«Этот день настал».

Эти слова отпечатались в мозгу Камерона Холта, но он понятия не имел, что они значат. Неужели Истинный Ангел собирался покинуть свой кокон? Он знал, что это время близится, кокон увеличился в размерах и теперь почти не вмещался в коптильню, и черные очертания нового ангела были отчетливо видны через прозрачную оболочку.

Неужели сегодня тот самый день, когда его воинство будет наконец призвано, чтобы защитить их спасителя? Неужели в этот день Магдалена падет?

Или он, Холт, умрет в этот день?

Это почти не имело значения. Камерон был готов к любым событиям и теперь оттолкнул на край кровати холодное тело мертвой женщины, которую оттрахал в задницу, а потом скинул на пол, и она упала рядом с предыдущей. Он испытывал боль, но и насыщение, и теперь встал с кровати, надел нижнее белье и верхнюю одежду, спустился по лестнице и взял дробовик с кухонного стола. Эйприл, красный цветок, который пророс в сливное отверстие раковины, насвистывала свою тихую песенку.

Он подпел ей, и она улыбнулась ему.

Холт вышел из дома, остановился на веранде и выстрелил в небо, чтобы привлечь к себе внимание. Как только звук выстрела смолк, он прокричал слова, данные ему: «Этот день настал!»

Первым прошло стадо, вернее то, что от него осталось: три голодных бычка с неизменными улыбками и с ярко-зеленой мошкой, вьющейся вокруг их голов, они прошли один за другим. Работяги и церковники, представлявшие собой одну большую толпу, появились из своего нового жилья в бараке. Они были наполовину нагими, в руках у всех было то или иное оружие, а в глазах – готовность защищать ангела до последнего вздоха. Их было меньше, чем во время прошлой проверки, и Холт задумался: убиты ли те, кто не появился, съедены ли, или им удалось бежать.

Это не имело значения, у них все еще хватало защитников, чтобы отразить любое нападение.

После обитателей барака появились другие существа, которые, возможно, когда-то были людьми или, возможно, произросли в таком изуродованном виде из земли по зову ангела. Их Холт не мог контролировать, они подчинялись исключительно ангелу, общались на недоступной для него частоте, но он все равно говорил с ними. Он говорил со всеми. Стоя на веранде, он сообщил им, что сегодня должно произойти нечто важное. Он не знал, что именно, но они должны быть готовы ко всему. «Этот день настал!» – вновь произнес он.

И все сразу же бросились в разных направлениях. Но Холт не понял, в чем дело. Они исполняли приказы, исходящие не от него. Они занимали позиции там, где могли быть наиболее полезны, – возможно, в их намерения входило остановить продвижение чужаков там, где они стоят. А может быть, они заняли оборонительные позиции по периметру, чтобы не пропустить за него нежелательных лиц, потому что Истинный Ангел должен был вот-вот появиться.

Камерон рискнул бросить взгляд в ту сторону, где раньше находилась коптильня.

Внешность ангела ему по-прежнему не нравилась. Одна из причин была в том, что Холт не знал, позволяется ли ему смотреть на ангела, а он не хотел быть наказанным из-за дурацкой ошибки. Другая же причина…

Страх.

Ангел пугал его.

Он хотел любить ангела, как его любили все остальные…

как его любил Хорхе

…но на примитивном уровне, которого он не понимал и не мог изменить, даже если бы захотел, ангел пугал его. Нет, не просто пугал. Вызывал отвращение. Это было сродни тому чувству, которое он испытал, когда, проснувшись как-то в туристическом походе в своей палатке, увидел большого мохнатого паука, который шел, покачиваясь, на своих тонких ножках в нескольких дюймах от его лица, а он и руку не мог поднять, потому что руки его были в спальном мешке. В ангеле было что-то совершенно неземное, непознаваемое, и, глядя на него в последнее время, свернувшегося в своем коконе с открытым и безмолвно кричащим ртом, сменившийся теперь жестокой чернозубой улыбкой, с одним видимым красным глазом, смотрящим, смотрящим, смотрящим, Камерон чувствовал, как его охватывает страх, который был куда как сильнее страха смерти. Вернувшись мыслями к скоту и людям, стоящим перед ним, Камерон вдруг проникся убеждением, что удача снова повернется к нему лицом. В последний раз.

Старший церковник поднялся на веранду сказать несколько слов собравшимся, но Камерон на дух не выносил этого кретина; хотя они временно и были на одной стороне, но он не собирался делить сцену с этим типом и позволять остальным думать, будто он и церковник – ровня. Не сказав ни слова, он развернулся и ушел в дом, направился прямо на кухню, где в раковине Эйприл насвистывала свою коротенькую песенку.

Камерон положил дробовик на стол, открыл холодильник, вытащил оттуда патроны к дробовику, пистолет и несколько патронов к нему. На всякий случай взял и старый пистолет своего отца. Насвистывая песенку цветка, Холт стал набивать обоймы.