Гроза началась в полночь.

* * *

Росса разбудил удар грома, не похожий на те удары, что он слышал прежде, и теперь он, лежа в кровати, прислушивался к этим звукам, заглушаемым шумом дождя, молотящего по крыше. Перед каждым ударом грома сверкала молния, и в течение пары-тройки секунд Россу казалось, что какой-то невидимый фотограф, пользуясь вспышкой, снимает его комнату.

На самом же деле удары грома напоминали ему рев какого-то чудовища. А не тот громкий, гулкий удар хлыста, привычный звук, производимый воздухом, разогретым и разряженным. То, что слышал за окном Росс, было звуком горловым, животным, постепенно нарастающим до крещендо, а не торопящимся ударить во всю мощь и увянуть. Россу казалось невозможным, чтобы такой звук формировался одними погодными условиями, он вообразил себе некое громадное существо, прячущееся в ночи, за тучами, готовящееся разорвать на части Магдалену, Аризону, Соединенные Штаты… весь мир. Мысль была нелепая, но от этого не менее пугающая, и он остался в кровати в ожидании вспышек, прислушивался к реву, сердцем чуя, что причина всего этого – то существо в коптильне, исчадие ада, которое они называют ангелом, то мертвое чудовище, которое превращается во… что-то другое.

Глядя в окно на ужасное шоу, создаваемое проливным дождем и молниями, Росс пытался сообразить, что можно сделать. Он пытался решить эту проблему уже несколько дней – а с ним Лита, Дейв и Джилл, – но ничего из этого не получилось. Он был не из тех, кто умел мыслить нестандартно, и даже в идеальных условиях его воображение представляло собой способность, которую лишь из большого великодушия можно было назвать средненькой. Но в нынешней ситуации не то что о стандартах, но и мышлении вообще говорить не приходилось.

Тем не менее Росс сказал себе, что даже алогичные проблемы имеют логические решения, и он в надежде, что идея все же придет ему в голову, пытался мысленно детализировать то, что ему известно, то, что он видел, слышал и подозревал.

Но ничего на ум не приходило.

Он заснул, вспоминая одну из картин Джилл – ту, которая изображала стадию куколки в коптильне, а в углу собаку без шкуры и на задних лапах.

Ему снилась обнаженная Лита, она лежала на черной куколке, а поверх Литы лежала Джилл, и маленькие искорки голубой молнии вылетали вверх из темного яйца под ними, освещая лица женщин, на которых расцветал экстаз.

* * *

Гроза за окном пришла не только не в свой сезон, но еще и оказалась самой сильной из всех, что помнили горожане. Лита и Дейв сидели на кровати, когда засверкали молнии и загрохотал гром. А разбудил их первый порыв ветра, потом дождь, но гроза оказалась совсем не той, что они ожидали, так же как они не ожидали появления ангела и всего, что случилось после. Они говорили о родителях Дейва. Эта тема зазвучала как-то сама собой, и он в первый раз после известия об автокатастрофе заплакал. Он никогда не принадлежал к людям, которые выставляют напоказ свои эмоции, и Лита не удивилась, не увидев слез мужа на похоронах. Она считала, что отстраненное оцепенение – этот тот максимум, на который он способен. Но сегодня она удивилась, когда он начал рассказывать о своем детстве в доме в Сонойте, а еще больше она удивилась, когда он заплакал. Она не только удивилась, она еще была тронута и бесконечно рада. Она всегда придерживалась мнения, что эмоции лучше выпускать, чем держать в себе. Это было гораздо здоровее, и Лита испытала облегчение, увидев, что Дейв раскрывается перед ней.

– Мне не хватает мамы, – сказал он ей в плечо, сильные рыдания сотрясали его тело. – Мне не хватает отца.

В ее голову закралась мысль о том, что этот эмоциональный выплеск произошел не вполне по его воле, точно так же в глубине души она считала, что эта гроза… какая-то неправильная. Но она отказывалась вникать в эти соображения. Лита прижималась к Дейву, предпочитая верить, что гроза за стенами их дома – совершенно естественное явление, которое спровоцировало совершенно естественные воспоминания и эмоции у ее совершенно естественного мужа.

Гроза становилась все яростнее. Если бы у них все еще оставались куры, Лита беспокоилась бы за них. Она беспокоилась за коня, но он мог самостоятельно зайти в свое стойло и пережил в своей жизни не один муссон. Он знал, как ему себя вести в таких обстоятельствах. С пчелами дело другое. Ветер там гулял довольно сильный, и он, казалось, усиливался пропорционально нарастаниям яркости молний. Если ульи попадали…

Лита ничего не сказала – она не хотела, чтобы Дейв выходил из дома в такой дождь, а он непременно выйдет, если эта мысль придет ему в голову.

Дейв отвернулся, отер глаза, смущенный своими слезами. Но она не могла смириться с его смущением, она взяла его руки в свои, отодвинула их от его лица, заглянула ему в глаза.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Он улыбнулся сквозь слезы.

– И я тебя люблю.

Зазвонил телефон.

Они оба подпрыгнули.

Буйство за окном немного стихло, и в доме, если не считать стука дождя, воцарилась тишина. Телефон зазвонил еще раз. Лита посмотрела на ближайший аппарат на ночном столике у кровати со стороны Дейва. Первая ее реакция была – не отвечать. Но звонок мог быть важным, и потому она попросила Дейва взять трубку – сама она на это не отваживалась – и теперь затаила дыхание, глядя на его лицо, когда он снял трубку и сказал:

– Слушаю. – А потом после долгой паузы: – Это тебя.

Он протянул ей трубку, и по выражению его лица она поняла, что это не Росс, не кто-то из ее друзей, а что-то серьезное.

Она слушала, как женщина на том конце назвалась доктором Уоррен из Альбукеркской многопрофильной больницы и сообщила ей натренированно сочувственным тоном, что ее мать попала в автомобильную катастрофу. Ее машина столкнулась лоб в лоб с внедорожником, за рулем которого сидел пьяный водитель…

точно как с родителями Дейва

…и была быстро доставлена в больницу, где ей срочно сделали операцию.

Последовала пауза.

А после доктор Уоррен сказала, что мать Литы скончалась.

Больше Лита ничего не слышала. Трубка выпала из ее руки на кровать, а когда громы и молнии возобновились с дикой яростью, она выкрикнула из себя свои страдания непроизвольным криком боли, которая исходила из самых глубин ее души, и казалось, что этому крику не будет конца.

* * *

Джилл готовила булочки, когда начался дождь.

Уснуть ей не удалось, и, хотя она легла в постель в начале десятого, в одиннадцать, одолеваемая беспокойством, встала. Сон не шел. Обычно рисование позволяло ей расслабиться, но сегодня карандаш в ее руке был невыносимо тяжелым, и спустя десять долгих и неплодотворных минут она отложила свой альбом.

На самом деле Джилл хотелось заняться совсем другим – выпечкой, и, несмотря на поздний час, она отправилась на кухню, надела фартук, достала из шкафа миску, из холодильника – яйца, молоко и масло, а из кладовки дрожжи, муку, сахар и соль. Джилл не пекла булочки уже больше недели, а в прошлый четверг и на фермерский рынок не ездила; и пусть сейчас время близилось к полуночи, занявшись хобби, Джилл почувствовала, как ее настроение улучшилось.

Замесив и раскатав тесто, она решила делать булочки в форме ангелов. Настоящих ангелов. Ангелы в последнее время были на уме у всех, и, может быть, увидев традиционную разновидность, люди поймут, что существо, которое они застрелили, никаким ангелом не было. С помощью ножа она вырезала ангела на глаз: длинноволосую женщину в свободном платье, с руками, поднятыми в благословляющем жесте. Джилл вырезала еще три фигурки, разместила их на противне и поставила его в духовку.

Начался дождь, стук по крыше напомнил звукоподражательную книгу доктора Сьюза из ее детства. Кап-кап-кап тра-та-та[62]. Она собиралась приготовить на скорую руку глазурь в нескольких цветах, чтобы раскрасить булочки, но задумалась. В кухонном окне не было видно теней, Джилл смотрела во тьму, вспоминая, как обнаружила изуродованного Пьюку, – он ходил кругами по полу, там, где сейчас стояла Джилл.

Теперь Пьюка лежал в мусорном бачке у стены дома.

Мелькнула молния, и Джилл увидела за окном освещенную на долю секунды пустыню. Тьма была слишком густой, в ней скрывалось слишком много теней, а когда прогремел гром, Джилл пожалела, что не задернула шторы, не опустила жалюзи на окнах, чтобы не видеть, что там, за ними, и не впускать ночь в дом. Молния сверкнула еще раз, и ее внимание привлекло что-то в небесах. Несмотря на желание отойти подальше от окна, Джилл сделала шаг вперед, оперлась на раковину и замерла в ожидании следующей молнии. Долго ждать не пришлось, разряд вскоре озарил самое сердце грозы.

Что она увидела там, среди туч? Неужели это было лицо?

Джилл замерла в ожидании второй вспышки.

Но когда молния вспыхнула в следующий раз, лицо исчезло и больше не проявилось, хотя Джилл и простояла у окна еще пять минут.

Она посмотрела на таймер – сколько еще осталось выпекать тесто, – и в этот момент в промежутке между ударами грома она услышала настойчивый стук в духовке. Утечка газа? Джилл поспешила к плите. В миллионный раз пожалела она о том, что у нее газовая плита, а не электрическая. Но дом достался ей с подведенным газом, а она не могла себе позволить…

Она остановилась в трех футах от плиты.

Одна из булочек в форме ангела поднялась с противня и теперь стояла перед огнеупорным окном и стучала по стеклу, пытаясь выбраться наружу.

Джилл так перепугалась, что крик застрял у нее в горле. Она хотела было бежать, бежать к чертовой матери из этого дома, приехать к Россу или кому-нибудь из друзей, но она почти сразу же поняла, что в этой ситуации у нее есть возможность нанести ответный удар.

Не сводя глаз с шестидюймовой фигурки в окне духовки, Джилл сделала два шага вперед и, повернув регулятор с положения «выпечка» на положение «поджарка», подняла температуру до предела. Почти мгновенно стук стал еще яростнее. Ангел за стеклом отлетел в сторону, а на его месте оказалась другая булочка, маленькие пропеченные руки из теста согнулись в локтях и принялись молотить по стеклу. Вторая булочка была темнее первой, местами на ней появились коричневые пятна. В движениях ангела было какое-то отчаяние, отчего она чуть ли не прониклась к нему жалостью. Но несмотря на все внешние проявления, он не был живым, и Джилл стояла и смотрела, как он пропекается, темнеет еще сильнее, а потом начинает подгорать. Наконец он упал, и из духовки повалил дым, но она не собиралась выключать плиту, пока он не превратится в хрупкое крошево, и поднесла стул к дымовому сигнальному датчику, встала ногами на сиденье и вытащила из прибора батарейку, пока он не сработал.

Дым в кухне настолько загустел, что ей стало трудно дышать. Она чуть-чуть приоткрыла окно, но открыть дверь побоялась и страдала еще несколько минут, прежде чем надеть термозащитные перчатки, открыть дверку духовки и вытащить оттуда противень. Она пробежала по кухне, сбросила содержимое противня в раковину и включила воду на тот случай, если какие-то булочки еще двигались. Над раковиной поднялось облако дыма, а секунду спустя, когда дым немного рассеялся, Джилл, к своему облегчению, увидела, что от ее ангелов остались лишь угольки.

Гроза за окном достигла пика. Молнии и гром следовали один за другим, а сильнейший ветер задувал капли дождя в приоткрытое окно. При такой силе до паводка рукой подать, и Джилл хотела было включить наружное освещение, чтобы посмотреть, не текут ли по участку ручьи, но боялась увидеть что-нибудь еще, кроме потоков воды.

Она повернулась и увидела на столе миску с оставшимся тестом. Джилл не знала, что с ним делать, но печь она больше ничего не будет, а потому решила переложить тесто в полиэтиленовый пакет и выбросить в мусорное ведро. Но на всякий случай, опасаясь, что тесто оживет и без попытки выпечки, Джилл поставила миску под кран, наполнила ее водой, перемешала в ней тесто, выбросила жидковатую смесь в унитаз и спустила воду.

Джилл уже не надеялась уснуть в эту ночь, и печь она определенно больше не собиралась, а потому вернулась в гостиную и снова взяла в руки альбом. Дым проник даже сюда, и в воздухе стоял запах гари, но Джилл не собиралась открывать окна и двери, а потому впервые с сентября включила кондиционер в надежде на то, что его застоялый летний воздух рассеет дым, и села, собираясь порисовать.

Но рисовать Джилл не смогла.

Она осталась сидеть на диване с альбомом на коленях и карандашом в руке, прислушиваясь к грозе.

И ждала.

* * *

– Гектор.

Услышав голос, отец Рамос дернулся. Сверкнула молния, и за эти доли секунды он увидел фигуру в углу своей комнаты, существо, состоящее из тьмы и земли, нечто карикатурное, не живое, не мертвое, застывшее между нашим и потусторонним миром. Следом за молнией ударил гром, похожий на рык гиганта, и, словно воодушевленное этим звуком, существо из угла сделало несколько шагов к кровати священника.

Отец Рамос скинул с себя одеяло и спустил ноги с другой стороны кровати. Он, как Эбенизер Скрудж[63], боялся этого призрака больше, чем чего бы то ни было, хотя и не знал почему.

– Гектор.

Прижавшись к стене, отец Рамос пытался рассчитать, успеет ли он добежать до двери, прежде чем громадная фигура встанет у него на пути, но определить это за те короткие проблески молнии, что мерцали в темноте, было практически невозможно. Но существо стояло ближе к другой стороне кровати, а значит, до двери ему было чуть дальше, чем отцу Рамосу.

Решив рискнуть, святой отец бросился к выходу, он успел пробежать в проем и захлопнуть за собой дверь в неоправданной надежде, что земляные руки не обладают человеческой ловкостью и не смогут повернуть дверную ручку.

Обводя помещение настороженным взглядом в поисках других сюрпризов, он устремился в лоно церкви, по пути включая повсюду свет. Но безопасно ли там? Ведь голос уже звучал там прежде.

– Гектор.

Голос этот звучал в его голове, а не в воздухе. Войдя в помещение церкви, он сразу же увидел, что она пуста. Он будет здесь в безопасности. Ведь он же в конечном счете выполняет волю Господню.

Но он не выполнял волю Господню.

Отец Рамос крепко закрыл глаза, пытаясь усилием воли прогнать боль, которая сжимала его голову.

Он закрыл дверь и пошел по проходу к центральному входу, чтобы убедиться, что и та дверь заперта. Но на полпути он замедлил шаг. А потом и вовсе остановился. На деревянном полу он заметил тень… только это была не его тень. Перед ним вытянулся удлиненный силуэт чего-то похожего на горбатую обезьяну с шеей жирафа. Это зрелище можно было бы назвать комичным, если бы оно не виделось столь порочным. Отец Рамос сделал шаг влево, потом вправо, пытаясь разобраться, уж не угол ли, под которым на него падает свет, искажает тень.

Угол света был ни при чем.

Кто-то…

что-то

…стучало в двойную дверь впереди, звук был не очень громкий, но очевидный в своей регулярности на фоне грозы. Отец Рамос поспешил к двери, чтобы убедиться, что она закрыта на засов.

Стук продолжался с прежним упорством.

– Гектор. Впусти меня.

Священник вздрогнул, развернулся в уверенности, что увидит за собой земляного монстра, но в церкви никого, кроме него, не было, и он медленно, готовый ко всему, пошел по проходу назад к алтарю, поглядывая то налево, то направо, – нет ли там какого-нибудь движения. Но никакого движения не было, хотя стук продолжался, а голос…

– Гектор, впусти меня.

…все еще звучал. Отец Рамос старался не обращать внимания ни на стук, ни на голос.

Он опустился на колени перед крестом в передней части церкви, склонил голову и принялся молиться, прося о наставлении.

* * *

Камерон Холт вздрогнул и проснулся, словно от выстрела, который должен был забрать его жизнь. Звук выстрела превратился в удар грома, и Холт сел на кровати, вдохновленный ночным кошмаром и неожиданным знанием того, что должен делать.

Сверкнула молния, и последовавший за ней гром был таким оглушительным что даже дом затрясся. Камерон подошел к окну, морщась от боли при каждом шаге. Как он и надеялся, Хорхе стоял на страже перед коптильней один. Остальные могли убежать, уснуть где-нибудь или умереть, – для Камерона это не имело значения. Главное, что Хорхе был один, и пока ситуация не изменилась, Камерон поспешил в коридор и дальше – вниз по лестнице со скоростью, на какую только был способен, хотя ему требовалась вся сила воли, чтобы с каждым шагом не кричать от боли.

Спустившись, он сразу же отправился в оружейную и взял там свой любимый пистолет Грязного Гарри, «Магнум» калибра триста пятьдесят семь. Камерон купил его, подражая Клинту Иствуду[64], но пока все еще не использовал его так, как ему хотелось. Патроны лежали внизу в ящике, и ему пришлось перебрать несколько коробок и магазинов, прежде чем он нашел нужный калибр.

Камерон вышел из дома.

На улице лил дождь, и Камерону, вероятно, следовало надеть плащ или хотя бы шляпу, но он вышел из дома босиком и в одних кальсонах. Хорхе стоял перед дверью коптильни. «Охраняет», – подумал Камерон. По какой-то причине мексикашка стоял лицом к бараку, а не к дому, не к проезду, и это было Камерону на руку. Хорхе казался напряженным, его телесный язык был языком оленя, почуявшего хищника. Сверкнула молния, Камерон увидел отблеск воды, бегущей по куртке бригадира, и не мог сдержать улыбку. Теперь Хорхе стал воистину мокроспинным, как называли работающих до седьмого пота мексиканских работяг их работодатели.

Звуки грозы скрывали звуки его неловких шагов, но Камерон все равно проявлял осторожность, понимая, что все преимущества, которые у него есть сейчас, может уничтожить даже небольшой поворот головы Хорхе.

Он сжимал «Магнум» обеими руками.

Он уже промок, а грязь под его ногами создавала впечатление, что он идет по земле, залитой дерьмом. Дойдя до угла коптильни, Камерон остановился. Он был близко, но не слишком, и поднял пистолет.

– Хорхе! – крикнул он.

Бригадир повернулся к нему лицом.

Камерон нажал на спусковой крючок, и пуля снесла голову с плеч Хорхе.

И тут из коптильни раздался нечеловеческий вой, звук столь громкий, что не потерялся даже за ударом грома, который раздался вместе с выстрелом. Гром стих, но вой продолжался, плач стал еще громче и выше, когда тело Хорхе рухнуло на землю. Камерон заткнул уши: указательным пальцем левой руки – левое, а правое – рукоятью «Магнума», и звук, мучительно всверливавшийся в мозг, стал тише, а вскоре совсем смолк, перейдя на частоту, недоступную человеческому слуху.

Гроза тут же прекратилась. Словно повернули кран, и, хотя тучи по-прежнему закрывали луну и звезды, дождь перестал, исчезли молнии и стих рык грома.

Камерон вглядывался в темноту. Без сверкающих молний коптильню было не разглядеть. Но удача была теперь на стороне Камерона, и если он собирался избавиться от тела, лежащего внутри, то действовать нужно было немедленно.

Однако он опасался заходить в сарай и даже прикасаться к двери. Сжечь всю постройку по-прежнему было наилучшим выходом, подумал Камерон, но не напитал ли ее ливень настолько, что она стала огнеупорной? И Камерон, посмотрев на вход в коптильню, попытался собрать все свое мужество… вот только мужества у него уже не осталось – собирать было нечего. Насколько он понимал, вой внутри не прекратился, только теперь ушел на частоту, недоступную собакам, – зов монстра, адресованный себе подобным.

Камерон попятился от коптильни, пока какая-нибудь нечистая сила не затащила его внутрь или не завладела его разумом, как завладела разумом Хорхе. Или пока из своего барака не появилась группа рабочих и не набросилась на него.

Барак.

Камерон нахмурился. Почему Хорхе стоял, уставившись на дверь барака?

Он решил посмотреть своими глазами и, обойдя стороной дверь коптильни, с пистолетом в руках, он направился сквозь мглу к бараку. После беснования грозы такая тишина пугала. Животные и насекомые помалкивали, даже кузнечики и цикады не производили ни звука. Но он, жалея, что не взял с собой фонарика, оглядел погруженный в темноту двор, потому что ему показалось, что он услышал свое имя.

– Камерон!

Теперь имя зазвучало громче, и Холт понял, что оно донеслось до него из загона для скота.

Именно туда он и смотрел – не на барак.

Либо его глаза привыкали к темноте, либо слабый, рассеянный свет с веранды упал под правильным углом, потому что, когда Камерон посмотрел в сторону загона, ему показалось, что он видит там какое-то движение. Захромав по склизкому месиву, Камерон почти сразу же разглядел очертания забора. В середине открытого пространства, резко контрастируя со светлой землей, находились чьи-то фигуры. Мужчины. Трое мужчин. Один из них снова назвал его по имени, и все трое вроде бы замахали ему, впрочем, он не мог сказать наверняка, подзывают ли они его к себе или отгоняют подальше. Он еще крепче сжал в руках пистолет.

Камерон сделал еще три шага и теперь разглядел, кто перед ним. Кэл Денхолм, Джим Хаак и Джо Портис. Он был потрясен, хотя удивляться тут особо было нечему. Тройка ранчеро пробралась на его землю под прикрытием тьмы и грозы явно для того, чтобы уничтожить существо в коптильне, и когда он понял это, его переполнил оптимизм и чувство надежды, каких он не испытывал с того момента, когда все это началось. Поняли ли они, что Хорхе мертв? Они не могли не слышать выстрела; впрочем, гроза в тот момент бушевала со страшной силой, и звук выстрела мог смешаться с раскатом грома. Без Хорхе, стоящего на страже коптильни, они получали свободный доступ к монстру, и если у них было достаточно бензина или скипидара, то они могли поджечь этот сарай, невзирая на ливень. Камерон в возбуждении двинулся к воротам загона…

И на его пути вдруг возник молодой бычок.

Несколько мгновений ему казалось, что это чистая случайность, совпадение, но тут животное остановилось, повернулось к нему, и он увидел настороженность на его морде. Другой бычок целенаправленно двинулся к нему от барака. Вокруг животного виднелось какое-то зеленоватое мерцание, словно он был каким-то радиоактивным персонажем мультфильма, и в это мгновение он понял, что происходит. Другие ранчеро вовсе не собирались проникнуть в коптильню. Они попытались, но их поймали и затолкали в загон… сами животные.

Камерон медленно подался назад, готовый стрелять, если понадобится. За первым бычком он увидел Джима, тот махал ему, явно пытаясь жестами сообщить что-то, но Камерон не понимал что. Кэл прошептал что-то, но Камерон не расслышал.

Откуда-то появился еще бычок. Камерон огляделся – не появятся ли еще, но больше животных он не увидел.

Неподалеку ударила молния, и он подпрыгнул от последовавшего почти сразу же за молнией оглушающего грома.

Гром и молния словно разомкнули что-то в его голове. Ситуация, в которой он оказался, мгновенно стала ясна, и он оглянулся на коптильню, которую будто кто-то подсвечивал изнутри, лучи света проникали наружу через щели между досок.

Теперь он вспомнил. Он же должен был защищать ангела.

Как же он сумел так сбиться с праведного пути?

Это не имело значения. Теперь он вернулся на верный курс, имел план действий. Он заглянул в глаза животному, стоящему у него на пути, и бычок отступил в сторону, позволяя ему пройти.

– Слава богу, – сказал Кэл. – Ты должен освободить нас. Эти гребаные… – Он замолчал, увидев что-то в глазах Камерона. – Ты не…

Сверкнула молния. В небесах прозвучал удар грома.

– Не собираюсь, – сказал Камерон, поднимая пистолет.

– Ты не сделаешь этого…

– Не волнуйся, – подбодрил он Кэла. – Ты даже ничего не почувствуешь.

И он сдержал слово.