Солнце только-только взошло, но Тэд уже отправился на свою новую работу в кровельной компании в Бенсоне, а Мария в полной безопасности ехала в автобусе в школу. Оставшись одна в доме, Сисси Хит встала на колени на пол в кухне перед крестом на стене и принялась молиться. Она молилась каждое утро, но не о материальном благополучии, не о здоровье, не о долгой жизни.
О прощении.
Даже теперь она спрашивала себя, какого рода наказание ей суждено. В юности она оседлывала любой дрын, который удавалось вставить в ее вагину, но в 1990-е вернулась в церковь и с тех пор жила безупречной богобоязненной жизнью.
А теперь из-за Его ангела она была в непосредственном услужении Господу. А это кое-что да значило. И потом, Тэд был одним из стрелков на новогодней вечеринке, а потому она не исключала, что все благородные цели, которых она достигла, теперь пошли коту под хвост, и она снова вернулась туда, откуда начала.
Закончив молитву, Сисси осталась на коленях и не открыла глаз. Она пыталась обрести покой, внутренний мир, но ей мешал фрагмент из старой песни, застрявший в ее голове, он все повторялся и повторялся, а ей никак не удавалось вспомнить название песни и имя исполнителя. После строк песни, которая мучила ее, шли слова «плоское Саргассово море», а это наводило ее на мысль, что, возможно, в ее голове застряла песня «Лангуст» музыкальной группы В-52[59], но она знала, что это не так.
Название она хорошо помнила.
«Плоское Саргассово море».
Это было… это было…
«Мими на пляже». В исполнении Джейн Сайберри[60].
Да.
Вся песня тут же вспомнилась – мелодия и стихи, – и хотя вслед за знанием настало облегчение, память разбудила в ней и другую эмоцию – печаль. Все дело в песне. Она запомнила ее с тех времен, когда та только появилась; она помнила, какой была молодой тогда, сколько будущего было еще впереди, какие возможности таил для нее мир. Ее жизнь могла пойти по тысячам разных путей, и, хотя она и гордилась своим сегодняшним положением, по правде говоря, она должна была оказаться совсем в другом месте – или стать совсем другим человеком, – если бы у нее был выбор.
Она вдруг загрустила. Куда делась Джейн Сайберри, недоумевала она. Поет ли она еще? Где Селина Чой, с которой она делила комнату на первом курсе? Жива ли?
Каждое направление, куда уводили Сисси ее мысли, уходило во тьму, и она открывала глаза и смотрела на крест на стене, потом обводила взглядом свою убогую крохотную кухню. Она любила мужа и дочь и была истинно верующей, но очень часто думала о том, какой могла бы стать ее жизнь, если бы она не вернулась в церковь. Неотвязная мысль преследовала ее: она могла бы быть счастливее.
Поэтому она испытывала потребность в молитве.
Ей не следовало иметь такие мысли.
И Сисси, зажмурившись, принялась молиться о прощении, а закончила молитву троекратным «Аве Мария», после чего сказала себе, что ей стало лучше.
Позавтракала она вместе с Тэдом и Марией, но произнесение молитв вызвало у нее жажду, и она поднялась с колен, открыла холодильник и налила себя еще один стакан апельсинового сока. Она встала перед раковиной, выпила сок, разглядывая пустырь за продуктовым магазином.
Прошлой ночью ей снова приснилось, будто она находится в коптильне, только в этот раз она была один на один с ангелом, и он… развернул крылья.
В таком положении он был ужасен, гораздо хуже своей первоначальной внешности. Он был цвета воронова крыла, а не темно-зеленый, а его прежде тонкие крылья стали густыми и колючими. Демоническими. Как и его тело, у которого теперь появились когтистые ноги, две дополнительные руки, напоминающие конечности насекомых, и ростом он теперь в два раза превосходил человека. Но страх пробрал ее до костей при виде выражения безумия и ненависти на его лице.
Она знала, что конец уже близок, очень близок, и ангел вознаградит тех, кто заслужил награды, и накажет тех, кто заслужил наказания. Она побаивалась этого суда и спрашивала себя, не лучше ли избежать его, уклониться.
Убить себя.
Покончить с собой.
Эта мысль утешала ее.
Церковь всегда учила ее, что самоубийство – грех, но, когда она думала об ангеле и о том, как он выглядел, когда явил свое новое «я»…
когда он развернулся
…самоубийство представлялось ей вполне сносным вариантом.
Сисси слышала о тех удачах, что ангел принес кому-то, и о несчастьях, которые обрушились на других, о фортуне, которая отвернулась от кого-то, и Сисси спрашивала себя, почему ничего в таком роде не случилось ни с ней, ни с ее семьей. И тут ей пришло в голову, что оно случается с ней вот в этот момент. Потому что, по правде говоря, она была вполне довольна собой и своей судьбой до этого момента. Она стыдилась своего прошлого и сожалела о нем. И вдруг она ощутила, что этого-то прошлого ей и не хватает, что она его потеряла, и теперь она подумала, что для нее поворот колеса фортуны, возможно, и состоял в лишении счастья.
Может, так, а может, и нет. Причины не имели значения. Она потеряла уверенность в будущем. Она любила Бога, но боялась Его ангела, и устранение себя из этого уравнения казалось простейшим и наилучшим решением проблемы.
Единственное «но» состояло вот в чем: а что делать с Тэдом и Марией? Было бы неправильно оставить их одних. Для всех них было бы лучше, если бы она сначала убила мужа и дочку, а потом уже – себя. Так они все останутся вместе.
Она улыбнулась самой себе, чувствуя спокойствие и уверенность. Допив апельсиновый сок, она зашла в оружейное хранилище Тэда и выбрала оружие. Мария появится через восемь часов, Тед – через десять, а то и двенадцать, но ей лучше приготовиться заранее. Она зарядит винтовку, сядет на стул перед входной дверью и будет ждать. Она застрелит Марию, когда та войдет в дверь. Выстрелом в голову, чтобы мгновенно. Потом она сделает то же самое с Тэдом, когда он вернется, а потом убьет себя.
Может быть, если ей повезет, ангел их тогда и не тронет.
Джери закончила свой объезд рано, ее встревожил объем почты, оставшейся нетронутой в почтовых ящиках. В ее обязанности не входила проверка получателей – она была лишь разносчиком почты, – но, когда она увидела нетронутыми письма, каталоги, счета, что доставила вчера и позавчера, у нее возникло сильное желание выйти из машины, постучать в дверь, узнать, все ли в порядке.
Вот только…
Вот только на самом деле она этого не хотела. Она боялась узнать правду, так как подозревала, что некоторые получатели почты не болеют, не уехали в отпуск, не утратили способность двигаться, а…
Мертвы.
Да, мертвы. Она боялась этого и не хотела, чтобы ее опасения подтвердились. А потому она с трудом натолкала пакеты и конверты в переполненные ящики, которые уже не вмещали новую почту, с трудом закрыла дверки, спрашивая себя, что она будет делать завтра, если почта так и останется в ящиках.
Несколько дней назад она уже приостановила доставку на ранчо, но с разных точек своего маршрута ей все еще были видны пугала Камерона Холта, и даже на расстоянии они вселяли в нее страх. Она сказала об этих пугалах Дону и даже приехала с ним туда, Дон тоже сказал, что они страшноватые. Но он, казалось, не чувствовал исходившей от них опасности, которую ощущала она, и еще она сомневалась, что он поверил ее истории о пугалах, смотревших на нее, о том, как одно из них слезло со своего шеста. Дон, как и все остальные, знал, что после встречи Нового года в Магдалене происходили странные вещи. Но, похоже, он был одним из тех людей, воздействие на которых со стороны ангела было позитивным. А ее эти треклятые пугала совершенно измучили, к тому же ее донимали жалобы тех, кому она перестала доставлять почту, а теперь половина из тех, кому она почту доставляла, перестали интересоваться содержимым своих почтовых ящиков.
Мертвы.
В последние две недели у нее даже не было желания заниматься сексом.
А Дон, напротив, пребывал в прекрасном настроении. Никогда еще люди не приносили ему в ремонт столько своих инструментов, как теперь, и он заработал почти достаточно, чтобы купить подвесной лодочный мотор, который давно хотел приобрести. Странно, но он, несмотря на свое хорошее настроение, ни разу не предложил ей заняться сексом и даже не намекнул на это, и Джери начала задумываться, уж не встречается ли он с кем-то. Это определенно объяснило бы случившиеся в нем перемены.
Эта мысль расстроила ее, и она вдруг решила поехать в мастерскую Дона, а не домой. Его там не оказалось. Мастерская была заперта. Дома его тоже не было, и сердце Джери упало. Она попыталась позвонить ему по сотовому, но связи не было, и она, оставив в машине почту для ранчо, поспешила в дом, чтобы воспользоваться стационарным телефоном. Дозвониться до него она смогла, но Дон, вероятно, выключил телефон, потому что Джери услышала лишь автоответчик. Она повесила трубку, беспокоясь и нервничая.
Она даже подумала, не вернуться ли ей в машину, чтобы отправиться на его поиски. Но Джери понимала, что это будет выглядеть глупо, лучше уж не делать поспешных выводов, дождаться его и спросить, где он был сегодня утром.
Кроме того, ей придется вынуть из машины почту для ранчеро – вдруг кто-нибудь из них приедет за ней.
Например, Камерон Холт.
Ее пробрала дрожь.
На скорую руку Джери выпила стакан воды на кухне и вышла на улицу…
В ее дворе стояло пугало.
Она подпрыгнула, вскрикнула и немедленно бросилась в дом, захлопнула дверь. Пугало она видела одну только секунду, но никогда прежде она не находилась так близко к одному из них, и она отметила его особые глиняные черты: широкий нос, чуть разные глаза, высокие скулы, форму рта, намекавшую на неправильный прикус. Тяжело дыша, она прижалась спиной к двери и задумалась над тем, какой скульптор сваял это лицо и каким образом, и кто пошил эти одежды, висящие на нем…
Тук!
Тук!
Тук!
В дверь за ее спиной раздавались стуки, достаточно сильные, чтобы она почувствовала их своим телом, и тогда она испустила крик, которым могла бы гордиться сама Линнея Куигли[61]. Отскочив от двери, она бросилась к телефону и набрала девять-один-один, ей ответил робот. Она, конечно, знала, что полиции в городе нет, как нет пожарных и шерифа, и звонок будет переправлен в Уилкокс.
Дверь у нее за спиной с треском распахнулась.
Она могла бы позвать соседей. Не отваживаясь оглянуться и пытаясь как можно скорее убраться отсюда – ведь пугало может быть совсем рядом, – Джери побежала по дому к задней двери. На то, чтобы отпереть и открыть ее, у нее ушло несколько мучительных секунд – секунд, когда она ожидала, что в нее вот-вот вцепятся руки пугала, – но потом она все же оказалась на улице, в заднем дворе.
И там она увидел сразу трех пугал, которые перегораживали ей путь к отступлению.
Она, рыдая, опустилась на землю, хотя какая-то часть ее мозга побуждала дать отпор, звать на помощь, бежать, нырять, совершать обманные движения, найти путь к спасению. Она закрыла глаза, слыша звуки движения, которые были громче ее плача, а потом она почувствовала, как сильные, грубые пальцы, сделанные из уплотненной земли, ухватили ее за руки и подняли. Она продолжала кричать, но не смогла противиться порыву и, открыв глаза, увидела две глубокие черные дыры на лице коричневой грязи, соломенные волосы, торчащие так далеко в стороны, что доставали до ее лба.
Они ни разу не видела, как двигаются эти пугала, но, когда она дернулась в сторону, одно из пугал, ухватившее ее за ноги, и другое, державшее ее за руки, раскрыли рты, обнажив зубы из бутылочных осколков, и теперь она увидела, и это зрелище так ее напугало, что она перестала кричать.
Ее последняя мысль была совершенно невпопад: «И кто теперь будет доставлять почту?»
Верн Гастингс приготовил себе сэндвич на обед с помощью кривого ножа, которым он приносил жертву; этим ножом он намазал горчицу на поджаренный ломтик хлеба. Нож с тех пор несколько раз мыли, но ему нравилось думать, что на лезвии еще остались частички ДНК.
Он положил нож, откусил кусок, медленно пережевал, наслаждаясь вкусом.
На кухню вошла Роза.
– Ты ешь сэндвич? Я думала, мы собираемся…
Верн схватил нож и вонзил его в горло жены. Из раны хлынула кровь, но вытекала она аккуратно, и часть желтого кольца все еще была видна на коже над раной, где осталась горчица. Роза рухнула на пол, обеими руками ухватилась за шею, отчаянно пытаясь остановить кровь, но кровь продолжала вытекать из нее, просачиваться сквозь пальцы.
Пока она билась на полу, издавая булькающие звуки, ее муж откусил еще кусочек сэндвича. Затем она дернулась еще раз и замерла.
Верн задумался над тем, кто заменит Розу во время службы, кто будет помогать ему. Может быть, старая Этта Ролз. Ну, уж точно не эта жирная свинья Тесса Коллинс. На самом деле, вероятно, пришло время наказать ее за обжорство.
Он будет рад исполнить эту миссию.
Засунув в рот последний кусок сэндвича, Верн опустил глаза на грязищу, разведенную Розой. Повсюду была кровь, и ему меньше всего хотелось наводить здесь порядок. Но никого другого у него не было, и он, тяжело вздохнув, вышел в уборную, чтобы взять ведро и тряпку. В этот момент Верн ненавидел ангела за то, что тот заставил его убить жену.