феллини? Подобное отношение мне представляется опасным, ограниченным, нетерпимым. Если так относиться к Феллини, признанному старому мастеру, да к тому же из них наиболее доступному, на что же могут рассчитывать в этой стране новые зарубежные фильмы и молодые режиссеры.

Мне вспоминается реклама пива, которую я видел какое-то время назад. Ролик открывался черно-белой пародией на зарубежный фильм – явная смесь из Феллини и Бергмана. Двое молодых людей смотрят в недоумении на экран в салоне видеопроката, в то время как их спутница проявляет к картинке более живой интерес. Появляется надпись: «Почему все зарубежные фильмы такие зарубежные?» Предлагаемое решение – отставить в сторону непонятный фильм и взять вместо него пленку с боевиком, в котором все радостно взрывается, к досаде женщины.

Похоже, что создатели этой рекламы проводят негативные параллели между женщинами и зарубежными фильмами: слабые, сложные, скучные. Мне тоже нравятся боевики. Мне тоже нравятся фильмы, рассказывающие историю. Но разве единственный способ рассказывать истории – американский?

Дело тут вовсе не в «теории кино», а в культурном разнообразии и в открытости. Разнообразие гарантирует нашей культуре выживание. В то время как мир раскалывается на группировки, разделенные нетерпимостью, невежеством и ненавистью, кино – важный инструмент познания и понимания. К нашему общему стыду, Вашу статью широко и обильно цитировали в европейской прессе.

Отношение, которое я здесь описываю, делает из невежества добродетель. Оно также подтверждает худшие предположения европейских режиссеров.

И эту косность мы хотим оставить в наследство будущим поколениям?

Если принять ответ из той рекламы, то имеет смысл довести его до логического завершения.

Почему они снимают фильмы не так, как мы?

Почему они рассказывают истории не так, как мы?

Почему они одеваются не так, как мы?

Почему они едят не то, что мы?

Почему они разговаривают не так, как мы?

Почему они думают не так, как мы?

Почему они молятся не так, как мы?

Почему они выглядят не так, как мы?

В конце концов, кому решать, кто такие «мы»?