Отец Рамос двенадцатый день подряд просыпался с головной болью. Кошмар не стирался из его памяти. Он медленно открыл глаза и собрался с духом. Как и всегда, боль в его висках была настолько сильна, что он с трудом мог пошевелить головой. Он лежал на подушке неподвижно и молился, прося Господа даровать ему облегчение; отец Рамос не пытался сесть и сложить руки в молитвенном жесте.

Мучительная боль пронзила виски, невыносимой тяжестью обрушившись на затылок.

Ему хотелось закричать, но он боятся сделать это, потому что знал: Бог наблюдает за ним и он должен выдержать наказание.

Отец Рамос вспомнил сон, самый страшный сон в своей жизни, в нем не было ничего фантастического, он изображал обыденную реальность. В этом сне Камерон Холт, который не был католиком – он даже верующим не был, насколько знал отец Рамос, – пришел на исповедь. Но в исповедальне он, вместо признания своих грехов, со смехом стащил с себя штаны и опорожнил кишечник. Прежде чем отец Рамос успел его остановить, Холт вытащил нож и вонзил себе в живот. Он явно собирался совершить самоубийство, но не представлял, что ему предстоит вынести. Пронзительные крики боли эхом отражались от стен церкви, пока отец Рамос выбирался из кабинки и отчаянно пытался открыть дверцу со стороны Холта. Но Холт каким-то образом застопорил ее, отцу Рамосу понадобилась вся его сила, чтобы ее выломать. Холт продолжал протяжно выть нечеловеческим голосом. Упав на пол исповедальни, где с трудом хватало места для такого крупного мужчины, как Холт, он зашелся в конвульсиях – его конечности дергались, словно у акробата, засунутого в маленький ящик. Повсюду были кровь и экскременты, и Камерон Холт, издав последний крик, который чуть не разорвал отцу Рамосу барабанные перепонки, затих. Священнику удалось вытащить его из исповедальни, но он сразу понял, что Холту уже не помочь. Ранчеро не только вонзил нож в свой живот, он и повернул его, через дыру в брюшной полости наружу вываливались окровавленные кишки. Холт открыл глаза еще на один миг посмотрел в глаза священника.

– Ты меня убил, – сказал он и умер.

Сон этот все еще не давал отцу Рамосу покоя, он старался не думать о нем, медленно поднялся и сел на край кровати, спустив сначала одну, а затем и другую ногу, и, стараясь не замечать боли, встал. Движения давались ему с трудом, он с каждым шагом морщился, и, хотя по пути на кухню боль в его голове немного ослабла, она все еще мучила его. Отец Рамос подумал, не обратиться ли ему к доктору.

Может, у него опухоль.

Но на самом деле он так не думал, ведь не думал же?

Нет.

Головные боли у него появились после той ночи, что пугало его еще сильнее, чем опухоль мозга, потому что на кону была его душа.

Аппетит у него пропал, что случалось с отцом Рамосом крайне редко, и на завтрак он выпил лишь небольшой стакан апельсинового сока, которым запил ибупрофен в надежде, что тот снимет головную боль. Он сел, закрыл глаза, боль медленно сошла на нет, уступив место тупой пульсации, и в конечном счете святой отец почувствовал в себе силы выйти на улицу, приготовиться к дневной мессе и надеть рясу. Обычно, если это был не праздничный день вроде Рождества или Пасхи, на службу являлась треть его прихожан, хотя остальные могли заглянуть на исповедь в другой день, чтобы искупить вину прогула. В прошлое воскресенье скамьи в церкви были фактически пусты, пришли только три семьи, обновив рекорд малой посещаемости. И объяснялось это тем, что случилось на Новый год, он это знал, и сегодня ожидал того же, но когда он вышел в неф из ризницы…

Церковь была полна.

…Отец Рамос уставился на прихожан – удивлению его не было конца. Прежде в церкви никогда не было столько людей. Все места были заняты, некоторых прихожан он даже не знал, и впервые задался вопросом, а не было ли случившееся окольным способом увеличения Господом Его паствы здесь, в Магдалене.

Эта мысль придала ему уверенности. Он вел мессу решительно, голос его звучал твердо, и прихожане были внимательны, как никогда, и все они в полном составе причастились.

И все это благодаря тому, что случилось в предновогодний вечер.

И разве это могло быть чем-то иным, кроме замаскированной благодати.

Так он и решил.

И теперь изо всех сил старался поверить сам себе.

* * *

После того как служба закончилась и прихожане разошлись по домам, отец Рамос снял рясу и удалился в свои покои, собираясь сделать сэндвич с яйцом. Его аппетит полностью вернулся – желудок во время причастия урчал так громко, что люди наверняка слышали эти звуки, – и на пути к холодильнику отец Рамос схватил горсть орешков из вазочки, сунул их в рот и принялся громко жевать. «Пусть тебе это будет уроком, – подумал он. – Никогда не пропускай завтрак».

Открыв холодильник, он достал полупустую банку с майонезом, поставил на кухонный стол, потом взял упаковку яиц, что припас на крайний случай. Ему показалось, что что-то не так, и на миг он был уверен, что случилось землетрясение.

Потом он понял, что дело в упаковке яиц.

Она дрожала в его руке.

Он тут же поставил ее на стол и открыл. Яйца внутри подпрыгивали, словно огромные скачущие бобы, зрелище было столь безумным и необъяснимым, что отец Рамос поначалу не понимал, как на него реагировать. По его телу побежали мурашки, отец Рамос похолодел от ужаса, решив, что скорлупа вот-вот треснет и из яйца вылупится монстр. Но эта мысль была лишена всякого смысла, ведь яйца были вареными. Отец Рамос быстро захлопнул коробку и, выбросив ее в мусорное ведро, тут же завязал мешок. Держа мешок перед собой, священник быстрым шагом двинулся к мусорному баку, выкинул мусор и плотно закрыл крышку. Сердце его сильно билось, он воображал, что яйца продолжают подпрыгивать, вырываются из упаковки, разрывают мешок и выпрыгивают из мусорного бака.

А к вечеру они доберутся до его спальни.

Эта мысль была невыносима.

По воскресеньям свалка была закрыта, но Такс Стюарт, который владел мусорным предприятием и обслуживал его, был другом и прихожанином отца Рамоса, и тот собрался было позвонить другу и попросить об услуге – открыть свалку, но, набрав три первые цифры, он повесил трубку. Ему пришлось бы объяснять, что возникли чрезвычайные обстоятельства, а Такс спросил бы, о чем речь, дабы быть уверенным, что священник не намерен избавиться от каких-нибудь запрещенных химических веществ или токсичных отходов, а отец Рамос… не хотел оказываться в положении, когда ему придется что-то объяснять.

Было еще одно место – свалка для машин и различных устройств, контейнеров из-под краски за Сагуаро-Хилл, и отец Рамос решил отвезти мусор туда. Он даже собирался оставить там и сам мусорный бак. Он знал, что использовать пустыню как свалку нельзя, и собирался молиться за искупление своего греха, но, с другой стороны, эта свалка находилась дальше от города, чем официальная свалка, а чем дальше, тем лучше. Может быть, яйца…

или то, что внутри них

…не найдут дороги назад.

Он глубоко вздохнул.

А после…

Ему нужно было заехать на ранчо Камерона Холта.

Ему нужно было увидеть это.

Отец Рамос собрался с духом. Эта мысль не отпускала его с самой первой ночи, когда он молился в пустой церкви…

«Гектор»

…он противился, боясь гнева Божьего. Но он был христианским священником, и если кто был ответственным за то, чтобы обличить случившееся, раскрыть, что прячет Холт у себя в коптильне, так это он – отец Рамос.

Убедившись, что церковь пуста, отец Рамос надел садовые перчатки и перенес мусорный бак в свой универсал. Класть на бок он его не хотел из боязни, что крышка откроется. Но класть его и не пришлось – когда отец Рамос отодвинул заднее сиденье, места в багажнике оказалось достаточно, чтобы просто поставить бак. Отец Рамос оставил бак на свалке за Сагуаро-Хилл, аккуратно пристроив его между камнем и ржавой стиральной машиной, чтобы быть уверенным, что тот ни с того ни с сего не завалится на бок. Потом он поехал на запад по сужающейся грунтовке, которая вела на ранчо Камерона Холта. Он остановился. Дорогу перед испанскими воротами перекрывала цепь, а на самих воротах висел знак «проезд запрещен». За воротами лежала мертвая корова, ее раздувшееся тело было покрыто серой слизью, словно раковиной моллюска.

Отец Рамос остановился, уставился на корову через лобовое стекло и не в первый раз подумал о том, что Господь наказывает их за то, что они сделали. Он понял, почему Холт убрал тело в коптильню, он знал о страхе и панике, охвативших Холта, – они все испытали эти чувства, – но теперь священник думал о том, что лучше, вероятно, было похоронить тело надлежащим образом, с уважением и сочувствием.

Разве не этого хочет Господь.

Уверен он не был, но считал, что если сможет хотя бы войти в коптильню и посмотреть на нее, то, вероятно, сможет принять и правильное решение.

Дорога была заблокирована, и проехать по ней отец Рамос не мог, а потому задумался – дать гудок и дождаться, пока кто-нибудь придет, или проигнорировать знак, вылезти из машины и пройти на ранчо пешком. Решение за него принял появившийся на грунтовке Камерон Холт. Отец Рамос вышел из машины, размышляя, не поставлена ли на дороге какая-нибудь электронная ловушка, камера или детектор движения, который извещает хозяина о появлении посторонних на его собственности.

– Мистер Холт… – начал он.

– Уходите! – приказал хозяин ранчо. – Это частная собственность!

– Я приехал посмотреть…

– Я знаю, что вы приехали посмотреть. – Он остановился по другую сторону цепи. В руке он держал дробовик. – Убирайтесь с моей земли.

– Технически это не ваша земля.

– Технически моя земля начинается ярдов за двенадцать от того места, на котором вы стоите. Испанские ворота не являются пограничным знаком.

– Прошу прощения, мистер Холт. Я приехал не для того, чтобы ссориться с вами.

– Я знаю, для чего вы приехали.

Он приподнял дробовик.

Отец Рамос глубоко вздохнул.

– Я думаю, мы подвергаемся наказанию. – Эти его слова, казалось, произвели впечатление на Холта, и отец Рамос продолжил: – Может быть, нам следует похоронить… – он не знал, как назвать то, что находилось в коптильне, – …его… ее.

– Там «оно», – твердо сказал Холт. – И ничего такого я делать не собираюсь.

– Почему?

Он видел, что у ранчеро нет ни ответа на этот вопрос, ни каких-либо оснований для своих действий, однако его решимость все равно была непоколебима.

– Уйдите с моей земли, отец.

Впервые священнику пришло в голову, что, может быть, происходящая кара вовсе не Божья.

– Дайте мне взглянуть, – сказал он. – Больше я ничего не прошу. Я не буду ничего трогать. Не сделаю ничего плохого. Пойдемте со мной.

– Нет.

– Может быть, это случилось на вашей земле, но оно случилось со всеми нами. Вы не имеете права…

Холт поднял дробовик.

– Уходите. Сейчас же.

Это была не пустая угроза. Отец Рамос не сомневался, что Холт может выстрелить, а после не почувствовать ни малейшего раскаяния. Ему хотелось бы верить, что это следствие случившегося в предновогодний вечер, что это часть цепной реакции, но отец Рамос был абсолютно уверен, что все это вина Камерона Холта.

Священник неохотно отступил и вернулся к своей машине. Он попытается еще раз завтра, а потом послезавтра…

Но сейчас он мог только молиться.

И, возвращаясь в церковь, он стал молиться.