Камерон Холт широкими шагами, сжав пальцы в кулаки, вошел в офис ветеринара. Он был зол, но решил не давать себе воли и не устраивать сцену, невзирая на тот факт, что Гонсалес не ответил ни на один из его звонков и скрывался от него почти неделю. В приемной сидел Рай Каллаган – Камерон видел одну из его свиней в трейлере, стоявшем перед домом, – и старик-мексиканец с грязной собакой на поводке, но он прошел мимо них, проигнорировав секретаршу, распахнул дверь в конце приемной и вошел в кабинет, где Гонсалес заталкивал себе в рот буррито.

Когда Камерон вошел, ветеринар поднял на него испуганный взгляд и быстро проглотил то, что было у него во рту.

– Я все еще не получил результатов из лаборатории… – начал было он.

– Мой скот мрет! Еще четыре коровы сегодня! Сколько нужно твоей гребаной лаборатории, чтобы сделать анализ крови?

– Это не анализ крови, это…

– Ну, что-то вы так или иначе уже должны знать! По крайней мере, иметь какое-то общее представление!

Они смотрели друг на друга, и Камерон увидел, как что-то мелькнуло на лице ветеринара: страх. Но боялся он не Камерона, а того, что происходило, и Камерон понимал, что Гонсалесу известно то же, что и Камерону.

– Я узнал, что вы сделали. – Ветеринар перекрестился.

– Вы суеверны, как старая бабка! – Камерон обещал себе, что не будет кричать, но сдержаться он не мог. – Ваша работа – лечить больных животных, предотвращать болезни, а не слушать местные сплетни.

– Бог недоволен вами.

– Господи ты боже мой!

Гонзалес снова перекрестился.

– Ты эту херню прекрати! – приказал Камерон. – У меня скот дохнет. Тут бушует какая-то эпидемия, и мы должны ее остановить, прежде чем она уничтожит все мое стадо. И не только мое, но и соседей. Это не колдовство, и не злые духи, и не…

– Это Бог.

– Слушай меня, мудила. Если ты считаешь, что убийство животных совершается по Божьей воле, то зачем ты тогда стал ветеринаром, а? Ты стоишь на пути плана Господа. Каждый раз, когда ты вылечиваешь больное животное, ты идешь против Его воли и избавляешь животного от болезни, которую на него наслал Господь. Ты в это веришь. Но если так оно и есть, то тебя уже ждет ад, и ты вполне можешь согрешить еще и выполнить свои обязанности – узнать, что убивает моих животных. Если ты против и понимаешь, что все это пустой брех, то перестань уже пороть чушь, как какой-нибудь тщедушный старый пердун из воскресной школы, и займись делом.

Гонсалес ничего не ответил.

Камерон нахмурился.

– А ты, случаем, не врешь, что отправил материал в лабораторию? – спросил он. В его голову вдруг закралось подозрение, что этот маленький мексикашка врет ему, и от этой мысли он пришел в ярость. У него возникло желание провести рукой по столешнице и сбросить все ветеринарные принадлежности Гонсалеса на пол, но он сдержался.

– Конечно, я все отправил, – сказал ветеринар.

– И Бог не сказал тебе, чтобы ты молился о спасении стада, а не ждал результатов?

– Я вам уже говорил. Я жду результатов. Как только результаты будут, я вам сообщу. Не только у вас умерли животные, и вы это знаете. Я взял образцы на всех ранчо, где это случилось.

Камерон не верил ему. Ветеринар говорил вещи логичные, разумные, которые вполне могли быть правдой, но для него слова Гонсалеса звучали как ложь – вернее, они казались ему ложью, – и Камерон сделал шаг вперед и выставил указательный палец в лицо Гонсалесу.

– Получи результаты. Сегодня. Если ты не сделаешь этого до завтра, я вернусь. Я больше не могу допустить, чтобы дохла моя скотина. Если они будут дохнуть и дальше, то по твоей вине, и ты за это заплатишь.

Угроза была серьезной, момент подходящий, и Камерон, сказав то, что он сказал, вышел в приемную, где к Райю Каллагану и мексиканцу присоединилась выглядевшая озабоченной старуха с рыжим котом в переноске. Кот свистел, издавал странный птичий звук, отчего волосы на шее Камерона встали дыбом, и он по какой-то причине вдруг подумал о красных мотыльках, которые вылетали из его мертвых животных. Все четверо в приемной, включая и секретаршу, явно слышали крик из кабинета, и теперь, когда Камерон проходил мимо, молча разглядывали его.

Он распахнул дверь и направился на парковку, пытаясь делать вид, что не слышал странный свист кота. Но услышанное застряло в его голове, и когда он приехал домой, то уже сам насвистывал кошачью песню.

* * *

Камерон Холт был последней каплей.

Хосе Гонсалес подумывал о том, чтобы оставить Магдалену, с того самого времени, когда узнал о том, что произошло на новогодней вечеринке, но принять решение его вынудил Холт. Ни одна работа не стоила таких опасностей. И опасностей не только физических, но и опасностей для его души. Бог был сердит на Магдалену, и чем скорее он, Гонсалес, уберется отсюда, тем лучше. Хороший ветеринар никогда не пропадет, на них всюду спрос. Работу он может найти в любом месте, где есть ранчо или фермы. Ему нет никакой нужды оставаться. Нет, место это ему нравилось и он обзавелся тут множеством друзей, но дела стали развиваться по плохому сценарию и продолжали быстро ухудшаться.

Его сотовый практически перестал ловить сигнал, который раньше мог быть и сильным или, наоборот, слабым, а теперь вообще не поступал. Вай-фай пропадал, и даже стационарный телефон работал от случая к случаю. Прежде Гонсалес полагался на проводной интернет, хотя он и работал довольно медленно, а когда в случае чрезвычайных ветеринарных обстоятельств требовалось что-нибудь найти, а таких за последнюю неделю было у него немало, отключенный интернет становился бесполезен.

Сила, которая действовала здесь, блокировала все.

Та же сила, что создавала монстров.

Потому что теперь пострадавшими были уже не только ранчеро. Проблемы охватывали все больший круг. За последние несколько дней он видел домашних питомцев с симптомами и поведенческими особенностями, каких он не только раньше не встречал, но и вообразить себе не мог; коты и собаки не только болели, но и изменялись: внезапно облысевшая немецкая овчарка родила попугая ара, у кролика отпали уши, а на их месте выросли рога.

Может быть, он мог бы остановить все это, может быть, у него был шанс пресечь все это на корню, но Холт был прав, он не отправил образцы на анализ. Не мог. Потому что чаши Петри, как только он привез их к себе в офис, попа́дали на пол. Или, чтобы уж быть точнее: спрыгнули на пол. Вернувшись из туалета, он успел увидеть, как последняя чаша спрыгнула со стола, куда он ее поставил, упала на пол, и ее серое клейкое содержимое разлилось, присоединилось к слившейся слизи других образцов, растекшейся по плитке. Вся эта клейкая лужа подрагивала, как живая, и вызывала у него такое отвращение, что Гонсалес задержал дыхание, словно опасаясь ядовитых паров, и вылил на лужу бутылку спирта, думая, что это убьет ее. Клейкая масса растворилась, превратилась в дымчатого цвета жидкость, и он поспешил выйти из комнаты в кладовку, надел перчатки и хирургическую маску, а потом вернулся со шваброй и совком, которые сразу же после уборки выкинул в мусор.

Он собирался еще раз объехать пострадавшие ранчо и собрать новые образцы из мертвых тел, но потом ему стало известно, что же случилось на самом деле, и он побоялся возвращаться за образцами. С тех пор он избегал Холта и других ранчеро, хотя и понимал, что этот день настанет. Но несколько дней назад он подумал, что, видимо, пора ему убираться из Магдалены.

Теперь он знал, что случилось.

Он был доктором, и слова «профессиональный долг» были для него совсем не пустыми словами, он прилежно осматривал всех пациентов, которых ему приносили, – даже жутковато насвистывающего кота миссис Спуки, хотя ни объяснения, ни совета хозяйке он так и не смог дать, – но, закончив прием, он тут же отпустил домой Ханин, закрыл офис и отправился домой собирать вещи. Он чувствовал угрызения совести оттого, что не сказал Ханин правду, позволив ей думать, что они просто закрываются на один день, но он не хотел, чтобы о его планах знало оно.

Что бы это оно собой ни представляло.

Но он решил, что, как только уедет отсюда и окажется в безопасности, тут же свяжется со своей секретаршей и возместит ее потери. Он собирался послать ей чеком увольнительные и рекомендацию. Не то чтобы ей была особая польза от его рекомендации в Магдалене. Но она была умна и амбициозна – может быть, его рекомендация подвигнет ее на поиски работы в другом месте. Черт побери, может быть, он даже сам ее пригласит, когда найдет себе новое место и там обоснуется.

Но сначала главное.

Ему нужно было унести отсюда ноги.

Он закончил прием и следующие два часа провел, загружая в машину свои книги, лекарства и медицинское оборудование. Приехав домой – в дом, который он арендовал у Кэла Демхолма, дружка Камерона Холта, – Хосе собрал свою одежду и важные личные вещи. Уже стемнело, его фургон был набит под завязку, но много вещей еще оставалось, а потому он сделал паузу и принялся думать, что ему делать. Он собирался уехать и не возвращаться, но теперь понял, что это невозможно, что ему предстоит сделать три, а то и четыре ходки, чтобы вывезти все свои вещи, и самое умное, что он мог придумать, это дождаться утра, съездить в Тусон, найти складское помещение, потом взять в аренду грузовичок и вернуться за всеми остальными вещами. Несколько дней он мог бы пожить в отеле, пока не примет решение, что делать дальше.

От стука в окно он подскочил на месте.

Хосе повернулся и увидел ярко-красный рот размером с его ладонь; рот ударился о стекло, потом сдал назад на мгновение и снова ударил по стеклу. Существо это походило на выросшую до более крупных размеров версию тех мотыльков, что появлялись из мертвых коров Холта, только этот мотылек не рассыпался. Напротив, он старался проникнуть в дом, снова и снова бросаясь на стекло. Его бессмысленная решимость вынудила Хосе принять решение: уехать сегодня, а вернуться завтра, когда рассветет. Мотылек напугал его, и он взял последнюю коробку с книгами и понес ее в фургон.

Мотылек врезался ему в голову.

Он ощутил что-то вроде ожога в том месте в районе уха, куда ударился мотылек, словно тот был из раскаленного металла. Хосе вскрикнул и приложил ладонь к голове. Ухо у него горело и было липким на ощупь, а на руке, когда он посмотрел на нее, была кровь. Он быстро запрыгнул на заднее сиденье машины, оставив коробку на земле. Он захлопнул дверь, прежде чем мотылек успел броситься на него еще раз, потом перебрался по своим вещам на переднее сиденье.

И тут с потолка машины на него прыгнуло существо, похожее на паука, и уселось на его руке.

Гонсалес вскрикнул и попытался сбросить его с руки, но паучьи ноги вонзились в его кожу, а его маленькая плоская голова наклонилась, раскрылся рот и клыки врезались в его плоть. Кровь бежала по его руке ручейками и капала на сиденье. Хосе другой своей рукой ухватил паукообразное существо за туловище, и хотя боль была невыносимой, он увидел и почувствовал, как рвется его кожа, когда он вырвал из нее эту хищную тварь и отвел руку подальше от своего тела так, чтобы раскачивающаяся голова или вихляющие ноги не прикоснулись к нему.

Существо напоминало одного из паукообразных, которые вылезли из коровы Джо Портиса, только этот не растворился, оказавшись на воздухе. И существо в его руке было очень даже живо, когда он со всей силы ударил его о приборный щиток, а потом еще и еще, пока оно не перестало шевелиться, а две его ноги не отломились. Он хотел было открыть дверь или окно, чтобы выбросить его, но побоялся впустить кого-то другого, а потому уронил паука на пол и со смачным хрустом раздавил его на грязном коврике каблуком своего ботинка.

Тяжело дыша, Хосе посмотрел на раздавленное тело, размышляя, не возникло ли оно из одного из взятых им образцов. Может быть, часть слизи вытекла на пол и из нее образовалось вот это.

Он этого не знал, и его это не интересовало. Неделю назад он был успешным, счастливым и вполне довольным. Теперь он был помят, в крови и спасался бегством. Бог наказывал Магдалену, и он не собирался здесь задерживаться, чтобы увидеть, чем все закончится.

Проверив переднее сиденье и пол, чтобы убедиться, что его не ждут другие подобные сюрпризы, Хосе достал ключи, завел движок и уехал. Оказавшись за пределами городка, он остановил машину, открыл водительскую дверь и носком туфли выкинул с пола то, что осталось от паукообразной нечисти.

Потом он захлопнул дверь, включил первую передачу и поехал по грунтовке через пустыню и, увидев Магдалену в зеркало заднего вида, помолился о том, чтобы ничто больше не напало на него.