Мальчик бросил камень — птица взлетела. Сверху упал ястреб, чтобы схватить ее. Птица с писком забилась под камень. Там отдыхала большая змея. Увидела, удивилась:

— Завтрак!..

И съела.

Пилос видел, как ребенок кинул камень, как ястреб преследовал птицу, но куда же она исчезла?

«Наверное, под камнем было ее гнездо. Интересно, есть ли там яйца?»

Отбросив ногой маленькие камушки, он нагнулся, пошарил под большим камнем — гнезда не нашел; посвистел, пошумел — птица не появилась.

Змея скользнула между камнями и, извиваясь, уползла в бурьян.

Пилос ушел, насвистывая песенку. Вдруг почувствовал, что идти ему стало легче. Что-то забыл!

— Посох!..

На рассвете он стоял на выгоне, где собиралось стадо, и, опираясь на посох, наблюдал, как хозяева пригоняют коров.

Заведующий фермой, проходя мимо, сказал:

— Пилос, сегодня в Абану приезжает председатель исполкома.

Пилос пожал плечами:

— Добро пожаловать.

— На машине приедет, — с хитрой улыбкой добавил заведующий.

Глаза Пилоса заблестели.

— Правда?

— Правда.

Заведующий фермой ушел. Пилос подумал, подумал и побежал к соседу.

— Еранос!

Еранос чинил крышу. Услышал окрик, спустился.

 — Чего тебе, Пилос?

— Я с тебя не возьму годовую плату за то, что пасу твою корову.

— Это хорошо.

— Еранос, я для тебя свяжу веник.

— Молодец.

— Поведи сегодня стадо вместо меня...

— Ну-у...

— Я тебе еще сплету корзину.

Еранос немного подумал и согласился:

— Ладно, давай посох...

— Пилос, а ты разве не в горах? — удивлялись встречные.

— Разочек и нам можно остаться в деревне. Говорят, в Абану приезжает председатель исполкома.

— А что за дела у тебя с председателем?

— Как, а нам участка не нужно? Мы новый дом не строим?

Люди улыбались. Пилос и не догадывался, что всем известна его мечта увидеть машину. Ведь нельзя же, чтоб и дети видели машину и рассказывали о ней, а он — нет.

Теснина называлась Гоми дзор — ущелье Хлевов. На пологом склоне в беспорядке расположились каменные дома, пустующие восемь месяцев в году. Летом кешкендцы угоняли своих коров и овец в Абану. Каждый хозяин имел в Абане свой домик. Была построена и колхозная ферма. Там готовили масло и сыр, складывали в бочонки и на телегах и фургонах отправляли в Кешкенд.

Стара Абана. Никто не знает точно, кто и когда построил первую хижину. Вероятно, это был человек, любящий цветы. Здесь столько цветов, что не всем успели дать название. Впрочем, есть и цветы, у которых несколько названий. Бескрайние пастбища, свежий горный воздух, вкусная вода должны были давно соблазнить кешкендцев навсегда перебраться в Абану. Тем более что Кешкенд полон комаров, в Абане же нет ни одного. Горную тишину там нарушает лишь шелест ветерка.

Люди приезжали в Абану в праздничном настроении. Возникала любовь, устраивались веселые забавы, рассказывались легенды о мужественных и смелых предках, которые умели похищать девушек и коней.

Пилос был бессменным пастухом Абаны. От колхоза он получал трудодни, а от частных владельцев коров — деньги. Получал он много, но уж очень был невезучим: с его собственным скотом постоянно что-то случалось. Если коровы его не падали с обрыва, то болели. Врач, как правило, находил для болезни какое-нибудь новое название. Требовал заколоть животное, а мясо закопать. Пилос убивал животное, мясо отдавал сварить, сначала пробовал сам, и только потом ели его домочадцы.

— Если верить врачу, ничего нельзя будет есть. Кушайте, вреда не будет.

Пилос бродил по Абане, вглядываясь в дорожную пыль и прислушиваясь.

От людей он слышал, что за движущейся машиной, подобно лисьему хвосту, клубится пыль.

Наступил полдень, а председатель все не приезжал. Пилосу захотелось есть, и он пошел домой. На зажженной керосинке стояла кастрюля с водой. В ней плавали разбухшие зернышки. Рядом с керосинкой в глиняном черепке была окрошка.

— Назлу, сегодня приезжает председатель исполкома.

Назлу пригладила волосы на затылке Пилоса.

— Назлу, я решил поговорить с председателем. Попрошу участок, построим новый дом.

— Ой, какая у тебя чудесная родника! Я раньше не замечала.

— Это не родинка. Комар укусил.

— Ну так что же, пусть даже комар укусил.

Назлу поцеловала его в «родинку».

— Так поговорить?

— Хочешь — говори, хочешь — нет.

Назлу поцеловала «родинку» еще раз. Пилос забыл и о председателе и о машине. Назлу заставила его забыть весь мир.

Солнце... солнце...

В горах солнечная тишина. Пчелы своим жужжанием сверлят эту тишину. Щебет птиц, отдающий приятным благоуханием.

Пилос, лежа на обочине, снова высматривал автомобиль.

Дорога извилиста, дорога пуста.

Машина не приехала.

День клонился к вечеру.

Стадо вернулось в деревню. Горы и ущелья — все наполнилось мычанием.

Пришел Еранос с пучком затвердевшего бохи[21] под мышкой и с цветами на палке. Видно было, что этим он занимался больше, чем стадом. Он вернул посох Пилосу:

— Возьми, а корзину и веник не забудь. Кроме того, ты не возьмешь годовую плату за мою корову. Человек должен выполнять свои обещания.

— Не забуду, Еранос. Как можно забыть.

«Хоть бы корзину не обещал». Пилос взял посох и отправился домой.

Рассвело, рассвело!..

Прокукарекал петух, приветствуя восход солнца.

Он был язычником.

Зачирикали птички, потянувшись к солнцу.

Они были солнцепоклонниками.

Тоненькими лучиками засияли на востоке краски зари.

Пламя сорвалось со светильников, и они погасли.

Солнце вошло в дома.

Рассвело, рассвело!..

Заржал конь, тоскуя по подруге.

Заблеял ягненок, призывая мать.

Замычал теленок, узнав об уходе матери.

Девушки спросонья лениво щурились на солнце.

Рассвело!..

Женщины несли в чей-то дом ведра с молоком. В ведро опускали деревянную палочку, измеряя уровень молока. На палочке в нужном месте делали зарубку, чтобы потом в том же количестве получить в дом масло и сыр.

У Пилоса нет дойной коровы, и Назлу встала поздно, ее волосы волнами рассыпались по плечам и спине. От дыхания высоко вздымалась грудь. Увидев женщин, несущих молоко, позавидовала им. В ней вспыхнула ярость. Вспомнила, что вчера сын одной из них бросил в ящерицу камень, и он докатился до их ворот. Назлу собрала волосы, вышла, нашла камень и отшвырнула. Потом начала швырять другие камни, проклиная тех, кто бросает их к ее воротам.

Опираясь на посох, Пилос стоял на пастбище. Подгоняя корову, подошел какой-то мальчишка.

— Дядя Пилос, вчера в Абану приезжала машина. Хотели тебя покатать, а ты опоздал.

Пилос не растерялся:

— Машина приезжала, чтобы увезти твою мать.

Мальчик обиделся. Отошел. Но обида заставила его обернуться.

— Бр-р-р, авто-Пилос! — поддразнил он Пилоса.

Тот не обратил на это внимания. Помахал посохом в сторону стада:

— Э-ге-ге!..

Говорят, в горах Абаны есть белокрылые голуби. Возле ручьев они сбрасывают крылья, превращаются в девушек и плещутся в воде, наполняя все вокруг говором и смехом. Затем, набрав цветов, плетут венки, украшают ими волосы и танцуют.

Голоса их сладки.

Смех очаровывает.

Их песня далеко слышна.

Пилосу кажется, что он когда-то видел их, когда-то слышал. Даже в песне они говорили: «Пилос, Пилос».

— Э-ге-ге!..

В полдень черная корова Шахбаза замычала и повела все стадо к роднику Дарбина. Коровы напились и улеглись на мох. Пилос сел у родника позавтракать.

Вода из родника стекала по склону, образуя внизу болото. На болоте буйными фиолетовыми соцветиями росли перловник и камыш.

Пилос поел, выпил воды и, разнежившись, лег на тряпки. Он вообразил себя отважным юношей из сказки. Стая девушек-голубей опустилась на землю недалеко от ручья. Они осторожно осмотрелись и, убедившись, что вокруг никого нет, с шумом бросились к воде. Пилос незаметно подкрался, взял пару сброшенных крыльев и спрятал. Увидев Пилоса, девушки-голуби всполошились, с криками схватили крылья и, надев их, улетели. Осталась одна. Съежившись в воде, она взмолилась:

— Добрый Пилос, верни мне крылья, чтобы я смогла догнать своих подруг.

Он не дал.

— Станешь моей женой?

— Стану.

Пилос сжег крылья, чтобы она больше никогда не смогла улететь. Девушка-голубь приняла облик Назлу и заговорила ее голосом. Сказка кончилась.

Неподалеку в кустах поблескивало что-то величиной со спичечную коробку. Солнечные зайчики играли перед глазами Пилоса. Он вспомнил, что неделю назад заметил тот же блеск. «Кто знает, может, это глаза какого-нибудь зверя», — подумал он тогда и не подошел. Два дня назад было то же самое. «Наверное, дикая кошка», — подумал он и опять не подошел. «Наверное, стеклышко», — решил Пилос в этот раз и подошел.

Взял эту вещь, приподнял. Она была прикреплена к ремню, зарытому в землю. Пилос разглядел, что «ремень» — это серебряная цепь, а предмет похож на золото.

Достал нож, начал копать. Острие ножа наткнулось на металл. «Какая-то посудина».

Сердце затрепетало. Руки задрожали. Вытащил посудину. Это была большая бадья[22]. А в ней — золото: ожерелья и монеты, монеты, монеты. Пилос начал перебирать их. Металл звенел. Звон коснулся его сердца, и оно звонко заколотилось. Звон проник ему в голову и остался там. Зазвенели горы и равнины.

Он взял бадью и прижал к груди. Ш-ш-ш!.. «Никого нет». Погладил стенки бадьи.

«Хорошая посуда для спаса[23]? У Шахбаза есть такая же, только белая».

Пилос зачерпнул пригоршню золота и поднес к глазам. Высыпал обратно. Понял, что это его золото, и стал обнюхивать.

— Э-ге-ге!.. — донесся зов.

Надо было отвечать. Крик пронесся по горам.

— Э-э-э!..

Солнце слегка померкло, потом засияло сильнее прежнего. Золото заблестело, словно говоря: «Бери кто хочет. Не к тебе, так к нему пойду». Пилос накрыл бадью тряпкой и хитро, по-лисьи, осмотрелся. Никого не было видно. В нем проснулась жажда деятельности. Отложив бадью в сторону, он выкопал под кустарником новую яму.

Пилос копал, а девушки-лебеди пели. Он копал, а девушки танцевали. Он все копал. Из-за камней и кустов кто-то подглядывал.

Пилос выбросил из ямы последнюю пригоршню земли, опустил туда бадью, засыпал землей, поднялся. Огляделся вокруг. Кешкендский пастух Минас брал из родника воду. Увидев Пилоса, он сказал:

— Здравствуй, Пилос.

Затем поднес кувшин к губам в стал пить. Он пил и нарочно пил воду так, чтобы в кувшине булькало. Напился, остаток вылил, набрал еще воды и хотел уже идти, как вдруг заметил, что Пилос стоит на том же месте и тупо на него смотрит.

— Что, Пилос?

Никакого ответа.

Минас удивленно подошел к нему:

— Слушай, с тобой что-нибудь случилось? В лице ни кровинки.

— С-случилось?.. Что случилось?

— Послушай, может, волки здесь прошли?

— В-волки з‑здесь пробежали...

«Видать, здорово напугался».

Трах!

Пилос схватился за щеку и с ужасом посмотрел на Минаса. Минас был здоровый, сильный. Пилос — маленький, щуплый.

— Выпей немного воды, — пастух подал ему кувшин.

— Не хочется.

Минас насильно приложил кувшин к его губам:

— Пей.

Он выпил.

— Еще.

— Хватит.

— Хоть тресни, а должен выпить.

Пилос выпил еще.

— Ох, спасибо, Минас, насилу очухался.

— Ну, вот и все, испуг прошел, — воодушевился Минас. — Не бойся: волки в одиночку к стаду не подходят.

Он погрузил кувшин в родник, набрал воды и пошел.

Немного погодя его голос послышался уже с другой стороны горы:

— Э-ге-ге!..

Гора заслонила солнце.

Петухи вошли в курятник и притихли. Куры уселись на насест. Стадо Абаны еще не вернулось.

Пастух молодняка еще до захода солнца пригнал телят, чтобы до возвращения стада их привязали и они не встретились с коровами. Телята уже давно на привязи, призывали матерей.

Стада все не было.

Пастух Минас принес известие: «В горах появились волки. Пилос испугался, ой как испугался! Влепил я ему разок, дал выпить кувшин воды — он пришел в себя».

«С Пилосом что-то случилось!»

Весть дошла до Назлу. Она выбежала на улицу, заголосила, хотела идти в горы — мужчины не пустили.

«Кто знает, что там стряслось. Женщина ведь, еще пойдет, увидит...»

Несколько человек взяли дубинки и поднялись на гору Гогр. Навстречу им стадо. Коровы целы. Пилоса нет.

— Пилос!..

— Эй, Пилос!..

— Эгей, Пилос!..

Двое мужчин вместе со стадом спустились в деревню. Все узнали, что Пилос исчез. Кто был свободен, поспешил в горы: «Пойду посмотрю, что там стряслось». Кто был занят, закончил работу и тоже отправился туда: «Пойду узнаю, нет ли вестей о Пилосе».

Две женщины подхватили Назлу под руки. Она рыдала.

— Пропади они пропадом, ваши коровы!.. Извели моего Пилоса...

С плачем и причитаниями женщины шли за мужчинами в горы. Мелькнула какая-то тень. Догадались, что это человек. Подошли поближе. Тенью оказался Пилос.

Он еще издали услышал голос Назлу и хотел крикнуть:

— Назлу, я иду!.. Иду!

Но, увидев, что с ней еще кто-то есть, притаился. Потом не выдержал:

— Назлу, я иду!.. Иду!..

— Ой, Пилос-джан, вырвался из когтей волка, бедный мой!

Назлу хотела сказать «любимый», но постеснялась и сказала «бедный». Пилос не хромал, и по нему не видно было, чтобы он был ранен. Завернув бадью в тряпку, он привязал ее к палке и перевесил через плечо. Окруженному женщинами Пилосу показалось, что на него напали разбойники. Он снял с плеча узелок и взял его под мышку.

— Ну, рассказывай, что случилось?

Занятый своей бадьей, Пилос и не заметил, что коровы в свой обычный час вернулись в деревню и он остался в горах один. Теперь надо было что-то сочинить.

— Проклятые волки напали, чуть не перегрызли все стадо. Я взял дубинку, погнался за ними... э-э-э... завели меня в ущелье... я вернулся... э-э-э... а стада нет.

Все поняли, что Пилос говорит неправду, но простили ему. Со слов Минаса они знали, что Пилос напуган, и не хотели огорчать его. Поблагодарили бога, что в стаде не было потерь, и вернулись домой. Более опытные предположили, что Пилос наелся диких ягод, у него заболел живот, вот он и остался в горах, а сказать стесняется. Некоторые в недоумении пожимали плечами: «Так мы и не добились толку от Пилоса».

Войдя в дом, Пилос положил узелок на пол и сел на него. У Назлу была привычка доставать из узелка ягоды, зелень, грибы. Но в этот раз ей и в голову не пришло спросить: «Пилос-джан, что ты принес?» Сел на узелок, — значит, ничего в нем нет.

Пришли любопытные соседи. Пилос отвечал на вопросы, не вставая с узелка. Поужинал, сидя на нем.

Наступила ночь. Назлу постелила постели. На одну уложила мальчика.

— Пилос-джан, давай и мы ляжем.

Пилос знал, что Назлу засыпает поздно. Она еще развернет узелок и достанет сумку, чтобы положить туда хлеба на завтра. Он не двинулся с места.

— Пилос!

— Мне не хочется спать, Назлу, ты ложись.

— Как это? Ведь утром тебе снова в горы идти. Вставай.

Подошла и своими пальчиками расстегнула рубашку Пилоса. Она была такая нежная, такая добрая, что у Пилоса появилось желание сказать: «Знаешь, Назлу, я нашел бадью». Но он подумал, что ребенок еще не спит, и ничего не сказал. «Пойдет на улице разболтает».

— Ладно, Назлу-джан, только выйду сейчас и вернусь.

Улучил момент, взял узелок и вышел.

Темная ночь, беспокойные звезды. Они, наверное, о чем-то кричат, но их голоса не доходят до нас. Пилос поднялся на крышу. Там был маленький стог сена. Он сам скосил, траву притащил на спине и сложил сюда, чтобы потом купить корову. Разворошив край стога, он спрятал туда бадью. Потом встал во весь рост и посмотрел на Абану. На ферме еще были люди. Взял тряпки и спустился в дом. Назлу решила, что Пилос их вытряхивал.

— Ну, иди ложись.

Он лег.

Абана...

Дома, далеко отстоящие друг от друга; за ними гора, а там — цветение, благоухание.

Темно. А в темноте песня: «Взяла кувшин, ушла в горы...»

Песня вливается в дом, в сердца. Мелодия сверлит душу и завораживает. А в песне — солнце, яркое, горячее. Мелодия исходит из камышовой дудки.

Есть у меня любовь — цветущая девушка.

Есть ревность. Милая пошла к роднику и задержалась.

Дома маленькие, окна открыты, двери шатки, молодые безумны.

Пилос и Назлу лежат в постели.

Пилос повернулся, чтобы избавиться от тяжести и скуки, а в мыслях снова поднялся на крышу, сел возле стога — золото звенело в бадье, а он слушал.

Назлу вздохнула: «Чего не бывает с мужчиной от страха».

Абана. Дикая... Дикая...

Как только ложатся спать, тушат лампу, чтобы сэкономить керосин. Воздух чист, забот мало. Спят здесь крепко.

Волки рыщут вокруг фермы. Собаки скулят и хором подвывают. Лисы, вынюхивая кур, кружат вокруг домов. Собаки лают бойко, с надрывом. Сторож покрикивает:

— Го-гой!..

И кто-то откликается:

— Кто это? Эй!..

Пилос привстал в постели, прислушался. Назлу тоже привстала.

— Пилос-джан!..

— Назлу, на крыше кто-то есть.

«Горе мне, как он напуган!»

— Тебе показалось. Пилос-джан, ложись.

Мысленно она пообещала петуха в жертву святому из Малишки. Укрыла Пилоса одеялом, приласкала и, наверное, еще и колыбельную бы спела, но слезы стали душить ее.

Когда в Назлу пробуждались материнские чувства к Пилосу, Назлу-жена исчезала, Назлу-мать становилась нежной, ласковой, теплой и могучей. Пилос превращался в ребенка, подчинялся ей, и Назлу заменяла ему целый свет.

— Назлу!

— Что?

— Я тебе куплю новый материал на платье.

— Да, Пилос-джан!

Помолчали.

— Назлу!

— Что, дорогой?

— Большой дом построю. Куплю у Шахбаза теленка от черной коровы, и у нас будет корова.

— Пилос-джан, мне ничего не нужно, лишь бы ты был здоров.

— Я ведь тебе не покупал кольца. Правда?

— На что оно мне? Кто сейчас носит кольца? Назовут «пережитком прошлого» и посмеются над нами.

— Ладно, дам тебе золотой пояс, спрячь в сундук. На черный день.

— Да, Пилос-джан, спи. Видишь, и Вираб наш спит, и у соседа Ераноса тоже все спят.

Если бы Пилос заснул, она бы горько-горько заплакала. Святому из Малишки пообещала в жертву барана. Грустным тихим голосом запела. Это была старинная свадебная песня, которая сейчас сошла за колыбельную, и Назлу заснула.

Пилос мысленно поднялся на крышу и сел возле бадьи. Открыл ее и по одной перебрал все золотые вещи. Сел в машину, поехал в Ереван, попробовал кантарского шашлыка, поглядел на канатного плясуна, вернулся, построил дом и...

Кажется, на крыше кто-то ходит. Шаги. Он приподнялся. «На крыше явно кто-то есть».

Осторожно встал с кровати. Тихонько открыл дверь, посмотрел. Все тонуло во мраке. Опасливо прижимаясь к стенке, обогнул дом. Оттуда подняться на крышу было легче.

Назлу, в ночной сорочке, шла за ним.

— Пилос-джан!

Пилос, вздрогнув, обернулся:

— Ай-ай-ай!..

— Пилос-джан, не бойся, это я.

— Странная т-ты женщина, я только хотел проверить, а не украдут ли наше сено.

Вошли в дом. Назлу надела платье.

— Пилос-джан, ты ложись, а я сейчас приду.

Назлу хорошо знала улицы Абаны. Помнила, где на дороге камни, где рытвины. Она ни разу не споткнулась о камень, не угодила в яму. Дошла по тропинке до хижины тетушки Арегназ, постучала в темное окно:

— Тетушка Арегназ!..

— Кто там? — спросил визгливый старушечий голос.

— Назлу.

Она всхлипнула и запричитала, чтобы тетушка Арегназ поторопилась.

Зажглась спичка, потом лампа.

Выглянула дряблая, черная, некрасивая тетушка Арегназ. Надела старое черное платье. Сняла изнутри засов. Назлу продолжала всхлипывать.

— Что случилось, ахчи?[24]

— На Пилоса напал страх. Спать не может: все вертится, вздыхает.

— Вуй-вуй-вуй!..

— Сам с собой разговаривает...

— Господи Иисусе!

Слезы Назлу тронули сердце тетушки Арегназ. Она стала утешать ее:

— Ладно, не плачь. Испугался — поворожу, пройдет. Дома вата есть?

— Нет.

— Ну, идем.

Пришли.

— Пилос-джан, не удивляйся. Шахбазовская собака напала на меня, я испугалась. Позвала тетушку Арегназ, чтобы она заговорила страх.

— Ну да, — подтвердила тетушка Арегназ.

Пилос все понял, но промолчал. Старуха села на кровать и подозвала Пилоса:

— Давай и за тебя помолюсь. Весь день мотаешься по горам.

Взяла его за руку и посадила против себя. Назлу стояла рядом, сложив руки на груди.

Тетушка Арегназ, держа Пилоса за обе руки, забормотала:

Сказала и зевнула.

— О-ох, дошла молитва. В понедельник не стирай рубашку мужа. Ну, подойди, и твой страх изгоню.

Тетушка Арегназ быстренько «изгнала страх» Назлу.

В это время Пилос начал зевать. Старуха подмигнула Назлу:

— Успокоился!

Провожая тетушку Арегназ, Назлу попросила:

— Умоляю, никому не говори!

Сунула ей в руку деньги. Старуха сейчас же запихнула их в глубокий карман.

— Что ты, стольких я избавила от страха — кто об этом знает?

Утром люди вывели своих коров на выгон. Пилоса не было. Каждый стал рядом со своей коровой.

Послали за Пилосом. Пришла Назлу. Сложив руки на груди, сказала:

— Пилос заболел, найдите другого пастуха.

Коровы разбрелись в поисках корма. Их соблазняла росистая зелень, вылезающая из трещин камней. Коров сгоняли, а они опять разбредались. Все почувствовали, что пасти скот — нелегкое дело.

Колхозный скот остался без присмотра. Обеспокоенный заведующий фермой направился к выгону, увидел, что Пилос ходит возле своего дома. Подошел:

— А сказали, что ты болен, Пилос?

— Нет, — бледный, грустный и обиженный, ответил Пилос.

— Тогда веди стадо на пастбище.

Пилос представил, что он находится в горах, а ребятишки в Абане играют в прятки. Один из них поднимается на крышу, прячется в сене: «Ребята, бадью нашел!»

— Не пойду.

Заведующий фермой рассердился:

— Сказал бы вчера, нашли бы замену.

— Пусть Еранос идет.

— Думаешь, мы каждому можем доверить общественное имущество? Еранос одно дело, ты — другое.

Пилос снова покачал головой:

— Не пойду.

— Поработай еще два дня, пока мы тебе замену подыщем. Не пойдешь — вынужден буду пожаловаться председателю исполкома.

— Жалуйся кому хочешь, — вмешалась подошедшая Назлу. — Я не хочу потерять мужа из-за вашей скотины. Если бы еще моя корова была в стаде. Иди, Пилос-джан, иди домой.

Пилос много слышал о похитителях золота и пещерных разбойниках. Стоило ему представить себя вне Абаны, как его тут же окружали разбойники, которые хватали его и бросали в темную пещеру.

Он нуждался в друге, который и золоту знал бы цену, и в дружбе был искренен.

Пилос вспомнил, кому можно доверить тайну: «Кузнец Саак».

У его бабушки было много золота. Она носила золотые украшения. На пальцах — золотые кольца, на запястьях — браслеты. И за покупки она часто платила золотом. Женщины деревни, у которых было золото, просили, чтобы Саак проверил. Он легко отличал настоящее золото от подделки. У него были знакомые ювелиры в Ереване.

«Половину золота спрячу, позову Саака и остальное поделю с ним, а уж превратить золото в деньги — его забота».

Жена Саака, опустив в тонир большой медный чан, готовила сыр.

— Сестрица...

— Это ты, Пилос? Что случилось?

Опустив длинную мешалку в сыворотку, она накручивала на нее волокна сыра.

— Где Саак?

— Уехал в Кешкенд.

— Когда приедет?

— Поздно приедет, Пилос.

Пилос ушел. Поразмыслил, поднялся на крышу, спустился. Снова явился.

— Саак не пришел?

— Нет.

Стоя в дверях, он опять долго думал. Потом ушел, занятый мыслями, и пришел позднее. Жена Саака, кончив работу, поставила на огонь большой чан с водой, чтобы помыться. Мысли ее были заняты теплой водой.

— Сестрица...

— Ну, что тебе? Надоел!

— Сестричка, я должен ему кое-что сказать по секрету. Значит, Саак поздно придет?

Он шагнул к ней.

«Э, да у него не то на уме».

— Приходи попозже.

День клонился к вечеру. Пилос попытался отворить дверь Саака, но она была заперта изнутри на засов.

— Сестрица...

— Поди свои секреты жене расскажи.

Пилос, удивленно пожав плечами, ушел.

Сколько звуков в Гоми дзоре! Вот жаворонок, вот куропатка. А это скворец, а это канарейка, и все они поют, перекликаются.

Сколько цветов в Гоми дзоре! Пойдешь налево — увидишь горный ковыль, киндзу. Пойдешь направо — там тропинка. На ней следы лошади, которая несла девушку в длинном платье, с длинными косами, загорелую, черноволосую. Прошел путник, погоняя навьюченного осла и покрикивая: «А‑чу!.. А‑чу!..»

В Гоми дзоре русло потока безводное, высохшее, безобразное. Сколько ям в Гоми дзоре...

Пилос взял клад и встал на краю высохшего русла. «Зарою здесь, а ночью вдруг нагрянет сель и унесет все... Разве не бывает, что в безоблачный солнечный день вдруг хлынет целый поток? Я своими глазами видел. Подняться налево — могут заметить девушки, собирающие киндзу. А направо — тропинка. Могут увидеть прохожие».

Так он и ходил с бадьей под мышкой, пока наконец не нашел какую-то яму. Он залез в нее, опустился на корточки, посмотрел вокруг, потом сидя посмотрел, потом — лежа.

«Здесь хорошо. Очень хорошо. Умный человек клад на крыше держать не будет».

Зарыл бадью в яму.

Солнце опустилось на вершину горы. Солнце, как большая круглая звонкая монета, коснулось горы, подпрыгнуло и со звоном покатилось по склону.

Вечерело. Петух засеменил к курятнику.

Еранос бросил коров, сердито покосился на дверь Пилоса и пошел домой. В руках у него была вязанка ивовых прутьев. Шахбазова невестка собрала зелень в корыто и крикнула свекрови с крыши:

— Скажи детям, пусть придут помочь.

Пилос поднялся из ущелья. Большими шагами подошел Саак и преградил ему дорогу.

Трах...

— Ой!..

— Вот тебе!

— Но за что?

— Хотел посекретничать с моей женой? Я тебя!..

— Я?!

Трах-тарарах!..

— Ой, матушка, умираю!..

— Вот так-то.

Саак, тяжело дыша, вернулся в деревню.

Пилос лежал избитый и измученный. Вернулась с поля Назлу. Она принесла целую вязанку авелука[26].

Увидела мужа — оторопела. Выронила вязанку из рук:

— Пилос-джан!

Глаза пастуха наполнились слезами.

— Разве я на чужих жен когда-нибудь засматривался?

— Кто это сказал? Чтоб у него глаза повылазили!

— Саак... — Пилос горько заплакал.

— Расскажи, как все было.

Пилос плакал и рассказывал, рассказывал и плакал. Только вот о золоте ничего не сказал. Ведь Назлу женщина — может обидеться: мол, я, по-твоему, и Саака не стою, мне ничего не сказал, к нему пошел.

Если бы Назлу сказали, что видели Пилоса с другой женщиной, она бы все равно не поверила. Она хорошо знала своего мужа. В другое время она, может, стала бы посреди удины и крикнула бы вслед Сааку: «Бесстыдник, у самого жена развратница, а винишь других!» Может, и камень швырнула бы ему вслед. Но Саак обидел ее больного мужа. Назлу-жены не было. Назлу-мать возмутилась. Назлу-отец разгневался, Назлу-брат рассвирепел. Назлу-жена присоединилась к ним. Вину за историю с волками Назлу тоже взвалила на Саака.

Саак, мрачный и грозный, ужинал. Его жена искупалась и теперь вытирала стаканы, стоя спиной к мужу. Когда она поднимала руку, платье тоже поднималось.

Назлу вошла и, не сказав ни слова, взяла глиняный горшок и разбила его о голову Саака.

— Будешь знать, как моего мужа бить.

Саак закрыл глаза и, не проронив ни слова, бесшумно лег на пол. Жена Саака с визгом бросилась на Назлу, схватила за руку, та вцепилась ей в волосы и повалила на землю.

— Мой Пилос тебе сказал, что... Ах ты шлюха! Самой небось хотелось, так ты на него сваливаешь... На платье свое посмотри, сиськи раскрыла, так-то ты мужу кушать подаешь, бесстыжая?

Жена Саака оставила в кулаке у Назлу прядь волос и с криком выбежала, чтобы созвать людей. Саак приходил в себя.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Назлу трижды плюнула на него. Пришла домой, обняла Пилоса и заплакала, превратившись в несчастную, слабую женщину. — Пилос-джан, не думай, ты не муж мне, а брат, я не жена тебе, а сестра...

— У-у-у, — заплакал растроганный Пилос.

Абана — сплетница!.. Слово мячиком катится из одного дома в другой. Старые, черные, неровные стены, о которые ударяется слово, тупыми зубами начинают терзать его, рвать на части.

Вместо улиц извилистые тропинки, каменистые, пыльные, в сплошных рытвинах. Попадет слово в яму — начинает хромать, доходит до места с опозданием. Стукнется о камень — заострится. Потом запустишь им в кого-нибудь, поранит. А запылится — спрячут его, чтобы потом, сдув с него пыль, подновить и снова пустить из уст в уста.

Под каждым словом прячется еще слово. Из-под одного слова слой за слоем достают другие, пока последнее не совпадет с первым.

По улицам Абаны катятся сплетни.

Стали разбирать, что произошло. Разжевали, растерзали Саака, Назлу, Пилоса, перемыли им косточки.

После того как она избила Саака, Назлу боялась ходить за зеленью. Теперь, куда бы ни пошла, всегда брала с собой сына. Сил на вторую драку с Сааком у нее уже не было.

Невестка Шахбаза — высокая, струйная, всеми уважаемая женщина — из дому выходила редко. Но вдруг решила пойти за зеленью. Подвязавшись фартуком, спустилась к соседке.

— Хачануш!

Хачануш, маленькая черноглазая красивая смуглянка, приветливо встретила гостью.

— Пойдем посмотрим, что за тряпье спрятал в ущелье Пилос. Два дня подряд он все поднимался на крышу и спускался. Из стада хорсцев пропала корова. Наверное, украл, зарезал, а шкуру спрятал под кустами, потом побоялся, что поймают, и отнес в ущелье.

— Да нет...

— Значит, я ничего не знаю.

— Пилос испугался волков. Тетушка Арегназ заговорила ему страх. Говорят, он ночами убегает из дому. Бедная Назлу!

— Какие волки? Это все Минас выдумал. Ты что, не знаешь, что Минас сам вор? Нарочно пустил слух, что Пилос волков испугался, чтобы хорсцы подумали, будто их корову съели волки. Вставай.

— Что ж, пойти, что ли?

— И-и-и, я тебе дело говорю, торопись.

— А коль увидят, что мы вошли в ущелье, что скажут?

— А мы идем за зеленью, — она показала на фартук.

— А знаешь, там, наверное, и вправду что-то есть. Постой, я тоже надену фартук, и пойдем.

Две красивые молодухи спустились в ущелье.

Пилос сошел с ума! Слово покатилось сверху вниз, потом — снизу вверх. Попало в яму, ударилось о камень, взметнуло тучу пыли. Стар и млад стали судить и рядить.

— Кто не верит, пусть пойдет посмотрит.

— Люди, люди! Сатен для меня спас принесла, я поел, а бадью спрятал в ущелье. Кто взял, пусть вернет!

«Зачем ему надо было есть спас в ущелье? ..»

«Зачем бадью в ущелье спрятал, дома у него нету, что ли?»

«Это какую же бадью украли? Вон она у него в руках. Спас украли».

«Сатен говорит: я спаса не варила сегодня, у нас и бадьи-то нет, у нас горшок».

Определенно Пилос сошел с ума.

Кто-то стал проклинать кузнеца Саака:

— Чтоб ему пусто было, ударил человека по голове, вот он и свихнулся.

Другой вздохнул:

— Добрый был человек. Соседской курицы и то бы не обидел.

Третий предостерег:

— Если болезнь усилится, он может повредить детям.

Саак в страхе запер за собой дверь.

Пилос с бадьей в руках пошел по домам, умоляя каждого:

— Люди, отдайте хоть половину.

«Половину бадьи... хи-хи-хи!»

«Нет, половину спаса... ха-ха-ха!»

Невестка Шахбаза и Хачануш вернулись с гор. В завернутых фартуках они несли зелень. Гомидзор на юге, а они пришли с северной стороны — откуда им знать, что случилось в деревне. Порасспросили, узнали, и тоже начали сокрушаться:

— Несчастный человек! Бедная Назлу! Что же она будет делать?

И быстро ушли, чтобы опростать фартуки. А Пилос кричал:

— Люди!.. В ущелье я спрятал золото. Кто взял, пусть хотя бы половину отдаст. Ведь и у меня дети есть... Бога побойтесь!

«Назлу!..» — услышала голос Пилоса. Вывалила содержимое фартука прямо на пол, прибежала и схватила его за руку:

— Пилос-джан, ну пойдем домой, пойдем.

— Но ведь золото же взяли! В ней было полно, — он показал на бадью.

Назлу предположила, что в припадке безумия он взял бадью у кого-то в доме.

— Ничего не украли, Пилос-джан. Скажи, чья это бадья, отдадим хозяевам и пойдем домой.

— Наша... будь она проклята! В тот день, когда случилась эта история с волками, я ее нашел у родника Дарбина. Вы говорите: волка испугался... Да какой там волк, какая лиса — золото унесли! У-у-у...

Назлу заглянула в бадью, увидела в ней три монеты. Вырвала бадью, пощупала, поняла, что произошло, и заголосила:

— Горе тому, кто это золото взял! Все дома обойду, все равно разыщу. Кто взял, пусть вернет по-хорошему!

Люди стали потихоньку расходиться, чтобы их не заподозрили. Подходили другие, чтобы узнать, что же произошло.

Назлу случайно заметила, что бадья красноватого цвета, а монеты почерневшие. Взяла монету, посмотрела, повернулась к Пилосу и разочарованно спросила:

— Все золото такое было?

— Да, да, да...

Назлу оживилась:

— Чтобы взявшему неладно было! А я-то подумала, что оно настоящее. Такое золото мой Вираб тысячу раз находил, приносил домой, а я выбрасывала. Мозгов у них нет — бадью оставили, а какую-то ерунду взяли.

— Значит, это не золото?

— Какое золото? Медь это. Ну, взять взяли, а что будут с ней делать?

У Пилоса гора с плеч свалилась. Обрадовался. Посмотрел на Назлу и как будто впервые увидел ее.

— Вай, Назлу-джан!

Он облегченно вздохнул:

— Ну так черт с ним, пошли домой!

У Хачануш была свекровь — сущий зверь. Сидя у дверей, следила за каждым шагом невестки: куда пошла, зачем пошла, когда ушла, когда пришла. Свекровь сидела у порога, когда невестка вернулась с поля. Она злилась и ворчала:

— Ты где это была, ахчи? Сказать мужу, а?

Хачануш не обратила на нее внимания, вошла в хлев и долго не выходила. Содержимое фартука спрятала, осталось лишь немного зелени.

Увидев это, свекровь еще больше разозлилась:

— Весь день шаталась по горам, и это все, что ты принесла?

— Зелени не было, всё уже собрали, откуда же мне было взять?

— Молчи, бессовестная! А как же Назлу в день по две охапки приносит?

— Видно, она знает хорошо места.

— Не оправдывайся! Где ты была? Что делала до сих пор? Погоди, все мужу скажу.

— Говори. Я же не одна ходила.

Муж Хачануш работал на ферме. Домой приводил поздно. Когда он пришел, старуха уже спала. Хачануш была рада этому. Как только легла в постель, спросила мужа:

— Слышал о бадье Пилоса?

— Слышал. Интересно, это правда?

— Говорят, в ней были николаевские деньги. Если бы там было золото и половину дали бы тебе, что бы ты сделал?

— Поехал бы в Россию.

— А меня бы взял с собой?

— Я же не навсегда бы уехал, зачем же тебя брать? Обменял бы золото на деньги и вернулся.

— Не хочешь меня брать, чтобы там, в России, жениться на другой. Говорят, когда ты служил в армии, там у тебя была одна. И ребенок у тебя есть. Женщины говорят. Хочешь к ним вернуться?

— Ладно, ладно, спи, нам пока еще не дали того золота, чего зря волнуешься?

Муж шахбазовской невестки был каменщиком. Строил для соседнего колхоза телятник. В Абану он не приезжал. Свекровь ее была добрая женщина. Она доверяла невестке и никогда не спрашивала: «Где была, почему задержалась?» И сейчас она только сказала обеспокоенно:

— Задержись ты еще немного — и я бы уже пошла за вами. Не задерживайся, доченька, в горах, там полно всякого зверья.

— Не беспокойся, маре, я ведь не далеко хожу.

На этом разговор между свекровью и невесткой кончился. Несмотря на такие теплые отношения, невестка не открыла ей своей тайны.

«Вдруг старуха кому-нибудь скажет — кто потом будет расхлебывать кашу?»

———

«Но-о, но-о...»

Из Кешкенда прибыл фургон с хлебом. Жители Абаны стали расспрашивать фургонщика:

— Дядя Согомон, как там наши?

— Хорошо, хорошо.

Он их и не видел, но важно то, что ничего плохого о них он не слышал.

— Дядя Согомон, привез нашего малыша?

— Места не было, места не было...

Подошел грустный Пилос:

— Кум Согомон, отвези нас в Кешкенд.

— Я должен бочку везти. Погрузим ее, если место останется, повезу.

Пилос закатал постель, увязал и положил ее на траву недалеко от фермы. Вираб сел на нее. Назлу смотрела на фургон, держа в руках бадью.

— Кум Согомон, хоть Назлу и ребенка посади, а я рядом пойду.

— Нет, груза много, тяжело, останемся на дороге.

— А что, если все трое сядут, заболеют твои лошади? — вмешалась невестка Шахбаза. — Ты так ломаешься, будто они не колхозники.

— Пойди принеси постель и положи в фургон, посмотрим, как это он вас не повезет, — поддержала ее Хачануш.

Не поздоровавшись прошел мимо них мрачный кузнец Саак. Хачануш демонстративно показала ему вслед растопыренную пятерню[27]. Пилос увидел и остался доволен.

— Дядюшка Согомон...

— Ладно, ладно, на спусках будете сидеть, а на подъемах пойдете пешком.

Три лошади — две молодые и одна старая — потащили фургон и остановились рядом с Назлу. Пилос погрузил вещи.

— Но-о, но-о!..

Тетушка Арегназ пожелала им счастливого пути и подолом фартука вытерла глаза.

Невестка Шахбаза подошла к фургону. Поцеловала Вираба. Прослезилась. Назлу и Пилос растрогались.

— Но-о, но-о!..

Придя домой, Хачануш разбила треснутый горшочек: «Счастливого им пути».

Кузнец Саак избил жену.

— Бесстыжая, из-за тебя опозорились на весь Кешкенд.

Колеса — с деревянными спицами, на них металлические ободья. Кузов фургона из сухого дерева. Кузов без конца скрипит и дрожит. Дрожь передается сидящему. Он не может ни думать, ни говорить, ни слушать. В мире существует лишь одно: гр-р-р...

— Кум Согомон, ты видел автомашину?

Голос Пилоса, смешавшись с гулом, дошел до Согомона.

— Будь проклят тот, кто придумал автомашину! Жизни от нее не стало. Сколько раз выскакивала прямо передо мной, лошади шарахались, сходили с дороги, разбивали фургон. Сколько раз просил: подъезжая к фургону, не делайте «ту-ту». Э-э-э... Кому ты это говоришь? Но-о!

На берегу Арпы играла музыка. Цыгане. Цыгане, как аисты, прилетали и улетали.

Им дали землю, сказали: постройте дома и живите. Они согласились, но через месяц-другой затосковали по своей бродячей жизни.

— Пусть ваша земля вам останется, а мы пошли.

Теперь вот снова прилетели на старое гнездовье.

Пилос вдруг почувствовал, что и он, как цыган, свободен. Нет стада, привязывающего его к горам. Даже о бадье забыл. Это было какое-то наваждение, сон, мечта. Счастливый, он крикнул цыганам:

— Э-эй!..

Узкая улочка, низенький дом. Одна-единственная комната с земляным полом. В комнате — тахта, амбар[28] и тонир. Тонир теснит амбар, амбар теснит тахту. Испуганная этой теснотой, вся посуда взгромоздилась на полку.

В Кешкенде, в родном доме, забылись заботы горца. Назлу наводила в доме порядок. Пилос вышел на улицу.

— Пойду поищу работу.

Шумно в Кешкенде.

Открыли новую широкую улицу. Пыль и грязь, камни и рытвины. Будут еще асфальтировать. На углу улицы строят здание гостиницы из черного мозского камня. Потом фасад оштукатурят, чтобы выбелить известкой.

Тут-тук-тук... Монотонно работает каменотес. Пилос сел рядом с ним. Тот сделал вид, что не замечает этого. Праздные люди раздражали его.

— Какая у тебя прибыль в этом деле? — спросил Пилос.

Каменотес отложил обтесанный камень, хотел взять другой, но вспомнил, что ему задали вопрос. Посмотрел на Пилоса.

— Встань и подай мне камень, который под тобой.

Пилос подал.

— Теперь иди.

— Куда?

— К себе домой. И если у тебя нет другого дела, открывай и закрывай свои двери.

Тут-тук-тук...

Возчик привез камни, а разгружать было некому. Грузчики, молодые ребята, проработав две недели, уговорили начальника перевести их учениками к каменщику.

Возчик обратился к Пилосу:

— Ты ведь не занят?

— Нет.

— Давай вместе поработаем.

— А зарплата будет?

— А как же.

— Ну давай.

Пилос сел на телегу и поехал на развалины Моза за камнями.

Какой-то человек прохаживался взад и вперед-перед домом Пилоса. Назлу мыла во дворе шерсть. Заметила человека и подумала: «С чего это милицейский конюх Аршо околачивается возле нашего дома?»

Напевая какую-то любовную песенку, Аршо прошел мимо нее, затем вернулся и снова запел.

В полдень на телеге приехал Пилос, выгрузил камни снова отправился в Моз. Вираб поел и вышел поиграть. Назлу расстелила шерсть для просушки, а сама села рядом, чтобы сразу же собрать ее, если вдруг поднимется ветер. Начала вязать чулок.

Аршо опять пришел. Теперь он пел новую песню. Увидел Назлу, перестал петь. Остановился:

— Дай мне стакан воды.

На другой день Назлу старательно наводила чистоту во дворе. Опять мурлыча что-то под нос, подошел Аршо.

— Назлу, — сказал он, нарочно придав своему голосу побольше мужественности, — не постираешь ли ты мой платок?

Назлу слегка смутилась, потом оскорбилась.

— Отдай своей жене, пусть стирает.

Аршо криво усмехнулся. Назлу помрачнела. Аршо повернулся, что-то коротко пропел и ушел.

Набежала туча. В мыслях у нее был гром, за пазухой — молния. Пошел дождь. По улицам побежал ручеек, смывая пыль, и потек в сторону ущелья. Арпа забурлила, зарокотала. Мутный поток смешался с чистыми водами.

Аршо вбежал в дом Пилоса. Назлу лежала на тахте. Ее платье задралось, ноги были открыты. Аршо отряхнулся. Подмигнул Назлу, затем через полураскрытую дверь посмотрел на небо:

— Это не скоро кончится.

Закрыл дверь, запел. Назлу прислушалась, песня ей понравилась. Аршо понял это и запел с еще большим воодушевлением, стараясь при этом, чтобы голос его звучал как можно мужественнее. Потом вдруг повернулся к Назлу и сказал:

— Погляди, кажется, мне что-то попало за ворот, щекочет.

Назлу хотела посмотреть, но заметила в глазах Аршо какой-то нехороший блеск. В его взоре была страсть и коварство. Она почувствовала возмущение, которое росло с каждой секундой. Они смотрели друг на друга. Аршо показался Назлу ужасно сильным, и ей захотелось кричать от страха. Она попятилась и схватила скалку. Аршо усмехнулся, открыл дверь и вышел.

Теперь, выходя на улицу, Назлу проверяла, нет ли поблизости Аршо. При виде ее Аршо подмигивал, улыбался и, пропев одну-две ноты, удалялся.

«Если скажу Пилосу, может выйти нехорошая история. Душа у него чистая — замутится. Посоветоваться с соседкой — а вдруг она передаст кому-нибудь? Слух пойдет, один поверит, другой нет. Что же делать?»

Аршо думал: «Назлу — это ерунда, зато я подобрался к золоту. Все по монетке вытащу».

Назлу спустилась к роднику, оставив свою дверь открытой. Наполнив кувшин водой, взяла его на плечо и понесла. Вошла в дом, поставила кувшин на пол, закрыла дверь — и вдруг две руки обхватили ее сзади.

— Ха-ха-ха!

Это означало: «Посмотри, какой я хитрый. Тайком от тебя пришел и спрятался».

Назлу вздрогнула, хотела вырваться. Аршо толкнул ее на тахту.

— Пилос!.. — отчаянно позвала она, но Пилоса не было.

Назлу собралась с силами, скатилась с тахты, схватила крышку от тонира и ударила ею Аршо. Он выпустил ее. Назлу взяла с полки бадью и швырнула, но не попала. Из бадьи выкатилось несколько почерневших монет. Аршо решил, что это медные деньги, и даже не посмотрел на них. Назлу была в бешенстве.

— Ха-ха-ха!.. — Аршо фальшиво засмеялся. Он ожидал, что после такой вспышки ярости женщина наконец проявит слабость. Но Назлу была не из таких. Аршо понял, что проиграл. Он захотел ее унизить и выругался. Грязно выругался и ушел. Назлу села на тахту и от обиды заплакала. Плакала долго.

Стемнело. Пилоса не было. Вдруг Вираб потянул мать за платье:

— Мама, ты почему плачешь?

— Так, ничего, сынок.

Мальчик тоже заплакал, думая, что случилось какое-то несчастье. Мать перестала плакать, и ребенку надоело лить слезы. Он стал играть: собрал разбросанные по полу монеты, одну бросил в бадью, другая попала в горшок с окрошкой. Мать рассердилась, и третью монету Вираб не стал бросать, а спрятал к себе в карман. Назлу повязала платок и предупредила мальчика:

— Никуда не ходи. Я сейчас вернусь.

Вышла. Нашла на улице большой камень, зажала в руке, а руку спрятала под платком. Вошла в милицейскую конюшню. Аршо разжигал лучину. Увидел Назлу, удивился. Однако сдержался и сделал вид, что не замечает ее. Только чуть заметно улыбнулся. Назлу подошла поближе.

Трах! Аршо покачнулся и ухватился за столб. Трах! Аршо, обхватив столб руками, опустился на колени.

Назлу отбросила камень и сняла башмак.

Трах-тах, трах-тах!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды плюнула Назлу и вернулась домой. Никто ничего не видел.

Получив первую зарплату, Пилос вернулся домой. Он купил Назлу ситец на платье, Вирабу — резиновый мячик. И себя не забыл: в ситец завернул бутылку вина.

Назлу была рада. Она давно не была так рада.

Втроем сели за стол.

— Пилос-джан, я тоже выпью, ладно?

— Пей.

Пилос выпил и начал хвалить свою работу. Назлу выпила, раскраснелась, громко засмеялась и обняла Пилоса, ласково, нежно.

Пилос рассказал, что был в городе Мозе. Вулкан разрушил его, и сокровища остались под землей. Назлу с детства слышала об этом, но даже если бы это было для нее новостью, она все равно не стала бы слушать. Она вспоминала избитого Аршо и ликовала.

Потом она постелила Вирабу постель над амбаром.

— Мама, я тоже хочу спать на тахте, — жалобно сказал мальчик, который привык спать рядом с родителями.

— Ты уже большой, — объяснила Назлу. — Спи один.

Вираб не понял. Он надулся, захныкал, но под конец утешился тем, что он уже взрослый.

«Слава тебе, господи, — мысленно прошептала Назлу, — вернул мне моего Пилоса».

Жители Абаны вернулись в Кешкенд. Пришли ночью, на телегах и пешком, взрослые и дети, в одиночку и группами, с шумом и гамом. Абана опустела.

Теперь туда придут волки и лисицы, чтобы хозяйничать в оставленных домах и на улицах. Не будут лаять на них собаки. Собаки ушли со своими хозяевами.

На рассвете Кешкенд наполнился голосами пришедших с гор людей. Крики детей, блеяние животных. Двери домов раскрылись, чтобы принять горцев. Пилос услышал мычание стада. Не вытерпел, встал. «Интересно, пастухом все еще Еранос?»

Еще раньше, чем Ераноса, он увидел шахбазовскую черную корову. Старшая невестка вела ее домой. Увидев Пилоса, корова вытянула шею и замычала. Пилосу показалось, что она с ним поздоровалась. Но невестка Шахбаза догадалась, что та зовет теленка.

Бывший пастух погладил корову по шее:

— Похудела.

— Разве Еранос пастух? — ответила Шахбазова невестка. — Как он стал пастухом, молока меньше стало.

Пилос был польщен.

— Конечно, смотреть за скотом не каждый может. Говорят, в этом году очень мало корма.

— Да, — озабоченно сказала невестка Шахбаза.

— Чем же будете кормить скотину?

— Мы купили в Гергере два воза сена. Посмотрим, может, хватит.

— Это хорошо, хорошо.

— Пилос, у тебя в Абане было сено, что ты с ним сделал?

— Оно и теперь есть.

— Купи теленка. Пусть и у Назлу будет корова.

Пилос вздохнул:

— Не всякого ведь теленка домой приведешь. Вот если бы продавали такого, как теленок вашей черной коровы...

Невестка Шахбаза давно разгадала мысли Пилоса.

— Наш теленок дорого стоит.

— А за сколько отдадите?

Искоса посмотрев на них, прошел Еранос. Он был усталый, невыспавшийся. Невестка Шахбаза почувствовала, что разговор затянулся. Разве подобает замужней женщине стоять на улице и вести разговоры с посторонним мужчиной? Она заторопилась.

— А пожалуй, я продам тебе теленка черной коровы. Деньги отдашь, когда будут. Узнай, сколько стоят два барана, за столько и продам теленка. Но если спросят, говори, что ты дал за него пятнадцать пудов зерна. Скажи, что шесть пудов мы еще с прошлого года тебе задолжали, еще три мы должны за то, что ты пас нашу скотину. А остальные шесть отдашь из урожая нынешнего года, понял?

— Понял.

— Смотри не подведи меня, а то я и быка должна продать: цена упадет. Я хочу, чтобы у вас была корова. Я корову дою без теленка, так что можешь взять его. Деньги принесешь, когда будут.

Пилос, накинув на шею теленка веревку, повел его домой.

Невестка Шахбаза грустно смотрела им вслед. Встретила соседок и сказала:

— В этом году у вас мало хлеба. За пятнадцать пудов зерна я продала нашего теленка.

Соседки решили, что это очень дорого, но сказали:

— Стоило, даже за двадцать стоило.

Вираб обнял теленка, поцеловал. Отдал ему свой кусок хлеба. Назлу погладила его, взяла ведро, представила, что несет в нем молоко и молока у нее больше, чем у всех остальных. Каждое утро она будет давать мужу сливки. Заставит Вираба пить только что надоенное пенящееся молоко. Назлу ликовала.

Пилос попросил телегу, поехал в Абану, привез траву и сложил ее на крыше кешкендского дома.

Для теленка нужен был хлев, для сена — сеновал. Забот прибавилось.

Он попросил начальника стройки:

— Завтра воскресенье, мы не работаем. Разреши мне поехать и привезти из Моза два воза камней.

Начальник стройки подумал, подумал и ответил:

— Пиши заявление.

Пилос принес заявление, и ему разрешили ехать.

На телеге, выделенной для строительства, Пилос привез из Моза камни. Свалил их у ворот, отвез телегу обратно и вернулся. Посмотрел на камни и остался доволен. Радость Назлу удвоилась.

— К свадьбе Вираба у нас будет приличный дом.

Пилос взял льняную бечевку и что-то стал измерять вокруг дома. Мимо проходил Аршо, увидел — сердце его сжалось. Нахмурился и прошел, глядя под ноги. Возчик увидел, подошел:

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Головы у тебя нет, Пилос. Ведь полдня ты в Мозе проводишь без дела. Отделай камни и уже обтесанными привези.

— Инструментов нет.

— У нас дома есть тесак.

Назлу тотчас же пошла и принесла тесак.

Белый мячик луны. Луна далеко-далеко. Заходит за облака, смотрит кокетливо и нежно. А если нет облаков, луна становится скромной, светлой хозяйкой неба. Осенняя луна большая...

Пилос тесал камни. Из двух камней один раскалывался. И снова, тук, тук...

Звук доносился до милицейской конюшни.

«Говорят, золото у них украли — а как же дом строят?»

Аршо казалось, что все удары молота приходятся ему по голове.

На стене здания губкома висела афиша, на которой кривыми буквами было написано: «Сегодня женское собрание».

А ниже: «Говорящее кино. Механик Петик».

Некоторые поняли, что Петик — киномеханик, другие решили, что это название фильма.

Курьер ходил по домам, предупреждая мужчин, чтобы те отправили своих жен на собрание.

Еще в полдень дети окружили агитпункт, где должны были показывать кинокартину. Даже если бы в эту минуту налетела целая туча комаров, то и она не смогла бы разогнать их.

Некоторые уже рассказывали содержание фильма. Дети были уверены, что будет показана война красных и белых, и рассказывали друг другу о войне.

Пилос весело улыбался. Он нарочно пришел с работы пораньше. Аршо, интересовавшийся всеми событиями в городе, уже был на улице. Пилос подошел к нему:

— Здравствуй, кум.

Между ними не было прямого кумовства. Просто это было старое словцо, шедшее еще от дедов. Они даже не знали, чей дед был кумом другого.

— Здравствуй, — сухо ответил Аршо.

— В фильме машина есть?

— Есть.

Мимо прошли дети. Пилос и у них спросил:

— Эй, ребята, в фильме машина есть?

— Да.

Дети были убеждены, что в кино все должно быть.

— Я же сказал, что есть, зачем еще детей спрашивать? Я как-никак связан с милицией, знаю.

Аршо придавал большое значение своей причастности к милиции, но был недоволен тем, что всего-навсего конюх. В годы коллективизации Аршо проявил большую активность и привлек к себе внимание. У него были все возможности попасть в губком, но во время раскулачивания он притащил к себе домой трех конфискованных баранов и на этом попался. Он утверждал, что купил их. Кое-как выкрутился. Но подозрение осталось. В годы бандитизма он уверовал, что власть изменится. Днем по поручению губкома патрулировал, а по ночам носил бандитам еду. Его снова начали подозревать. Аршо решил, что его отец кому-то проболтался. Его вызвали на следствие, но он опять вывернулся. Бандит, которому он носил хлеб, погиб. Виновность его не была доказана, но подозрение усугубилось. Аршо сумел устроиться в милицию конюхом. В тот же день он поссорился с отцом, швырнул камнем в отцовскую дверь, выругался и ушел.

Аршо догадался, что Назлу ничего не сказала Пилосу. Он обрадовался.

— У меня, кум, знакомый ювелир есть.

Пилос не понял, к чему он это говорит. Сначала недоумевал, а потом решил, что это, должно быть, почетно, и сказал:

— Ну и хорошо.

— Принеси несколько золотых, сплавим ему. Купишь куме платье.

— Поверь, кум, золото украли.

— Все равно ты золото не превратишь в деньги. Поймают — отберут, а тебя в Сибирь сошлют.

— Говорю тебе: украли золото. Пусть того, кто украл, и посылают в Сибирь.

Пилос ушел, недовольный кумом. Аршо издал глубокий вздох, похожий на фырканье.

Лампы, висевшие на стенах зала, зажглись. Окна плотно закрыли, чтобы внутрь не проникали крики детей.

Из Еревана приехала женщина с коротко подстриженными волосами, в туфлях на высоких каблуках и в белой как снег блузке.

Председатель исполкома пригласил ее на сцену, предложил сесть и... осмелился взять за руку. Некоторые из собравшихся поражались терпению жены председателя исполкома. Женщина из Еревана посмотрела в зал и рассмеялась:

— Уважаемые мужчины, сегодня женское собрание. Что вы пришли — хорошо. Будьте гостями. Но хозяева зала — женщины. Освободите стулья, чтобы женщины могли сесть.

Женщины скромно жались в дальнем углу зала и наблюдали, чем все это кончится.

Мужчины оставались на своих местах. Председатель исполкома поднялся:

— Всем встать.

Скамьи и стулья сердито загрохотали. Каждый подозвал свою жену и постарался устроиться рядом с ней.

Невестка Шахбаза и Хачануш сидели рядом. По обе стороны от них сидели мужья.

— А говорят, что в городе женщины ходят с открытой грудью и руками, — шепнула Хачануш.

— Ну и что? — встала на защиту городских женщин невестка Шахбаза, пользовавшаяся в доме большой свободой, хотя сама никогда и не подумала бы ходить с открытыми руками.

— Если муж разрешит, откроешь?

— У меня ведь дети, мне не к лицу.

Женщина из Еревана попросила тишины. Все замолчали. Она заговорила:

— С тех пор как человечество стало вести оседлую жизнь и возделывать землю, всегда было так, что один властвовал, а другие ему служили. Есть такая страна, где люди сказали: почему мы должны день и ночь работать, а плоды нашего труда будет пожинать богатый? Совершили революцию и добились равенства. Это наша страна.

Пилос обрадовался тому, что все понимает в «собрании».

«А что здесь трудного?..»

— Если мы прогнали хозяев, — продолжала женщина из Еревана, — значит, все мы должны хорошо жить. Правильно?

— Да, да! — закричали с мест.

— Да, — поддержал Пилос, вспомнив о черных камнях, которые он привез из Моза.

— Теперь мы хорошо живем? — спросила женщина из Еревана.

— Да! — закричали несколько человек и Пилос вместе с ними.

— Нет, — ответила она. — Жить хорошо — это не значит иметь амбары, полные масла, риса и муки. Нет. Мы возим с поля урожай на тех же скрипящих телегах. Мы молотим зерно так же, как молотили тысячу лет назад. Живем в плохих домах. Сидим при свете свечи. Мы больше занимаемся коровами и овцами, чем своими детьми. Потому что производство материальных благ все еще требует от нас больших усилий. Нам нужны тракторы, комбайны, автомашины. Вы должны построить Дом культуры, новую школу, кинотеатр, чтобы каждый день смотреть кинофильмы.

Зал оживился. Женщина из Еревана всем понравилась.

«Каждый день смотреть кино. Сказка!..»

— Мы окружены капиталистическими странами, — продолжала женщина из Еревана, — они каждую минуту готовы нас растерзать, но боятся Красной Армии. Они объединяются в стаи, вооружаются новой техникой. Мы должны дать Красной Армии танки, пушки, самолеты. Для этого необходимы такие материалы, производство которых у нас еще не налажено. Мы вынуждены покупать их на золото.

Хачануш толкнула невестку Шахбаза, та искоса посмотрела на нее.

— Золото есть у народа. И вот партия и правительство спрашивают вас: будем создавать тяжелую промышленность? Будем строить мощный морской, воздушный и сухопутный транспорт?

— Да, да! — закричали не имеющие золота.

— Наши матери в грозную годину жертвовали для родины всем дорогим. История армянского народа помнит много таких случаев. Нам пожертвования не нужны. Во всех концах нашей страны открываются магазины торгсина. Товары там будут продавать на золото. Имеющееся у вас золото обменивайте на деньги или вместо него берите товары. Особо обращаюсь к вам, женщины.

Она села. Все поняли, что такое торгсин.

— Женщины, предлагаю покупать товары в магазине торгсина! — выкрикнул с места какой-то активист.

Выступил председатель исполкома. Потом говорили другие. Разговоры продолжались на улицах, во дворах, в домах — где громко, где шепотом. Многие думали, что и кино сообщит им какие-то сведения о торгсине. Иначе почему же его показывают сразу после собрания?..

Назлу была обижена:

— Пилос, почему ты меня не повел в кино?

— Кино не было.

— Как не было?

— Было женское собрание.

— Сказал бы, и я бы пошла.

— Э, чего ты там не видела?

— А потом и кино показывали.

— Ладно, поем и расскажу про кино. Не все ли тебе равно — считай, что видела.

Поели, и он рассказал:

— Пришли белые, чтобы взять город. Наши вскочили на автомашины, взяли пулеметы и поехали. Били, били — часть перебили, а остальные сдались. Наши вскочили на автомашины и вернулись домой.

— И-и-и, это разве кино?

— Не веришь — спроси у кума Аршо. Он сидел рядом со мной. Несколько раз спрашивал: «Пилос, что это они делают?» Я объяснял, чтобы ему было понятно.

Назлу помрачнела. Встала, постелила постели, уложила ребенка. Пилосу захотелось приласкать ее.

— Назлу-джан!

Назлу, не оборачиваясь, сказала:

— Оставь, я хочу спать...

Пилос заснул в сторонке.

Ласковая осень, золотая... Деревья опустились на колени:

— Срывайте плоды!

Собирали фрукты в тюки, в корзины, несли в горные селения, чтобы обменять на картофель и зерно.

Кто на этой неделе не был в Кешкенде, тот узнал в деревне, что там открылся магазин торгсина.

— Пускай, от двух магазинов вреда не будет.

Продавец был приглашен из Еревана. У него был кругленький живот и редкие волосы. Он их заботливо зачесывал набок и приветливо всем улыбался. Это был очень улыбчивый человек. Он привез с собой маленькие весы с никелированными гирями. На них он взвешивал золото.

В доме Пилоса вспыхнула последняя спичка, сгорела последняя капля керосина. Пилос по этому догадался, чего у них еще нет. Расстроился.

— Назлу...

— Что?

— Назлу-джан, я о тебе плохо забочусь, да?

— Не переживай, Пилос-джан, мы очень хорошо живем.

— Сахара нет.

— Ну и что? Подумаешь. Кто у нас пьет чай?

— Керосина нет.

— А мы будем рано ложиться.

— Соли нет.

— О соли не беспокойся. Зять Цахик поехал в Нахичевань. На днях должен вернуться. Обещал привезти соль. Привезет, и мне дадут.

— А мыло?

— Ну-у, мыла лет — мойся золой. А стирку буду делать глиной. Я уже выстирала рубашку Вираба, посмотри, как побелела.

Пилос утешился. Поужинал при свете лучины, растянулся на тахте. Назлу плотно закрыла окна и двери.

— Вот, утро вечера мудренее. Ну давай спать.

Теплая постель, ни долгов, ни богатства, ни врагов.

Над головой крыша, под крышей — крылатые сны. Комната, а в комнате Вираб и хорошенькая невестка, хлев, а там две коровы. А они живут в той же хижине и спят на той же тахте.

Во сне Пилос видел машину, а Назлу — ведра, полные молока. Пилос, посадив Вираба в машину, мчался по небу. Девушки-голуби стаями залезали в машину. Назлу ухаживала за невесткой.

«Будь у меня хорошая невестка, я бы стала такой же свекровью, как мать Шахбаза. Чтобы называла она меня мамой. Искренне называла. Невестку буду любить не меньше, чем Вираба».

На крыше послышались шаги. Назлу прислушалась. Вначале подумала, что это собака, потом взглянула на ердык и заметила, что он открыт.

«Совсем недавно я сама закрыла ого, чтобы дождь не намочил Вираба. Как же он открылся?»

Назлу никогда не боялась, что к ним может влезть вор. У нее никогда не было ничего ценного, что могло бы кого-то заинтересовать.

«Но я же точно закрыла ердык».

Пока она раздумывала, в отверстии показалось чье-то лицо. «Человек!»

Приблизив голову к отверстию, человек прислушивался.

— Пилос, проснись, но ничего не говори... Ш‑ш‑ш...

— Ч-что?

— На крыше кто-то есть.

Посмотрев в просвет, Пилос убедился в этом. Сон с него слетел, он весь собрался. Осторожно приподнялся, встал на ноги, подошел на цыпочках к двери и открыл ее.

— Пилос-джан, не ходи, пусть себе смотрят, устанут — уберутся.

Пилос не слушал. Вытащил из-за двери палку. Насколько он был простодушен, настолько же и смел. Размахивая палкой, не таясь стал подниматься на крышу. В ту же самую минуту кто-то торопливо оттуда спускался.

— Аршо?..

Пилос удивился, Аршо растерялся.

— Я решил: час поздний, — заговорил он, — дай, думаю, посмотрю: если спят, не буду будить. Хорошо, что встали. Добрый вечер, кум.

Пилос не ответил.

— Даже здороваться не хочешь? — обиделся Аршо. — Может, мне и говорить не стоит?

Сердце подсказывало Назлу, что это Аршо. Взяв кочергу, она вышла и стала рядом с Пилосом. Аршо увидел, усмехнулся и сквозь эту сатанинскую усмешку сказал:

— Кумушка, у меня гость, как бы мне достать щепотку соли?

— Залез на крышу, подслушиваешь. Ну и что услышал, а? — гневно сказала Назлу. — Мы не воры и не развратники. Уходи! — она взмахнула кочергой. — Говорю тебе, уходи!

— Хочешь, чтобы я и Пилос поссорились? — двусмысленно ответил Аршо. — Нет, мы не будем ссориться. Спокойной ночи.

Назлу и Пилос до самой полуночи не могли уснуть. Они старались понять, какую цель преследовал Аршо, подглядывая за ними. Назлу по-своему понимала это, но, слушая мужа, пыталась уточнить, нет ли у него других подозрений. Но Пилос никогда не подозревал жену. Чувство ревности было незнакомо этой семье. В конце концов Пилос поверил словам Аршо. «Ну для чего же еще он мог подняться на крышу?»

Начальник милиции Сагат был человек с изуродовавшим лицом. Во время русско-турецкой войны снаряд разорвался недалеко от него, осколок попал ему в подбородок. Под левым глазом был шрам величиной в зернышко, из-за которого одни глаз казался больше другого. Сагат был известен в районе своими подвигами. Ему еще не было сорока лет, но волосы у него уже поседели.

Он вернулся поздно, бросил поводья Аршо и зашел в дежурку.

— Новости есть?

Дежурный доложил:

— В Малишке опять была драка. Двое на почве ревности избили друг друга.

— Что еще?

— Наш Аршо уверяет, что...

— Что?

— Что Пилос спрятал бадью с золотом.

— Нет, у него украли золото. Это проверено.

— Он говорит: почему же бадью не украли?

— Позови Аршо.

Инспектор милиции Саркис подошел к Пилосу:

— Пилос, начальство тебя требует по одному делу. Пойдем.

Пришли к зданию милиции. Спустились в подвальный этаж. Саркис открыл какую-то узкую, низенькую дверь.

— Входи, Пилос.

— А что там?

— Входи, узнаешь.

Пилос вошел. Саркис запер за ним дверь.

— Побудь здесь до прихода начальника.

Пилос посмотрел вокруг. Это была узкая, низкая, холодная комната с крошечным решетчатым окном. Противно пахло сыростью. Он захотел открыть дверь, но ручки не было. Толкнул. Она была заперта.

«Саркис пошутил».

— Ну ладно, Саркис, открой дверь, я выйду.

Звук удаляющихся шагов.

— Саркис!

Тишина.

«Это тюрьма».

Пилос встревожился: «Но как же это? Что я сделал?» Он стал вспоминать, какое преступление мог совершить. Не вспомнил ничего. Разозлился, стал двумя руками колотить в дверь.

— Откройте дверь, откройте!

На двери приоткрылась маленькая щелка. Показался глаз, потом послышался голос:

— Не шуми, сиди спокойно, пока не придет начальник.

— Где Саркис?

— Откуда я знаю где?

— Почему меня заперли?

— Откуда мне знать, почему заперли?

Щелка закрылась. Пилос в отчаянии остался стоять перед дверью.

«Бессовестный, обманул!..»

Он подумал, что, когда стемнеет, а его все не будет, Назлу забеспокоится, станет выяснять, где он, и тогда — берегись, инспектор Саркис!

Вспомнил случай с кузнецом Сааком и всем существом почувствовал, что он счастлив. Это его успокоило. Счастье придало ему силы. Он стал искать в камере место, где бы можно было сесть.

Начальник милиции, инспектор Саркис и двое милиционеров ходили вокруг дома Пилоса, осматривая стены и крышу.

Инспектор Саркис был высокого роста, с гладко зачесанными волосами. Ходил спокойно, сосредоточенно, держа под мышкой папку. К людям приходил по-родственному, говорил не торопясь. Казалось даже, что он человек, совершенно неспособный к оперативной работе.

Начальник милиции открыл дверь и вошел в дом, остальные последовали за ним. Он стал посреди комнаты, окинул внимательным взглядом потолок, стены, полку.

Назлу поняла, что они пришли не в гости. Подошла к инспектору Саркису:

— Где Пилос?

— Не потеряется, Назлу. Пилос взрослый человек. Что ты беспокоишься? Придет, придет.

Саркис посмотрел на начальника, начальник на Назлу. На его изуродованный подбородок было страшно смотреть. Не напрасно многие называли Сагата просто «Подбородком». Раньше он пользовался славой человека с рыцарскими наклонностями, но с тех пор, как начал работать в милиции, его стали побаиваться. Он сделался замкнутым, мрачным, иногда даже грубым.

— Ну, невестка, как живете?

— Хорошо живем.

— Хотим немножко покопаться в вашем доме.

«Я ведь знала, что у тебя другое на уме».

— Ваше дело.

Назлу скрестила руки на груди. Начальник кивком головы подал знак. Гоп — и тахта двинулась с места. Инспектор Саркис взял палку и стал стучать по полу. Там, где звук казался им подозрительным, копали. Начальник милиции взял с полки бадью, повертел в руках, постучал по ней.

— Откуда это у вас?

— Пилос нашел.

— Что в ней было?

— Николаевские деньги.

— Где они?

— Украли.

— Если ты говоришь, что в ней были николаевские деньги, значит, ты видела их до того, как украли.

— В ней остались три монеты.

— Что вы с ними сделали?

— Вираб играл и забросил на полку.

Начальник внимательно осмотрел полку, но денег не нашел.

— Вон одна в бадье, — заметила Назлу.

Действительно, одна из монет лежала на дне бадьи.

Начальник милиции взял ее, протер тряпкой и спрятал в карман.

— Почему вы решили, что это николаевские деньги? — снова поинтересовался начальник.

— Очень просто: на них не было серпа и молота.

— Сядь и составь акт об обыске. Сестрица Назлу, а где остальные две монеты?

— Не знаю, Вираб играл с ними. Наверное, он потерял или я выбросила.

Тем не менее в кувшине с таном обнаружили вторую монету. Третья так и не нашлась. Начальник не стал больше этим заниматься, решив, что ее действительно потеряли.

Милиционеры разворотили пол, пошарили в щелях между бревнами на потолке, открыли тонир, заглянули в сундук, но ничего не нашли. Назлу с грустью наблюдала за ними. Инспектор Саркис записывал. Наконец милиционеры устали. Разочарованно стали перед начальником.

— Сестрица Назлу, — опять обратился к ней начальник, — как видишь, мы на работе. Просим прощения, но мы и тебя должны обыскать. Для этого мы позовем женщину-депутата.

Назлу не возражала: «Что хотят, пусть делают. Не буду их сердить, а то Пилосу хуже будет».

Женщина-депутат пришла, попросила прощения, обыскала Назлу, ничего не обнаружила и ушла.

— Куда ушел твой сын?

— Играет во дворе.

Начальник милиции хотел и его обыскать, даже довольно долго думал об этом, но потом это показалось ему низостью. «Не имеет смысла. Мы уроним свой авторитет».

Инспектор Саркис протянул Назлу акт об обыске:

— Подпишись, сестрица.

— Подписываться не умею.

— Опусти палец в чернила и приложи к бумаге.

Назлу подчинилась. Считая дело законченным, они хотели уйти.

«Пришли, разворотили мой дом, меня обыскали — я ни слова не сказала. Теперь взяли бадью и уходят. К черту бадью: бог дал, бог взял. Но почему о Пилосе ничего не сказали?»

— Братец Саркис, где Пилос?

— Начальника спроси, начальника.

— Товарищ начальник, вы уходите, а о Пилосе ничего мне не скажете?

— Пилос в милиции. Дело есть. Как только выяснится, придет домой.

«А дело-то в золоте... Думаете, что в бадье золото было. Чтоб вам провалиться! Думаете, что Пилос все сам проел, а вам ничего не оставил...»

— Пришли, все здесь вверх дном перевернули — и не выяснилось?

Назлу с отчаянием посмотрела на начальника, на Саркиса и милиционеров, сердце ее переполнилось, и она зарыдала:

— Да как же так, куда вы уходите, погодите... а Пилос?

— Э... надоела! — рассердился инспектор Саркис. — Сказали, придет.

Отчаяние Назлу постепенно перешло в ярость.

— Надоела, да? Бессовестный обманщик! Отвел бы этих к себе домой, пусть бы твою жену обыскали! Чей же это дом ограбил Пилос, что у него должно быть спрятано золото?

Начальник растерялся. Начинался скандал, и он поспешил вмешаться:

— Если будете продолжать шуметь, нам придется прибегнуть к силе.

Назлу подбоченилась:

— Увели невинного Пилоса, теперь и меня уведете? — Она повернулась к Саркису: — Ты-то можешь. Ну, донес, и что же вы нашли в моем доме?

Начальник почувствовал, что все попытки заставить Назлу замолчать будут напрасными. Приказал милиционерам уйти. Назлу, громко плача, осыпала их проклятиями и угрозами.

Кешкенд узнал о случившемся.

Начальник милиции Сагат пришел ночью на работу. Вызвал продавца из торгсина. Продавец явился. Несмотря на то что его подняли с постели, он успел привести себя в порядок. Почтительно поздоровался с начальником, придвинул стул и без приглашения сел.

— Откуда ты?

— Родился в Тифлисе.

— Как же случилось, что из Тифлиса попал в Вайоц дзор?

— Я как товарищ, разбирающийся в золоте, командирован сюда из Еревана.

— Какой счастливый случай научил тебя отличать золото от серебра?

— Я ювелир. Дедовское ремесло.

— Ювелир делает золотые вещи, а не занимается торговлей золотом.

— Я как коммунист...

— Ты коммунист?

— Я как примкнувший к большевизму считал своим долгом...

Начальник прервал его:

— Тот наполеоновский золотой, что я тебе дал, у тебя?

— У меня, товарищ начальник.

— Никто не приносил похожую монету?

— Нет, товарищ начальник.

— Если узнаю, что принесли, а ты мне не показал или сболтнул кому-нибудь, что мы интересуемся подобными монетами, — шкуру спущу. Ну, иди!

Пилоса привели на допрос. Инспектор Саркис взял ручку и начал:

— Имя, фамилия?

Пилос растерялся:

— Ты что, не знаешь, как меня зовут? Ты разве в доме моего отца не был? Разве мы с тобой тысячу раз не натравляли собак на кошек?

Инспектор отложил ручку.

— Пилос, я это знаю, но, может, в метрике у тебя другое имя.

— Нет, мое имя Пилос. Считаешь себя важным человеком. Пиши: Пилос, Пилос, Пилос.... Хочешь невинного Пилоса в тюрьму посадить? Я тоже человек. Пиши — меня зовут Пилос.

— Пилос, скажи свое отчество.

— Слушай, и тебе не стыдно?..

Инспектор ударил кулаком по столу и закричал:

— Отвечай!

Дежурный открыл на шум дверь, заглянул и снова закрыл. У Пилоса дрожь пробежала по телу.

«И чего я препираюсь с ним?.. Власть в его руках, что захочет, то и напишет... Кто ты, Пилос? Лучше спокойно отвечай, посмотрим, чем все это кончится».

— Отца зовут Арам, Арам...

— Расскажи, где нашел бадью с золотом, что с ним сделал?

Пилос услышал, и его осенило: «Значит, из-за золота вызвали. Нехороший человек. Спросил бы сразу, у моего дома, я бы и сказал, а то в милицию потащил».

— Раньше бы сказал. Разве из-за этого сажают в тюрьму?

Инспектор смягчился. Пилос начал рассказывать.

На виду у всех Пилоса повезли в Абану.

На берегу реки весело танцевали цыгане. Далеко разносились звуки бубна. Казалось, все вокруг заполнено беспокойными, волнующими призывами, бесшабашной удалью. С голосами цыган сливался зов девушек-голубей. Все они были знакомы и близки Пилосу, как его собственный голос. Танец цыган — это целое театральное представление. На них красные и зеленые платья. В эти же цвета были одеты приезжавшие из Еревана в Кешкенд танцевальные ансамбли. Пилос восхищенно смотрел на танцующих, но инспектор поторопил его:

— Пилос!

Он не слышал. Инспектор сказал громче:

— Эй, Пилос!

— Давай еще немного поглядим. Абана никуда не денется.

Милиционер взял Пилоса за руку и подтолкнул его вперед:

— Иди же, дались тебе эти бродяги!

Вдруг цыгане перестали танцевать. Ущелье словно опустело, сузилось. Пилосу стало грустно. Он оглянулся. Цыгане заметили это, замахали руками. Какая-то девушка сорвала с головы платок и помахала им. Сердце Пилоса наполнилось восторгом.

— Поторопись!

Они зашли за поворот. Пилос так и не узнал, продолжили цыгане свой танец или нет. Их голоса больше не долетали до Пилоса. А когда возвращались, уже была ночь.

Пилос был уверен, что после поисков в Абане его освободят. О каких еще подозрениях может идти речь? Однако на всем обратном пути следователь расспрашивал его о золоте. По возвращении в Кешкенд его поместили в ту же темную камеру, а в полночь снова повели на допрос.

— Если теперь не скажешь правду, Пилос, это может очень плохо для тебя кончиться.

— А что я сделал?

Бум!..

Стол задрожал.

— Золото!

— Да украли же, украли!..

Пилос описывал предметы, которые находились в бадье. Инспектор Саркис заносил это в протокол. Потом разложил на столе золотые изделия, принесенные из торгсина.

— В бадье было такое?

— Не было.

— Что из этого знакомо тебе?

Пилос почесал затылок.

«Если я скажу, что это знакомо, то владельца арестуют, скажут: бадью украл ты. Откуда мне знать, то или не то? Золотые-то вещи все похожи друг на друга. Мастер ведь не одну штуку сделал. А что потом будет делать этот несчастный? Тому, кто попадется к этим в лапы, нужно четыре шкуры иметь — чтобы три оставить в милиции, а в одной вернуться домой».

— Нет, ничего не знакомо.

— Ох, умаялся я с тобой!.. Пилос, скажи правду, кого ты подозреваешь?

— Не хочу грех на душу брать. Еранос повел стадо. Шахбазовы мужчины были в горах, а невестка вместе с Хачануш рано утром пошла за зеленью. Пришли поздно. Сам видел. Откуда же мне знать, какому дьяволу оно досталось?

— За сколько золотых ты купил шахбазовского теленка?

— Грешно вам. Они должны были мне шесть пудов зерна за прошлый год, еще три — за этот год, а шесть я должен отдать из урожая будущего года.

Невестку Шахбаза вызвали в милицию. Она испугалась. Пришла с мужем. Инспектор Саркис стал допрашивать:

— За сколько золотых продала теленка от черной коровы?

— Какое золото?

— Пилос сказал, что теленка за золото продала. Вам-то что, товар продали, скажите и идите домой.

— Теленка за зерно продали.

— Неправда!

Невестка Шахбаза поднялась и потянула мужа за руку:

— Вставай! — Она повернулась к следователю: — На меня еще никто не кричал. Ступай на жену свою кричи, бесстыжий! Да будь они прокляты — и золото, и тот, кто его украл!

Инспектор сказал уже мягче:

— Но ведь неправду же говорите.

— Говорим: за зерно продали, — значит, за зерно.

— У Пилоса нет зерна.

— Шесть пудов мы ему должны с прошлого года, три за этот год, а шесть он отдаст из урожая будущего года.

— Ладно, идите, но чтобы никто не знал, зачем я вас вызывал.

«Дай выйти отсюда — а там пускай хоть весь мир узнает».

Начальник милиции и инспектор долго беседовали.

— И какой разбойник унес это золото? Ни Пилос, ни Назлу не появлялись у дверей торгсина. Обыски не дали никаких результатов. Допросы ничего не прояснили. Но есть бадья, есть две монеты, — значит, были и остальные. Если украли, то где же его прячут? Может, Пилос хитрит? «Крестьянин скорее согласится отдать свою шкуру, чем золото». Пилоса надо еще допросить.

Ключ повернулся в скважине. Дверь широко распахнулась.

— Выходи, Пилос.

Пилос подумал, что его опять ведут на допрос. Покорно, с отчаянием вздохнул. Но когда заметил стоявшего у дежурки с папкой в руках и в плаще инспектора Саркиса, понял, что ошибся.

«Наверное, опять в Абану повезут».

Дежурный протянул ему старый пиджак, который заранее принесли из дома Пилоса:

— Надень, чтоб не простудиться.

Руки Назлу касались пиджака, в нем остался запах дома. Пилос чуть было не начал его обнюхивать, но постеснялся.

— Ну, пошли, — поторопил инспектор.

Перед зданием милиции стоял черный грузовик с крытым кузовом, приспособленный для перевозки арестантов. Пилос получил возможность совсем близко видеть и трогать машину. Моросил дождь. Было холодно. В кузове открылась дверца.

— Садись, — сказал инспектор.

— Я?

— Да, да.

Пилос совершенно забыл все свои страдания и бессонные ночи. Раны души зажили, обида прошла. Инспектор Саркис снова стал добрым человеком.

— Сесть?

Пилос растерялся. Как он должен сесть? Кто знает, может, там есть что-то такое, до чего нельзя дотрагиваться. Инспектор почувствовал его колебания и поднялся в машину первым. Пилос за ним. Последним сел милиционер с ружьем. Дверца закрылась. В маленьком темном кузове стало темно. Они устроились на жестких деревянных скамейках, которые показались Пилосу верхом роскоши. Мотор затарахтел. Машина задрожала. Эта дрожь передалась Пилосу. Пилос ликовал: он сидит в машине. Весь превратившись в улыбку, он посматривал то на инспектора, то на милиционера, которые почему-то не улыбались.

Пилосу казалось, что, когда он сядет в машину, будет ясный, солнечный день.

Хлюп-хлюп, преодолевая залитые водой ямы, машина поехала по дороге, ведущей в Ереван.

Свекровь Хачануш была любопытная женщина. Она садилась у дверей и наблюдала за жизнью Кешкенда. Осенний ветер нашел старуху и свалил ее в постель. Она слегла, ее стало лихорадить.

— Поешь, маре, — увещевала ее Хачануш.

— Нет.

— Что мне приготовить для тебя?

— Ничего... Для меня не существует ни воды, ни хлеба. Я чаем жила. А как кончится сахар, умру.

Как-то раз она рассердилась на Хачануш:

— Родители у тебя плохие люди. Нет чтобы с твоим приданым дать несколько золотых. Небось не обеднели бы.

«Чтоб тебе пусто было! Хромая я была или лысая, чтоб еще и золото дали в придачу?»

— Ты же знаешь, что я не разговариваю с родителями. Я с ними в ссоре.

— Умру ведь я, а сыну хоть бы что. Все твердит: Россия, Россия. Видно, хочет, чтоб я скорее умерла. Возьмет тебя тогда и уедет.

«Уедет, как бы не так».

— Маре, может, продать мое кольцо и купить тебе сахар?

— Обручальное кольцо не теряй, несчастье будет.

«А что же мне делать, карга ты этакая? Мне, что ли, превратиться для тебя в сахар?»

— Ах, матушка, что же мне делать, сама скажи.

— Не нужно, не нужно... Кольцо не отдавай.

Через два дня старухе стало хуже.

«Жалко ее, умрет ведь, — думала Хачануш. — Что, если взять одну монету и купить сахар? А не куплю, как потом перед господом богом отчитаюсь?»

Муж ушел на работу. Ребенок играл во дворе. Хачануш открыла большой амбар, вынесла оттуда сверток с сокровищами, достала золотую диадему с тоненькой цепочкой. Отделила цепочку, диадему положила на место, завернула и опять зарыла в зерно.

У дверей торгсина стояли люди. У нее не хватило храбрости войти. Стемнело, люди разошлись по домам. Продавец жил в комнатке при магазине, поэтому после захода солнца в магазине долго горел свет и дверь была всегда открыта. Уже совсем поздно Хачануш вошла в магазин.

— Братец, взвесь этот кусочек золота. Сколько ты дашь за него сахара?

Продавец взял цепочку. Это была нежная золотая вязь, весящая около одного грамма.

— Где же здесь золото, сестричка, и полуграмма не будет.

Взвесил.

— Почти полграмма. Это что за цепочка?

— Еще девушкой получила в подарок.

Сказав неправду, она покраснела. А продавец подумал, что она это получила от какого-нибудь парня, и улыбнулся.

— Значит, сахару дать?

— Ага.

Продавец обманул в весе золота, обманул в цене и сахар недовесил. Золото опустил в карман: «А это нам». Протянул сахар Хачануш.

— Сестричка, если у тебя еще есть кусочек, принеси. Об этом будем знать лишь ты да я.

— Откуда у меня может быть золото?

Взяла пакет и пошла домой. Она хотела спрятать сахар и сказать старухе, что принесла всего два-три кусочка от соседей, а остальное представить потом как подарок матери, но не успела. Муж беспокойно ходил около дома. Они встретились у дверей. Он вырвал пакет.

— Где была?

— В магазине.

— Что принесла?

— Сахар.

— Иди в дом.

Прошли в спальню. Еще засветло Хачануш постелила постели, чтобы не зажигать вечером лучину и не коптить стены. Теперь, испугавшись темноты, зажгла светильник, в котором осталось несколько капель керосина.

Сероп сделал несколько затяжек, отбросил папиросу и подошел к жене:

— На что же ты купила сахар?

Хачануш ждала этого вопроса, но ответа не находила.

Придумала наивную ложь:

— На деньги.

— На деньги сахар не продают.

— Попросила для старухи, продавец не отказал.

Пощечина.

— Я заплатила двойную цену.

— Лжешь! Я предлагал пятидесятку — он не дал. Говори, что у тебя было с этим прилизанным, приехавшим из города? Шлюха!..

Пощечина, пощечина, пощечина...

— Обоих зарежу!

Он сделал бы это: глаза у него налились кровью.

— Грех на душу берешь.

— Весь Кешкенд с голоду сдохнет — он кусочка сахара не отдаст. Как же это тебе дал?

Вдруг Сероп начал бить себя по голове, застонал, заплакал. От этого плача он еще больше распалился. В нем проснулась тупая, слепая, страшная злоба. Он снова набросился на жену:

— Скажешь или нет?

— Поверь, я честная женщина... Сахар на деньги купила...

— Врешь, бесстыжая!

Он разорвал у нее на груди платье. Порвалась и рубашка. Схватил за волосы, бросил на пол. Хачануш закричала. Этот крик не тронул Серопа. Он поволок жену к столбу, привязал, отстегнул кожаный пояс и начал бить, бить. Хачануш обессилела. Она уже не могла говорить. Сероп вытащил нож и приставил к ее груди:

— Говори, а то зарежу!..

Хачануш в ужасе закрыла глаза. Она почувствовала прикосновение стали. Только мгновение отделяло ее от смерти. Умереть — но во имя чего? Кто для нее этот человек, живущий лишь мечтами о России? Он лежал рядом с ней, а думал о России. Что она получила от него, чтобы бояться разлуки с ним?

— Скажи, на что купила?

Она спокойно и смело посмотрела мужу в глаза. Казалось, впившиеся в тело тоненькие веревки уже не причиняли ей боли.

— На золото.

Сероп посмотрел на руку жены. Кольцо было на пальце.

— Откуда у тебя золото?

— От дьявола. Чтоб оно пропало, это золото, и ты, и твоя мать!.. Извели вы меня. Это я украла золото Пилоса... Оно в амбаре, поди возьми и подавись!

Забыв о жене, Сероп побежал к амбару, одним ударом сбил замок, открыл дверь, разворошил зерно, нашел сверток. Подбежал к лампе. Развязав узел, увидел золото и забыл обо всем на свете. Он даже не заметил, что жена, лишившись чувств, поникла на веревках. Он опять завернул сокровища, повернулся к жене. Только теперь до его сознания дошло случившееся.

— Хачануш!..

Он перерезал веревки и уложил жену в постель. Хачануш пришла в себя. Она долго смотрела на Серопа застывшими глазами.

— Сбываются проклятия Назлу... Поделом мне...

— Хачануш!

— Отойди от меня! Уйди! Уйди!..

Сероп заплакал, держа в руках сверток с золотом. Это были притворные слезы, имевшие целью вымолить прощение и присвоить золото.

— Уходи! Возьми золото, а с ним и мое проклятие! Не подходи ко мне!..

Старуха с опозданием услышала шум. Встала, вошла в спальню сына. Картина, которую она увидела, ужаснула ее.

— Сын, что ты наделал?

— Ничего, — простонала Хачануш, — случилось то, что должно было случиться.

День, как колесо, катится, катится. Оседлав эти дни, мы со смехом и плачем катимся с ними. Где-то мы сели, а где-то должны сойти. Дни шли до нас, будут идти и после нас.

Весенний день напоен солнцем, летний день — ароматами, осенний день приносит нам плоды, а зимний — снегу по колено. То холодно, то жарко. Жизнь — это сказка и скука. Вчерашний день — сон, завтрашний — туман. А мгновение подсказывает: жить, жить, жить...

Назлу с утра до вечера работала за себя и за Пилоса. Она копала фундамент для дома, таскала с гор камни для этого фундамента, чтобы не трогать уже обтесанные камни из Моза.

«Пока еще осень, надо заложить фундамент, чтобы люди не говорили: «Что за работник Пилос?» Надо, чтобы яма для фундамента не увидела снега».

По ночам она мысленно входила в камеру Пилоса, приводила его домой, смеялась и плакала вместе с ним. В день проливала столько слез, посылала столько проклятий, что их хватило бы на три дня. Она проклинала и владельца клада, и того, кто украл его.

Говорили, что секретарь укома добрый человек. Назлу взяла Вираба за руку и пошла к нему. Вираба взяла, чтобы пробудить в нем жалость. Сказала с мольбой:

— Родимый, то, что было в бадье, украли. Если вы думаете, что там было золото, найдите вора и отберите у него...

Секретарь пообещал помочь. Назлу благословила его и ушла. На следующий день пришла опять.

— Следствие еще продолжается, так что вмешиваться я пока не имею права.

Назлу вышла на улицу и закричала:

— Небо, сделай так, чтобы укравший подавился этим золотом, пусть оно в кровь превратится, смешается с хлебом!

Невестка Шахбаза услышала, вошла в дом и закрыла дверь. Свекровь Хачануш подошла к постели невестки:

— Ахчи, тебе опять плохо?

— Нет.

— Не закрывай глаза, а то сердце мое разрывается. Слышала Назлу?

— Нет.

— Проклинает того, кто украл золото. Говорит: пусть в кровь превратится, смешается с хлебом. Если наверху есть бог, то проклятие сбудется. Разрушилась у бедной семья. Ахчи... Потеряла сознание! Горе мне! Воды!..

Допрос в Ереване также не дал никаких результатов. Пилоса вместе с папкой инспектора Саркиса вернули в Кешкенд.

Начальник милиции долго думал о Пилосе:

«Есть бадья, есть золотые монеты, но, может быть, правда, что Пилос потерял золото? На какие же деньги он строит дом? Почему в начале лета бросил стадо в Абане, вернулся в Кешкенд и сразу же купил скотину? Если даже украдено, то, очевидно, не все золото. Должно быть, оно по частям спрятано в разных местах. Жена должна знать, куда делось золото, потому что без ее согласия он не оставил бы стадо и не занялся бы постройкой дома».

Он решил дать возможность супругам встретиться. Может, как-то обмолвятся о золоте. «Даже если только глазами говорить будут, и то поймаю».

Послал человека.

— Назлу, приходи повидаться с Пилосом. Если хочешь, возьми с собой немного еды. Он, наверное, стосковался по твоему хлебу.

Назлу обрадовалась. Разожгла тонир, испекла гату.

— С какой радости, Назлу? — спрашивали ее соседи.

Она отвечала:

— Это для Пилоса. Я должна пойти к нему на свидание.

Слово «свидание» ей нравилось. Она повторяла его и в уме, и вслух.

Гату завернула в белый головной платок, взяла Вираба за руку и пошла.

Начальник говорил с ней ласково, а инспектор Саркис даже улыбнулся:

— Заходи, заходи, сестрица Назлу. Я же говорил, что начальник хороший человек.

Он ни разу не говорил этого, но Назлу подтвердила и благословила родителей начальника.

Их отвели в маленькую комнатку. Несколько минут прошло в тревожном ожидании.

Привели Пилоса. Он похудел, побледнел. При виде Назлу глаза его наполнились слезами. А при виде Вираба слезы потекли по щекам, закапали на пол. Назлу пыталась его успокоить:

— Чего ты плачешь, что случилось? Тюрьма — для людей. Ну что за мужчина, если он ни разу не был в тюрьме?

Сказала, а у самой защемило сердце.

— Назлу-джан, если бы хоть было за что...

— Чтоб у того, кто привел тебя сюда, дом обвалился! Думаешь, они не знают, что ты чист как ангел?

Спохватившись, она испуганно огляделась. Сидевший у дверей милиционер мирно курил. Назлу раскрыла сверток, достала одну гату, протянула милиционеру:

— Возьми поешь, братец.

Тот не взял. Дала Пилосу. Милиционер встал, положил папиросу на спинку стула, взял гату из рук Пилоса и разломал ее на куски, ища в ней записку. Не найдя, разрешил съесть.

— Назлу-джан, на что мне гата? Я уже ни есть не хочу, ни пить. Сделай что-нибудь, чтоб я вышел отсюда.

— Да, Пилос-джан, все пороги обобью, тебя из этого ада вытащу.

Свидание закончилось. Назлу пошла домой. Соседи и знакомые собрались, чтобы узнать новости о Пилосе. Каждый старался что-то посоветовать.

— Почему ты сидишь в Кешкенде? Езжай в Ереван.

— Дороги не знаю.

— Спрашивая, до Индии можно дойти.

На следующий день Назлу сказала Вирабу:

— Я отведу тебя в Аяр, побудь у деда, а сама по отцовским делам поеду в Ереван и скоро вернусь.

Одела сына в новое платье. Когда снимала старое, из кармана штанов выпала почерневшая монета. Назлу с проклятием подняла ее. «Пойду положу на стол начальнику. Разве из-за этого людей сажают? Я не сообразила — надо было насобирать по улицам, отнести и сказать: вот забирайте ваше золото... пропади вы пропадом!»

Вираба отвела в Аяр к своим родителям.

— Пусть Вираб у вас побудет, а я поеду в Ереван.

Пошла к куму Согомону, взяв с собой несколько яиц.

— Дорогой кум, когда в Ереван собираешься? Возьми меня с собой.

Кум увидел яйца, подозвал жену:

— Ахчи, возьми это. — Повернулся к Назлу: — В Ереван не могу, но вот завтра я еду в Шарур, чтобы привезти для торгсина соль и керосин. Довезу тебя до Шарура, а оттуда поедешь на поезде.

— Но как же это?

— Не твое дело, на следующий день будешь в Ереване.

По дороге домой она встретила невестку Шахбаза. Та пригласила Назлу в дом. Назлу вошла. Невестка Шахбаза вытащила из глубокого кармана платья деньги:

— Возьми на дорогу. До сих пор мы от Пилоса не слыхали ни одного дурного слова. Вот и хотим сделать для вас маленькое доброе дело.

Назлу поблагодарила и попросила:

— Я оставлю тебе ключ, ты до моего приезда присмотри за домом и за теленком.

— Давай ключ. И за домом присмотрю, и за теленком, и за курами.

Вечером пришли соседи. Одни принесли яйца, другие масло и сыр.

— Назлу, для освобождения Пилоса ничего не жалей.

Назлу растрогалась:

— Я знала, что соседи уважают Пилоса.

Она просеяла муку, испекла гату, завязала узелок, сняла с полки пустой кувшин, чтобы налить туда масла и взять с собой.

«Сделаешь добро — добро и получишь». Масло налила в кувшин, завернула в тряпку, завязала бечевкой. В ведро постлала солому и уложила туда яйца. Увязала вещи и осталась довольна собой. Подошла к тониру, на нее дохнуло теплом, и ей захотелось искупаться.

«Весь день в грязи возилась. В чужом доме буду спать, надо бы помыться».

Поставила котел на тонир, сходила несколько раз к роднику, пока котел не наполнился водой. Выходя, закрывала дверь на засов. В последний раз пришла и увидела, что дверь открыта. «Забыла». Заперла дверь изнутри, зажгла лучину. Размешала в тонире угли, чтобы вода быстрее разогрелась. Поставила корыто рядом с тониром, туда же поставила котлы с горячей и холодной водой.

Сняла платье, ступила в корыто...

Невестка Шахбаза пришла проведать Хачануш. Свет восковой свечи, полумрак, пожелтевшая, как воск, Хачануш.

— Глупая, тебе-то что за дело до того, что у старухи нету сахара, пусть бы ее сын думал.

Слезы.

— А где он?

— Не знаю, пусть хоть совсем не возвращается.

Слезы полились сильнее.

— Я принесла настойку, дай посмотрю раны.

Откинула одеяло, обнажила тело. Синяки на белом нежном теле. Большие волдыри, следы металлической пряжки ремня. Серые раны от веревок. Невестка Шахбаза прикоснулась к больной, та вскрикнула:

— Умираю!

— Чтоб он сам умер, изверг!

Она разогрела настойку, смазала раны.

— Хачануш, ты мужу не сказала, что золото мы вдвоем нашли?

— Нет.

— А что сказала?

— Ох, не спрашивай, сил нет говорить.

Невестка Шахбаза успокоила Хачануш, а сама, встревоженная, ушла. «А вдруг у Серопа найдут золото? Начнут допрашивать Хачануш, она все расскажет, что я тогда буду делать? Муж меня выгонит из дому... Горе мне!..»

Хачануш осталась одна. Она хотела задуть свечу, но не смогла подняться и позвала старуху:

— Погаси свет.

— Поешь чего-нибудь, ахчи.

— Не могу, внутри у меня болит.

— Вах, вах, вах!

Старуха погасила свечу.

— Уйди, оставь меня одну.

Старуха ушла. Мрак, тишина.

Назлу, стоя в корыте, стала с наслаждением лить себе на голову воду из большой кружки. Помылась, вытерлась старой простыней, надела прямо на тело платье. Воду в корыте вынесла и вылила, прибрала комнату, заперла дверь изнутри, погасила лучину.

«Рубашку утром надену, пусть чистая останется».

...Хачануш была неспокойна. «Сероп запаздывает. Может, уехал в Россию? Бог с ним, пусть едет куда хочет, лишь бы предупреждал, я же не раба ему».

...Невестке Шахбаза не спалось. Она допытывалась у мужа, что люди говорят о Серопе:

— Этот развратник избил жену...

— Ну, жена тоже хороша. Ее видели выходящей затемно из торгсина.

— Неправда! Хачануш порядочная женщина. А вот он развратник. В России у него есть женщина и ребенок. Он изводит жену, чтобы уехать отсюда.

— Ну и черт с ним, дай мне спать.

— В городе о нем ничего не говорят?

— Не знаю, меня это не интересует. Хватит болтать...

Назлу разнежилась под теплым одеялом. Ей понравилось лежать нагой. Сама себя погладила, ощупала. Ей уже представлялись сладкие видения предстоящего путешествия. Вдруг огромная черная глыба рухнула на тахту.

Она закричала, но крик застрял в горле.

Тяжелое тело навалилось на нее, придавило. Назлу не могла ни говорить, ни сопротивляться...

Далеко за полночь. Сероп не вернулся. Хачануш было плохо. Сердце бешено колотилось.

— Воды...

Рядом кто-то пошевелился. Две ручки коснулись ее, в темноте над ней заблестели чьи-то глазенки, и детский голос спросил:

— Ма?..

Ребенок ночью ушел от бабушки и лег рядом с матерью. Согрелся и заснул. Хачануш, забыв боль и жажду, прижала его к себе.

— Милый мой!..

Пилос, скрючившись в тюремной камере, унесся мыслью в горы Гергер. Он видел девушек-голубей. Потом к ним присоединились цыгане. Девушки-голуби танцевали под музыку цыган. Цыганки, сняв головные платки, махали ими.

— Пилос, иди потанцуй с нами!

— Пилос, Пилос! — вторили им девушки-голуби и манили его своими крыльями.

Пилос подошел, музыка прекратилась. Одна из цыганок, совершенно голая, подбежала к палатке. Пилос последовал за ней. У цыганки были такие же волосы, как у Назлу.

— Сюда, Пилос...

Он не пошел.

Цыганка заплакала голосом Назлу.

— Назлу!..

Пилос очнулся от своего голоса.

Аршо поднялся, сел и начал тихим голосом что-то напевать.

— Не пой, — прервала его Назлу.

Аршо замолчал. Встал, начал искать стакан, чтобы попить воды. Пошарил на полке, ничего не нашел. Выпил воды. Принес и для Назлу. Она не стала пить. Он вылил воду на пол. Стакан поставил обратно на полку. При этом не забыл еще раз внимательно осмотреть всю посуду, словно искал чего-нибудь поесть. Затем опять вытянулся рядом с Назлу.

— Уходи, кто-нибудь может прийти.

Аршо усмехнулся:

— Кого ждешь?

Назлу поняла иронию. Она полностью осознала свое положение. Отвернулась, чтобы не видеть его, и тихо заплакала.

— Назлу, — заговорил Аршо, — давай я увезу тебя в Ереван.

— У тебя есть жена, у меня — муж, как же это?

— Жена — ерунда, главное, что ребенка нету. Вираба тоже возьму. Неужели я твоего Пилоса не стою?

— Не стоишь. Пилос — человек.

— А я кто?

— Зверь.

Аршо замолчал. «В Ереван едет, — значит, везет с собой хоть немного золота, надо же ей там жить на что-то. Но где она его прячет?»

Он оглядел потолок, стены, одежду. Где же ему искать? Он потушил свет, взял платье Назлу. Ощупал карманы. Нашел платок, связанный в узелок. В нем была монета. Аршо показалось, что он нашел целый клад. Узелок сразу же перекочевал в его карман. Платье отлетело в сторону.

Назлу представила Вираба, усыновленного Аршо, грустного и растерянного, и Пилоса, удивленного случившимся, обезумевшего. Почувствовала, что к ней возвращаются силы. Она крикнула:

— Уходи!.. Убирайся из моего дома, собака!

— А, ладно... уйду...

Аршо ушел. Назлу встала, чтобы закрыть дверь. Ей было страшно. Из глаз текли слезы.

Послышался стук колес.

— Нo-о, но-о!..

«Кум Согомон...»

Фургон остановился у дверей. Кум Согомон увидел полуоткрытую дверь. «Наша невестка, видно, всю ночь не спала».

Назлу только сейчас вспомнила о своей наготе. Закричала:

— Не входи!..

«Одевается».

Оделась и настежь раскрыла двери.

— Хоть бы свет зажгла, ахчи.

Не зажгла.

— Я для тебя сено постелил в фургоне, из колхозного стога, чтобы мягче было. Собаки чуть не загрызли. Что там у тебя, дай положу в фургон.

Она заплакала.

— Ох, да скорее же! Я ради тебя ночью встал, чтобы ты на поезд успела.

Назлу не ответила, прислонилась к столбу и громко зарыдала.

— Слезы за собой еще большие слезы несут. Перестань.

— Дядюшка Согомон, я не поеду.

— Как это так? Ты же единственная надежда несчастного человека. Если не поедешь, не похлопочешь, он же в тюрьме останется. Пошли, пошли...

Назлу еще больше расстроилась. С плачем принесла вещи, уложила, закрыла дверь, села в узенький кузов спиной к вознице.

— Но-о...

Три лошади — одна старая, две молодые. Две побежали, третью заставили бежать.

Тах-тах... гррр...

Поехали.

Темная улица, в конце улицы — большой дом. Во дворе дома одинокая каморка: кровать, два стула, маленький стол, с потолка на цепочке свисает лампа. Аршо живет один, по найму, у него есть жена, и когда его спрашивают, почему он оставил ее в родительском доме, он отвечает: «Еще не устроился». Жена приходит, с неделю живет у него, а потом на месяц уезжает в Караглух. Договорились о цене за дом. Он должен был платить по частям, но не платил. «Когда-нибудь вместо денег верну им их дом. Разве мне в Кешкенде нужен дом?»

Было темно, когда Аршо пришел домой. Зажег лампу. Керосин он принес из милицейской конюшни. Завесил окно покрывалом, запер дверь изнутри, спустил лампу до самого стола, вытащил из кармана завязанный узелком платок, развязал. Ожидал увидеть желтую круглую монету — увидел черную. Внимательно осмотрел, потер шерстяным носком. Монета пожелтела.

— Золото!..

«Я знал... знал!..»

Он ни во что не ставил бумажные деньги. Если бы была возможность, он их и не брал бы. Но ничего, вот она плата за его любовь к Назлу.

Аршо ничего не делал даром.

«Если есть одна монета, значит, есть и остальные. Идиоты, думают, что обыскали. Назлу обыскивали — не нашли. Значит, золото попало в карман позже. Где-то это золото должно же быть: она ведь только одну монету взяла, а бадья была полная. Надо узнать, где оно. Узнаю».

———

Тах-тах...

Фургон катится. Назлу плачет от стыда, бьет себя по коленям. Звезды исчезают. С неба льется молочный свет. Становятся видны камни на дороге. Горы из черных теней превращаются в серые громады.

Светает.

Аршо не видит дневного света. Окно завешено. Желтое пламя лампы, желтое обаяние золота... Он мысленно осматривает стены дома Пилоса.

«Если есть одна монета, должны быть и остальные... Но где же они?»

Он спрятал монету за подкладкой пиджака. Пошел покрутился возле дома Пилоса. Пытался угадать, где можно спрятать золото.

«Здесь нет удобного места... Значит, монеты уже после обыска принесли в дом. Голову дам на отсечение, что золото там».

По пути в милицию Аршо прошел мимо торгсина. Обычно он так не ходил. Почему он на сей раз прошел этой дорогой, он не мог бы объяснить. Продавец поставил у дверей какой-то ящик и, сидя на нем, смотрел на прохожих. Аршо неожиданно для себя самого поздоровался и улыбнулся продавцу. То было удовлетворение от ночной победы, которым он поделился с человеком, имеющим золото. Продавец ответил на приветствие. Он отлично знал значение этих улыбок и уже не сомневался, что Аршо любит золото. Долго смотрел ему вслед, пока тот не завернул за угол здания.

Назлу устала плакать. Вытерла глаза, но сердце продолжало ныть от стыда и горя. Она смотрела на незнакомые горы, поля, дома. Это вытеснило из памяти ее дом. Он остался за горами. Она с любопытством разглядывала шумный Шарур.

У кума Согомона на станции был знакомый. Он поставил фургон к нему во двор, выпряг лошадей и привязал их к толстому колу, расстелил сено, чтобы они спокойно ели и не вздумали вдруг забрести куда-нибудь.

Потом опять запряг лошадей и сказал Назлу:

— Пойдем купим тебе билет на поезд.

Согомон хорошо знал станцию. Взял кувшин и пошел вперед. Назлу шла за ним, держа в руках сверток с сыром и полное ведро яиц.

У-y!.. Пуф-пуф!..

Назлу никогда не видела паровоза и не слышала его свистка. Она пришла в ужас.

— Дядюшка Согомон!..

Согомон остановился:

— Не бойся, Назлу, паровоз не сойдет с рельсов. Ты только будь осторожна, не становись на рельсы, а здесь ходи сколько хочешь, ничего не будет.

Прошел товарный поезд. Назлу удивилась. Позабыла все на свете.

«Значит, вот он какой, поезд». Вспомнила поговорку: Прицепим друг к другу наш дом, ваш дом, теткин дом, дядин дом — и получится поезд».

— Дядюшка Согомон, а говорят, что поезд бывает крытый, а у этого крыши нет.

— И крытые есть, пойдем, увидишь.

Подошли к кассе, поставили вещи на землю. Кум Согомон деловито направился к маленькому окошку в стене.

— Дочка, давай деньги на билет.

Назлу сунула руку в карман — денег не было. Она похолодела. Быстро ощупала грудь. Нет. Опять проверила карман. Пусто. Растерялась. Со слезами в голосе сказала:

— Дядюшка Согомон...

— Ну, давай же деньги.

— Нету... потеряла.

— Тьфу, разиня!.. Где потеряла?

Назлу вспомнила, что она бережно повесила платье у изголовья тахты, однако, когда одевалась, платье почему-то оказалось на подушке.

— Э... да что с тобой?

Кум Согомон подхватил ее под руку.

— Послушай, опомнись, ну, пропали так пропали, невелика беда. Наверное, в фургоне выронила.

— Не знаю.

— Ты постой, а я пойду посмотрю.

Пошел посмотрел, вернулся:

— Нет, в фургоне нету. Что же делать? И у меня нету, а то я бы дал.

Кассир слушал их. Увидел ведро с соломой, сообразил, что там яйца, спросил:

— Куда едете?

— Не я еду, голубчик, кума моя едет. Деньги потеряла.

— Сколько яиц?

— Назлу, он спрашивает, сколько яиц,

— Штук его.

— Продайте мне. Вот и сделаю я вам доброе дело.

— Продадим, Назлу, не возвращаться же с полпути.

Назлу согласилась, тем более что сама не знала, кому везет яйца.

Кум Согомон взял билет. Остальные деньги отдал Назлу:

— На обратный путь хватит.

Подошел поезд. Согомон вместе с ней поднялся в вагон, устроил ее, стал давать наставления:

— К чужим людям в дом не ходи. И в гостиницу не надо. Женщине это неприлично. Масло и сыр оставишь где-нибудь у добрых людей, а сама ночуй в зале на станции. Там много народу. Если встретишь кого-нибудь из наших мест, можете поболтать до рассвета. На четвертый день, считая с сегодняшнего, я приеду сюда за товаром. Буду ждать поезда, так что ты приезжай, я тебя отвезу в деревню.

Согомон вышел. Назлу осталась одна. А когда поезд, подрагивая, тронулся, положила вещи к себе на колени, чтобы не мешать сидящим в купе. Один из пассажиров сказал:

— Сестричка, положи вещи вниз, не украдем.

Назлу нужен был только повод для слез. Все вокруг было чужим, в сердце был страх. Страх женщины, не видевшей мира, страх перед неизвестным. И так страшно, а они издеваются.

— Сестричка, не обижайся, мы пошутили.

Она не ответила.

Поезд бежал, и колеса его в такт повторяли:

«Про-па-ди ты про-па-дом, про-па-ди ты про-па-дом...»

— Это уже Ереван?

— Да нет же, сестричка, когда доедем до Еревана, скажем.

Доехали. Назлу вышла из вагона и, растерянная, стала на платформе. «Куда мне теперь идти?». Ей вдруг захотелось снова сесть на поезд и поехать обратно.

«Кум Согомон, наверное, получил товар и вернулся. Сейчас я уже могла бы быть в ущелье Арпы».

Прохожие толкали ее:

— Посторонись, дай пройти.

«Все эти люди куда-то идут, и я пойду за ними».

Людской поток вынес ее на улицу.

Дзинь!..

«Наверное, это и есть трамвай», — догадалась Назлу.

На остановке собрались люди. Она тоже стала ждать, поставив кувшин со свертком на тротуар. Подошел трамвай, уехал. Она осталась. «Куда идти?»

Какой-то человек лет пятидесяти, в хорошем костюме развернул газету и стал читать. Назлу с интересом посмотрела на его костюм, широкополую шляпу и подумала: «Это умный человек. Он наверняка все знает». Оставила кувшин и сверток, подошла к нему:

— Братец!

Человек перестал читать и спокойно взглянул на нее. Назлу смутилась.

— Вы хотите что-нибудь спросить?

— Я приехала из Кешкенда. Моего мужа ни за что посадили в тюрьму. К кому мне можно обратиться?

— За что же его посадили?

— Говорят, будто он золото нашел и спрятал его.

— А может, действительно нашел?

— Да какое там золото — черные николаевские деньги, да и те украли.

Человек с подозрением посмотрел на Назлу. Подумал: «Темное дело», а вслух сказал:

— Жалуйтесь кому хотите.

— Но кому? Хоть бы кто научил.

— Обратитесь к прокурору.

Подошел трамвай. Человек поспешил к вагону. Назлу решила, что она наконец нашла того, кто может указать ей правильный путь. Повернулась, чтобы взять свои вещи, — узелок был на месте, а кувшин исчез.

— Кто взял мой кувшин?

Посмотрела вокруг — никого. Заголосила:

— Чтоб вы провалились, кто взял мой кувшин?

В то же время она смотрела на человека в широкополой шляпе. Он садился в трамвай.

«Буду искать кувшин, упущу этого». Взяла узелок, побежала и кое-как втиснулась в трамвай. Расталкивая пассажиров, она пробилась к своему новому знакомому. Как будто он мог ей сказать: успокойтесь, вот ваш кувшин. Назлу оплакивала пропажу и громко проклинала того, кто взял ее кувшин. Скоро в вагоне уже все знали, что у приехавшей из деревни женщины пропал кувшин с маслом. Одни спрашивали: «Откуда ты?» Другие интересовались: «Зачем приехала в город?» Она ответила: «Мужа моего ни за что посадили. Приехала жаловаться». — «А куда сейчас едешь?» — «Не знаю». Назлу посмотрела на человека в широкополой шляпе. Образованный, вежливый, а все равно чужой. Она почувствовала себя ничтожной и беспомощной. Тихо заплакала. А люди подумали, что она плачет из-за кувшина. Человек в шляпе, который до сих пор был к ней совершенно равнодушен, сказал сидящему рядом юноше:

— Встаньте, пусть женщина сядет.

Тот посмотрел на Назлу и неохотно встал.

— Сестричка, садитесь, пожалуйста.

Это ее приглашал человек в широкополой шляпе.

В ней проснулась надежда. Она поверила учтивому человеку. Успокоилась. Посмотрела в окно трамвая, и только теперь ей захотелось увидеть город. Проехала машина. Назлу провожала ее взглядом, пока машина не скрылась из виду. Через две-три остановки она увидела еще одну машину. «Сколько здесь машин...»

Трамвай остановился. Человек встал, кивнул Назлу:

— Пойдем.

Они сошли с трамвая. Человек шел впереди. Она пошла за ним, сама не зная куда. Они вошли в какой-то двор, где играли дети. Подошли к большому трехэтажному зданию. Две женщины о чем-то горячо спорили. Увидев человека в шляпе, обе замолчали и с уважением поздоровались. Назлу и ее спутник поднялись на второй этаж. Человек нажал на кнопку, вделанную в дверь, раздался глухой звонок. Дверь открыла миловидная женщина в халате и домашних туфлях. Увидев женщину, Назлу окончательно почувствовала себя в безопасности. Смущенно подошла к двери.

— Проходите, не стесняйтесь.

Женщина решила, что Назлу что-то продает, и посмотрела на сверток.

— Она по делу приехала в город. У нее здесь нет никого. Пусть поживет у нас день-два, — сказал муж.

— А у тебя и нет других забот, кроме как привечать бездомных, — с заметным недовольством проворчала жена.

Назлу не обратила на это внимания и вошла.

Вечером хозяин расспрашивал Назлу, она отвечала. Он написал заявление от ее имени. Пока он писал, Назлу смотрела в окно на электрические столбы, на которых горело по две лампы. «Вот если бы одна из них висела над моей дверью».

В это же самое время в Кешкенде невестка Шахбаза пошла проверить, привязан ли теленок черной коровы, не открыта ли дверь хлева и сидят ли куры на насесте. У груды камней заметила человека. Он положил два обтесанных камня на ручную тележку и, подталкивая ее, уходил.

«Кажется, это Еранос».

Невестка Шахбаза ускорила шаги.

— Братец Еранос, что ты делаешь?

Еранос поднатужился, и тележка покатилась быстрее. Когда невестка Шахбаза его догнала, он был уже у своего дома.

— Ты что это воруешь чужие камни, старый хрыч?

— Вот дура, разве камни стоят того, чтобы из-за них ругаться...

Невестка Шахбаза подняла крик, собрались люди.

— Тебе какое дело, чего ты вмешиваешься, — разозлился Еранос.

— Как это какое дело? Мои соседи оставили у меня ключ, чтоб я присмотрела за домом. Люди добрые, взгляните на этого негодяя!

Собравшиеся поддержали невестку Шахбаза. Еранос питался оправдаться:

— Чего орете, всего-то два камня взял. Все знают, что Пилос мне должен одну корзину и два веника. Теперь мы в расчете. Вот и все.

Возчик, работавший на строительстве гостиницы, подумал: «Растащат имущество Пилоса. А как же. Дом без хозяина или обвалится, или его разграбят. Тот, кто крадет камни, и тесак мой украдет».

Он обратился к невестке Шахбаза:

— Сестрица, если ключи у тебя, пойдем, я возьму мой тесак.

— Ты что, боишься, что Пилос умрет и не вернет твой тесак?

— Да нужен он мне, потому и говорю.

— Вот Назлу вернется — отдаст.

— Мне он сейчас нужен.

— Идем, и тебе наш тесак отдам.

Возчик досадовал на Пилоса:

— Берут вещи, не возвращают вовремя, а потом тебе же должно быть стыдно. Правильно говорят: у делающего добро дырявая голова.

Невестка Шахбаза всю ночь не могла уснуть. «Если вдруг украдут теленка черной коровы, Назлу сойдет с ума». Растолкала мужа:

— Григор!..

— Ну чего тебе?

— Ты слышал, что сделал Еранос?

— Слышал.

— Но ведь и теленок черной коровы привязан у них в доме, а мы спим спокойно. Давай приведем его к нам.

— Ночью приведешь — увидят, скажут: они сами и воруют.

Он заснул.

— Григор...

— Что?

— Шел бы ты ночевать в дом Пилоса. Жалко ведь их.

— Ох!.. Раньше бы сказала. Куда я пойду среди ночи? Ничего не случится, спи, спи...

Он заснул, жена — нет. Ей все представлялось, что теленка уволят, Назлу плачет. Потом задремала, увидела сон. Наводнение. Пилос стоит в грязной воде. Затем Пилос исчез, а она осталась в грязи. Вскочила:

— Григор!..

— Ох...

Григор поднялся, зажег свечу, надел штаны и носки, натянул туфли, набросил на плечи пиджак.

— Давай ключ...

Григор подошел к дому. Из дома доносились какие-то звуки. Он не был верующим, но перекрестился. «Господи Иисусе, замок на дверях. Кто же это там?»

Прислушался. «Что-то гремит. Видно, теленок отвязался».

Снова прислушался. «Веревкой зацепился за что-то и не может выпутаться».

В третий раз прислушался. «Ну конечно, теленок».

Он отпер замок, толкнул дверь, вошел. Хотел зажечь спичку, поискал в карманах — не нашел: забыл взять. И тут ему показалось, что в глубине что-то светится. Но как только он открыл дверь, стало темно. «Господи Иисусе, что за напасть?» Прошел вперед, чтобы найти теленка и привязать. Лицо коснулось чего-го шевелящегося. Веревка! она свисала из дымового отверстия.

Кошмар!..

Григор быстро повернулся, хотел выбежать, но упал.

Он не понял: то ли сам головой стукнулся о камень, то ли его кто-то ударил.

Начальник милиции Сагат слушал отчет ночного дежурного.

— Говорят, Сероп убежал в Россию.

— Какой Сероп?

— Был один такой лодырь.

— А если из России погонят, куда денется?

— Говорят, в России у него есть жена и ребенок. Женился, когда был там на военной службе. После демобилизации приехал, чтобы получить согласие родителей и привезти ее сюда. Они не разрешили. Женили на Хачануш. Он никак не мог забыть первую жену и ребенка, вот и уехал.

— Это тот Сероп, который из ревности избил жену?

— Он.

— Скажи почтальону, чтобы зашел ко мне, а ты иди домой.

Только дежурный ушел, как пришла новая весть:

— В доме Пилоса убили человека!..

Кешкенд переполошился. В дом Пилоса ночью залез вор и убил Григора.

— А что делал Григор в доме Пилоса?

— Кто знает...

Прибыл отряд милиции. Григора перевезли в больницу. Череп был сильно поврежден, но он еще дышал. Его ударили каким-то тупым предметом. Произвели осмотр на месте происшествия. Запечатали дверь.

Начальник милиции недоумевал: «Тут какая-то тайна. Надо немедленно допросить пострадавшего, выяснить, что он делал в доме Пилоса. Что он видел? Кто его ударил? Мы снова выходим на след украденных сокровищ».

Инспектор Саркис пошел в больницу, но скоро вернулся.

— Безнадежно. Судебный врач поставил диагноз — сотрясение мозга... Пробита черепная коробка... Если даже выживет, либо немым останется, либо невменяемым.

— Ничего не удалось узнать?

— Он молчит. Сегодня перевезут в Ереван.

— Вызовите его жену.

Невестка Шахбаза пришла в милицию из больницы.

Она не говорила, а только тупо смотрела вокруг. Она уже несколько раз теряла сознание, и ее приводили в чувство водой. Позвали врача, он сделал ей укол, она заговорила.

— Сестричка, зачем Григор пошел к Пилосу?

Она рассказала.

— Как ты думаешь, кто это сделал?

— Божья кара... Это со мной должно было случиться, со мной!..

— Сестричка, может, ты знаешь, кто это мог сделать?

— Еранос, только он один... Будь ты проклят, Еранос!

Она стала рвать на себе волосы. Ее удержали. Решили, что она обезумела от горя. Больше не стали допытываться ни о чем. Женщину отвезли на повозке домой.

Начальник милиции распорядился.

— Ераноса арестовать.

Солнце снопами, урожай мешками приносит в Вайоц дзор осень.

Против скалы, называемой Красным камнем, — широкая равнина. Арпа спокойна. Осень шуршит в пожелтевшей траве.

Жители Малишки приехали на праздник урожая. Тут и там зажглись костры. Девушки танцевали кочари: «Джан!.. Джан!..»

В Вайоц дзоре — праздник урожая.

В Вайоц дзоре — языческая золотая осень.

На верху фургона устроили буфет. Сельский кооператив отпустил для этого конфеты, сахар, соль. Правление колхоза выписало овец. Вино в Малишке густое, шипучее...

Аршо вывел на луг милицейских лошадей.

Продавец торгсина пришел к Красному камню, чтобы выпить стаканчик вина, если, конечно, ему предложат, послушать, о чем люди говорят, узнать, у кого есть золото. Ему хотелось танцевать с тоненькими девушками, но он опасался деревенских парней.

Его со всех сторон приглашали:

— Иди выпей с нами стаканчик.

Приехавшие из Малишки угощали, думая: «Если посторонний пришел к Красному камню, значит, хочет вина. Пусть пьет на здоровье, чтобы не говорили потом, что жители Малишки скупы. Тем более что в Вайоц дзоре ходят такие слухи».

Аршо бродил вокруг лошадей, думая о чем-то своем. После происшествия в доме Пилоса прошло два дня. Аршо по-своему понял, зачем Григор приходил ночью в дом Пилоса. О Григоре он не думал. Его мучила мысль, что он не нашел клада. «Теперь Григор будет считаться пострадавшим, а на самом деле пострадавший — это я. Три ночи не спал, а клада не нашел».

Продавец торгсина любезно беседовал с какой-то женщиной. Обычное празднословие, за которым кроется взаимный интерес мужчины и женщины. Женщина давно хотела поближе познакомиться с сахаро-керосиновым владыкой и, если удастся, подцепить его на крючок. Продавец же был не прочь пару раз встретиться с этой легкомысленной особой.

Аршо подошел, поздоровался, демонстративно держа в руках папироску, попросил спички. Общительная женщина успела сказать, что спичек нет, потому что «приехавший из Еревана сердцеед, как черный дракон, сидит на ящиках со спичками и взамен требует либо девушек, либо золота». Шутка послужила поводом к тому, чтобы Аршо присоединился к ним. Он хотел заманить продавца к берегу реки, где никого не было. «Случай подходящий. Кто обратит внимание, что конюх милиции разговаривает с продавцом торгсина? Малишкинцы решат, что мы были знакомы еще в Кешкенде. А если нас увидят в Кешкенде, могут другое подумать. Такой удобный повод нельзя упускать».

Получилось так, что продавец всем мило улыбнулся, в особенности женщине, которая так любила шутки, и пошел к реке, делая вид, что он восхищен окружающими горами. На самом же деле он завлекал туда женщину, но та отказалась идти за ним. Аршо тотчас подошел. Продавец с детской любознательностью спросил:

— Почему река называется Арпа?

— Не знаю.

— Мне объяснили, что Арпа означает «рассвет, заря, солнце». Река рождена солнцем. Она берет начало в растаявших снегах.

— Может быть.

— Какой у вас прекрасным народ. Искренний, добрый. Я восхищен. Вот вы стоите рядом со мной, от вас пахнет землей. Хотя мы и не знакомы, но достаточно того, что вы из Вайоц дзора. Я всех полюбил. Хочу снять здесь участок, построить дом, жениться и остаться тут навсегда. Вашим девушкам можно верить. Если мне удастся познакомиться с начальником милиции, попрошу, чтобы меня прописали в Кешкенде. Говорят, он добрый человек. Я тоже так думаю. Как-то видел его на улице — у него открытое лицо. Ох, только бы избавиться от этого торгсина! Буду работать в кооперативе, это приятнее.

После этого монолога продавец хотел уйти. Казалось, он беседовал с горами и рекой.

«Или у него не все дома, или он хитрит. Хочет, чтобы я помог ему прописаться в Кешкенде. А что тут трудного? Разок зайти в паспортный отдел. Дай пообещаю ему».

— Если вы очень хотите прописаться в Кешкенде, я вам помогу.

— Вы меня очень обяжете, — любезно ответил продавец и сразу переменил тему разговора: — Посмотрите, как хорошо танцуют девушки. Посмотрите на детей, хочется обнять их и прижать к сердцу. Честное слово, эти девушки станут знаменитыми актрисами!

И он пошел к танцующим.

«Это или ненормальный, или мошенник. К нему надо осторожно подступиться».

Продавец подумал: «Иди, голубчик, если у тебя есть что мне сказать, то и в кармане должно быть кое-что. Даже если это краденое, я возьму».

— Приятель, — снова, подойдя к нему, начал Аршо, — я хочу тебя кое о чем попросить.

«Клюнул! Проси, голубчик».

— О, сделайте одолжение. — Глаза продавца радостно забегали.

— Зуб у меня разболелся, нужно вырвать. Хочу для зуба достать золото. Как ты думаешь, какое золото будет лучше?

«Сейчас мы тебя подцепим».

— Я думаю, зубной врач лучше знает об этом.

— Хочу сам выбрать, чтоб не обманули.

«Не такой ты фрукт, чтобы тебя можно было обмануть».

— Думаю, вам подойдет наполеоновская золотая монета.

Аршо на минуту растерялся, но потом оживился. Продавец наблюдал за его лицом.

— Помоги достать наполеоновскую монету.

— Вы знаете, я не могу, просто не могу.

— Никто не приносил тебе такой монеты?

Продавец небрежно ответил:

— Почему же, случалось.

Аршо снова растерялся.

Продавец сделал вид, что смотрит на танцующих, но на самом деле он отлично видел Аршо. Рассмеялся:

— Знаете, просто забавно, приносит наполеоновскую золотую монету и спрашивает: «Братец, эта николаевская монета чего-нибудь стоит?» Я ей объяснил, что это наполеоновский золотой. Бедная женщина, как она обрадовалась!

Кровь закипела и бросилась в голову Аршо.

— Кто эта женщина?

— Не имею права говорить. В моем деле необходимо хранить тайну.

«Для торговца болтливость равносильна расточительности». Лицо продавца приняло такое выражение, словно он говорил: «Что же мне, несчастному, делать, если я вынужден хранить тайны?»

Аршо вытащил украденные у Назлу деньги и демонстративно сунул их в карман продавцу.

— Что вы делаете? Не нужно, возьмите обратно!

Сказал и засунул деньги поглубже в карман.

— На зуб потратиться стоит. Ведь негде взять его, это проклятое золото. Скажи мне, кто эта женщина? Я у нее за деньги куплю такую золотую монету.

«Может, начальник милиции дал, голубчик».

— Знаете, я сейчас не могу назвать эту женщину. Я не знаю их по именам. Не могу же я у всех спрашивать, как зовут женщину, которая принесла мне золотой. Я должен подождать, пока случайно не увижу ее и не узнаю ее имя. Может, просто я сам куплю у нее одну монету и дам вам.

«Сволочь, я должен узнать, где все золото! Очень мне нужна твоя монета». Но, опасаясь вызвать подозрение, Аршо сказал:

— Спасибо... Если удастся, я буду очень благодарен.

Продавец любезно попрощался.

«Ослик мой, то, что ты видишь при свете, я вижу и в темноте. Думаешь, я не знаю, что ты в милиции работаешь? Либо у тебя есть золото и ты хочешь его сплавить, либо меня проверяешь по поручению начальника милиции, либо хочешь напасть на след Пилосовой бадьи. Я тоже хочу, дорогой, я тоже. Думаешь, я хуже тебя знаю вкус золота».

Аршо пошел к лошадям. Лег на сухих желтых листьях. Стал думать о продавце. Продавец подошел к танцующим, встал в сторонке и начал хлопать, подзадоривать, время от времени бросая взгляд в сторону Аршо. Заметил дым от папиросы.

«Вот мерзавец, ведь только что спички просил...»

— А ну пляши веселей!..

Через некоторое время продавец сел в случайный фургон и вернулся в Кешкенд. На улице встретил инспектора Саркиса.

— У меня к вам просьба, — сказал продавец, — видите, что кругом делается. Судя по всему, в Вайоц дзоре есть убийца. Этак когда-нибудь и в магазин войдут и меня убьют. Повсюду у людей, имеющих дело с золотом, есть оружие. Я прошу, чтобы мне дали револьвер.

— Это не мое дело. Обратитесь к начальнику.

— Что вы говорите! Если люди увидят, что я вхожу в милицию, больше никто не подойдет к дверям моего магазина.

Инспектор Саркис задумался.

— Ладно, приходите ночью.

Хозяин дома водил Назлу из одного учреждения в другое, рассказывал там о случившемся. В двух-трех местах у них потребовали заявление. Вечером он писал, на следующий день вместе относили.

Утром третьего дня Назлу встревожилась:

— Я одного не могу понять, освободят Пилоса или нет?

— Скажут, не торопись, — успокоил хозяин.

— Но ведь завтра кум Согомон приедет в Норашен, я должна быть там, чтоб он отвез меня в Кешкенд.

— Отправим тебя, не беспокойся.

— А если спросят, как там дела, что я скажу?

— Скажи, что сообщат письмом.

Назлу опечалилась и больше вопросов не задавала. На четвертый день хозяин остановил фаэтон и сказал Назлу:

— Садись.

Хозяйка дала ей сверток, в котором было несколько поношенных платьев, мужские брюки, шляпа, старые туфли и та тряпка, в которую Назлу заворачивала сыр. Женщины во дворе смотрели на них. Назлу со всеми попрощалась. Некоторые улыбнулись. Хозяйка сказала им шепотом: «Очень чистоплотная женщина. Совсем не скажешь, что из деревни». Назлу своими ушами слышала.

Фургон тронулся. Приехали на станцию. Поезд уже ждал пассажиров. Подошли к вагону. Хозяин сказал: «Поднимайтесь». Назлу вспомнила, что не купила билет.

— А билет?

Хозяин улыбнулся:

— Я еще вчера купил.

Назлу стало стыдно, но она подумала: «Ну что ж, взамен я им сыру привезу. А эти деньги сохраню, — может, я еще раз приеду в Ереван».

Кум Согомон ждал на станции Шарур.

Назлу весело вышла из вагона.

— Ну, что скажешь хорошего?

Назлу рассказала, как доехала до Еревана, как потеряла кувшин с маслом, как встретила доброго человека. Она начала рассказывать еще на вокзале и до Кешкенда все говорила и говорила.

— А о Пилосе ничего не сказали? — спросил кум Согомон, которому наскучил рассказ.

— Сказали, что письмом сообщат.

— Э, если дошло до письма, значит, толку не будет. Разве женщина способна на какое-нибудь дело? — И он погнал фургон прямо к себе домой.

Назлу вышла из фургона, поздоровалась со всеми, взяла сверток, хотела уже идти домой, но Согомон ее окликнул:

— Постой, не ходи.

— Нет, дядюшка Согомон, большое тебе спасибо за все, пойду приведу свой дом в порядок.

— Назлу, тут вот какое дело. В ваш дом забрался вор. Ничего, правда, не взяли. Мы присматриваем за курами и цыплятами. Только вот милиция запечатала дверь.

Назлу ударила руками по коленям:

— Ох, чтоб они сгинули, чего им нужно в нашем доме?

Побежала домой. Согомон пошел за ней. У дверей стоял милиционер. Назлу не позволили войти в дом. Она заплакала, стала проклинать всех вокруг. Отчаявшись, вернулась к куму Согомону.

Неожиданно погода изменилась. Поднялся ветер, по небу поплыли тучи. Утром люди встали и видят: выпал снег. Входя в дом Пилоса, инспектор Саркис и криминалист оставили следы. Они всё осмотрели в лупу, нашли отпечатки пальцев, сделали снимки, составили протокол. Кешкендцы, собравшись, наблюдали издали. Инспектор Саркис подозвал Назлу и сказал:

— Сестричка Назлу, посмотри, ничего не пропало из дома?

Назлу с проклятиями и причитаниями осмотрела дом и сказала, что исчез завязанный узелком платок, где были бумажные деньги, которые ей дала невестка Шахбаза, и одна николаевская монета.

«Если я скажу, что это Аршо взял, все узнают, что он был здесь ночью. А может, и не брал? Набезобразничал, правда, но зачем же ему воровать?»

— Сестричка Назлу, а другого такого платка у тебя нет?

— Нет, братец Саркис, нету.

Записали все, что надо, Назлу разрешили жить в ее доме и ушли.

Ночью смех звучит громче, а во взглядах блестят огненные точечки, оставшиеся от дневного солнца.

— Ну что же, раз нету, не буду пока вырывать больной зуб.

Это означало: «Знаешь, я могу и отказаться от своего намерения, а ты лишишься той выгоды, которую мог бы получить от меня».

Продавец сделал вид, что очень заинтересован в том, чтобы у Аршо был золотой зуб.

— Будь я уверен, что вы умеете хранить тайны, — отойдя от окна, сказал он, — я бы, может...

Он не стал продолжать и тянул это «может» до тех пор, пока Аршо не прервал его:

— Будь уверен.

— Да? Честное слово?

— Честное слово.

Оба знали, что «честное слово» не стоит ни гроша.

— Тогда я дам вам один золотой.

Продавец прошел через маленькую дверь в смежную комнату и через некоторое время вернулся с наполеоновской монетой в руках. Аршо впился глазами в монету. Он вырвал ее из рук продавца и поднес к глазам. «Такая же».

— Эта немного стерлась. Подождите, я принесу другую.

Аршо был потрясен. Продавец этого «не заметил». Он скрылся за маленькой дверью и задержался там. Вернулся, неся два золотых. Не доходя до прилавка, внимательно осмотрел их.

— Нет, эти тоже стерлись.

Снова ушел. Вернулся опять с двумя монетами. Подошел к Аршо, еще раз осмотрел их и, выбрав одну, вторую бросил через дверь в другую комнату, прямо на постель. Первую протянул Аршо.

— Кажется, вам одна нужна? Конечно, я мог бы вам предложить хороший браслет, ожерелье, этого у меня немало, но все говорят, что наполеоновская монета для зуба просто незаменима. Все остальное вам дорого обошлось бы.

Аршо спросил дрожащими губами:

— Дружок, кто дал тебе эту монету?

— Не могу сказать. О, не спрашивайте, не могу сказать.

— Много дал?

— Много, но предложить могу только одну. Обещала сегодня или завтра принести еще.

«Сегодня или завтра принести еще! Бадья!.. Наконец-то я напал на след!»

Аршо подошел к окну и выглянул на улицу. Никого не было. Вытащил из кармана деньги:

— Это тебе. Скажи, кто принес.

Продавец кончиками пальцев с удивительной осторожностью взял деньги и положил на матерчатый пакет.

— Вы уже потратили столько денег, что вам хватило бы на несколько зубов. Стоит ли? Кто знает, может, у этой женщины нет больше золота?

— Сказала же — придет, — повысил голос Аршо.

— Приходите завтра или послезавтра.

Они расстались.

«Как ни прикидывай, следы ведут в торгсин».

———

Спи спокойно, доброй тебе ночи, Кешкенд!

Аршо в темноте прошел по всем улицам, заглянул во все окна, окинул взглядом все крыши — хотел выяснить, у кого в доме горит керосиновая лампа. Керосин покупают на золото. Может, золотые монеты идут из кармана того, кто покупает керосин?

Свет горел только в кабинете начальника милиции и в здании губкома. Кешкенд был погружен в кромешную тьму.

— Тьфу!..

«Даже тот, у кого есть керосин, только от случая к случаю жжет его, чтобы соседи не спросили ненароком: откуда?»

Аршо постучал в дверь торгсина. Продавец подошел к окну:

— Кто там?

— Я, открой.

«Ишь, повадился, мерзавец, кто знает, что у него на уме».

— Вы пришли очень поздно, я не могу открыть дверь, не имею права. Но могу ответить. Та женщина опять приходила. Пожалуйте завтра, поговорим.

Аршо был доволен. Всю дорогу до дома повторял: «Та женщина приходила». Надежда!..

На следующий день, выбрав момент, Аршо вошел в магазин. Продавец, облокотившись на подоконник, смотрел на улицу. Увидев входящего Аршо, поздоровался и снова стал смотреть на улицу. Аршо оглядел помещение. На дверях висел замок, в котором торчал ключ. Чуть дальше еще два ключа от того же замка. Наконец хозяин вспомнил об Аршо. Подошел, придвинул ему ящик, предложил сесть.

Аршо не стал садиться.

— Узнал что-нибудь, приятель?

— О чем?

— О монетах.

Продавец был занят своими мыслями.

— Честно говоря, ничего не помню, какие монеты?

— Наполеоновские.

— A-а! Для зуба? Нет, не узнал.

Аршо помрачнел: «Ишь разбойник, как виляет».

— Вечером ты сказал, что та женщина приходила.

— Пришла, ушла, но имени своего не сказала. Кстати, ваши женщины что-то очень уж скромные.

— Хоть бы узнал, из какой она деревни.

— Спросил — не сказала.

— Сам не догадался?

— Догадался. Из Кешкендского района, но вот из какой деревни — откуда мне знать? Район большой, деревень много.

«Запутать меня хочет». Аршо взглянул на замок, потом на товар в лавке. Продавец опять подошел к окну и стал смотреть на улицу. Будто Аршо и не было.

Кум Согомон узнал, что начальника милиции вызвали в Ереван. Пошел сообщил Назлу.

— Видишь, чего ты добилась? Начальника милиции вызвали в Ереван. Должно быть, это устроил тот добрый человек. Поглядим, будет ли избавление нашему бедному Пилосу.

— Конечно, это наших рук дело, — с гордостью ответила Назлу. — Хорошенько его там пропесочат — вернется и освободит Пилоса.

Она побежала на улицу — рассказать о своем «подвиге» соседям.

Народный комиссар внутренних дел был добрым человеком. Он коллекционировал образцы металлов: на столе у него лежал недавно полученный от знакомого геолога кусок руды весом в килограмм. Он предложил начальнику милиции Сагату сесть.

— Значит, так. Капиталистические страны поставили перед собой цель побить нас металлом. Необходимо металлом укрепить основу нашего молодого государства, металлом вооружить и металлом же ответить. Мы должны поднять наш авторитет в глазах народа. А вы не долго думая набрасываете цепь на шею человеку и тащите его в тюрьму.

— О ком вы говорите, товарищ народный комиссар?

— О пастухе Пилосе. Ко мне поступают жалобы на вас. Он золото нашел или украл?

— Нашел.

— Неужели найти золото — преступление?

— Сокрытие золота — преступление.

— А если не подтверждается, что он скрыл золото? Может, вы на неправильном пути? Возвращайтесь, пересмотрите дело. А золото надо искать. Искать и найти. Если выяснится, что вы применяли недозволенные меры наказания, я призову вас к ответу.

Народный комиссар достал из ящика заявление, прочел его, положил на место, закрыл ящик и продолжил:

— Ваш конюх в прошлом был активистом. Его заподозрили в связях с бандитами. В своем письме он просит принять его рядовым милиционером. Тщательно проверьте его. В милиции должны работать люди с абсолютно чистой, незапятнанной репутацией. А сейчас пойдите в хозяйственную часть и получите новую форму. Чтоб я вас больше не видел в таких потрепанных сапогах. Вы свободны.

Начальник милиции вернулся в Кешкенд в новой форме и в прекрасных скрипящих сапогах с блестящими шпорами. Назлу работала во дворе. Увидела его и, взволнованная, побежала к Согомону.

— Дядюшка Согомон, видно, мой Пилос еще долго будет сидеть в тюрьме. Начальник милиции вернулся в новой форме и сапогах.

И она начала проклинать тех, кто дал начальнику милиции новые сапоги.

Аршо снова пришел в магазин торгсина. Облокотился на прилавок рядом с замком и ключами и вопросительно посмотрел на продавца.

— Садись.

— Я не рассиживаться пришел.

Продавец скрылся за маленькой дверью и задержался там. Аршо ждал, что он сейчас выйдет, держа в руке золотые монеты. Отодвинул от себя замок с ключами и начал беспокойно ходить взад и вперед. Продавец вернулся. Одна папироса во рту, другая — в руке. Он протянул ее Аршо:

— Кури.

Зажег обе папиросы.

— Женщина приходила?

— Нет. Наверное, нашла другое место, куда можно сплавлять золото. Мало ли в Армении магазинов торгсина.

— Значит, те деньги, что я тебе дал, ничего не значат? На улице я их нашел, что ли?

— Друг мой, тебе нужно золото для одного зуба, а мне оно нужно для тридцати двух зубов. С чего ты взял, что я хуже тебя знаю цену золоту? Я и сам хочу скупать золото, но все на свете не купишь. Средств нет. Когда мои средства кончатся, тогда покупай ты, что останется.

Аршо долго смотрел на него изучающим взглядом.

— Ладно, — сказал он и вышел.

«Вот мы и узнали, что у тебя на уме, — потирая руки, подумал продавец. — Хочешь напасть на след золота и стащить его. Я тоже этого хочу, дорогой мой. Только между нами есть некоторая разница. Ты осел. Если повезет, золото само поплывет к тебе в руки. Как дойдет до тебя — хватай. А коли сам пойдешь за ним — где-нибудь да споткнешься».

Начальник милиции вызвал инспектора Саркиса и долго беседовал с ним. Просмотрели дела, обменялись мнениями. Потом связались по телефону с прокурором в попросили о встрече. Долго совещались в кабинете прокурора. В тот же день вывели Пилоса из камеры, проводили к начальнику. Тот посмотрел на худое и бледное лицо Пилоса и почувствовал угрызения совести.

— Пилос, по своей глупости ты и сам извелся, и меня заставил грех взять на душу.

Пилос решил, что это новая форма допроса. Собрался опять убеждать, что содержимое бадьи украли, что он не лжет.

— Если бы ты в свое время сдал бадью государству, — продолжал начальник милиции, — то получил бы законные проценты, построил бы себе дом. И никто бы не сказал: Пилос, откуда это у тебя?..

— Ох, не говори!.. — вздохнул Пилос. — Что делать, я бедный человек, вздумал сразу разбогатеть. И кой черт меня дернул...

— Жадные вы больно, с ног до головы одна жадность.

— Ох, не говори...

— Сейчас я тебя отпускаю. Отправляйся домой. Если нападешь на след золота или заподозришь кого-нибудь, сообщи мне. Ну, иди.

Пилос хотел повторить очередное «ох, не говори», но вдруг до него дошел смысл слов начальника. Лицо его медленно просветлело, расцвело.

— Идти домой?

— Иди.

Пилос посмотрел на дверь: там стоял милиционер. Он разочарованно подумал: «Издеваются» — и остался на месте.

— Иди, иди, — настаивал начальник милиции. — Если что и было не так — сам знаешь, такова уж наша работа. Никому ничего не рассказывай. Ну, иди обрадуй жену.

Пилос вдруг весь превратился в радость. Он чуть было не заплакал.

— Господи боже, благодарю тебя, не оставил моего ребенка сиротой!..

Назлу, скрестив руки на груди, сгорбившись, сидела в задумчивости на камне у дверей своего дома. Хотела войти, но дом казался ей чужим. В темных углах комнаты ей мерещились тайники. Она мысленно перенеслась в Абану... Пилос вернулся с пастбища домой. Она согревала воду, чтобы вымыть ему руки и ноги...

Вдруг Назлу заметила, что кто-то идет по улице. Кто-то очень похожий на Пилоса. Человек посмотрел на нее, улыбнулся.

— Вай!.. Пилос вернулся!..

Она бросилась в объятия к мужу. Забыла обо всем на свете. Ужас и тревога исчезли. Она не выдержала и зарыдала.

Вошли в дом. Назлу вспомнила ночь измены. Ударила себя по коленям: «Что я ему теперь скажу? С какой совестью лягу в постель?»

Дом Пилоса наполнился взрослыми и детьми. Люди приходили с поздравлениями, приносили подарки. Больше всего принесли яиц. Пришел возчик, обнял Пилоса:

— Я о тебе много думал. Ведь не чужие, вместе работали, — он вытер глаза, — а тесак мой оставь себе, можешь сколько угодно им пользоваться.

Кум Согомон похвалил Назлу:

— Спасение Пилоса — твоя заслуга. Молодчина. Сказала — сделала.

— Конечно, — с гордостью ответила Назлу, — ты бы слышал, как я говорила. Хозяин удивился. Однажды даже спросил: «Назлу, ты какую гимназию окончила?» Сказала, неграмотная, — не поверил.

— Да, — поддержал кум Согомон, — правильно говорят: у крестьянина на ногах лапти, в голове — Европа.

Пилос всех благодарил.

———

Аршо стал милиционером. С винтовкой на плече, с пистолетом на поясе разъезжал по улицам на красной лошади.

Назлу проклинала его:

— Чтоб ни одно твое желание не исполнилось! Кто знает, сколько семей разрушил.

Аршо подъехал к зданию милиции, окликнул конюха:

— Ты что спишь? Видишь, человек едет, выйди подержи лошадь.

Конюху за пятьдесят. Он покорно бежит исполнять приказание. Аршо соскакивает с лошади, бросает ему поводья. Лошадь не вспотела и не устала, но конюх прогуливает ее, держа под уздцы. Аршо смотрит и ликует. Он стал смелее, самоувереннее. На виду у всех заходит в торгсин. Отодвигает от себя замок, который постоянно лежит на прилавке, и облокачивается на стойку.

— Ну что?

Продавец слегка улыбается:

— Женщина говорит, что у нее нет больше золота. Одна монета осталась, но она хочет использовать ее на коронку.

Аршо понимает, что продавец издевается над ним.

— Берегись, парень!..

— Ничего не поделаешь...

Аршо еще раз смотрит на замок и выходит.

«Подлец, небось все золото по монетке вытянул из нее. Голову дам на отсечение, что это так. Получишь ты его! Получишь, если я позволю».

Аршо был у начальника милиции, когда к тому пришел продавец.

— Товарищ начальник, — не обращая внимания на Аршо и даже не замечая его, заговорил продавец, — у меня накопилось довольно много золота. В магазине держать опасно. Дайте мне провожатого, я повезу золото в Ереван.

— Когда думаешь везти?

— Завтра.

— Ладно, — согласился начальник.

Аршо беспокойно заерзал на месте. Он словно вдруг лишился способности рассуждать.

«Увозит, бандит! Золото увозит...»

Едва продавец вернулся в магазин, как явился Аршо.

— Если не скажешь имя той женщины, тебе же хуже будет, — угрожающе начал он.

Продавец с усмешкой посмотрел на него и пошел за прилавок, отодвинул замок с ключами на середину, потом опять придвинул к себе. Из стеклянного сосуда кончиками пальцев осторожно вытащил деньги, которые дал ему Аршо.

— Отпечатки пальцев лучше всего сохраняются на монетах. Если попытаешься действовать против меня, знай, я отдам это криминалисту.

Аршо побледнел. Продавец демонстративно унес деньги в соседнюю комнату. Он отсутствовал долго. Затем вышел оттуда с двумя папиросами. Одну сунул в рот, другую положил на прилавок перед Аршо. Зажег спичку. Это означало: «Мы еще можем продолжить наш разговор». Бывший конюх быстро взял папиросу, прикурил.

— Не лучше ли, чтобы ни один из нас не садился в тюрьму? Выгода нам от той женщины невелика — всего двадцать — тридцать золотых. Дам тебе один — и на этом покончим.

Аршо строго взглянул на продавца:

— Давай поделим сокровища.

— Сокровища?

— Да.

— А может, вдвоем и вправду лучше? Согласен. По рукам.

Они пожали друг другу руки.

— Я тебе скажу, где клад, найдешь — бери. Только, чур, поровну.

— Ладно.

Продавец с иронией посмотрел на него и полунасмешливо сказал:

— Отправляйся, друг мой, в город Моз. Там спрятаны царские сокровища, ищи их. Но если найдешь, не забудь про наш уговор. А мне нора. — Он приблизился вплотную к Аршо: — Легкомысленные женщины есть и в Малишке. За ночь я плачу им один золотой.

И снова прошел в соседнюю комнату. На этот раз он задержался еще дольше. Когда вернулся, Аршо не было. Продавец посмотрел на валявшиеся на прилавке ключи и с облегчением вздохнул:

— Наконец-то!..

Новость!... Оказывается, снег белый.

Люди давно об этом знают, но что им мешает еще раз проверить, так ли это?

В Кешкенде жил человек по имени Манас. В детстве, играя в прятки, он забирался в амбар и больше оттуда не выходил. Стоило ему найти какую-нибудь дыру, как он тут же залезал в нее. Когда подрос, его стали брать на уборку травы. Он зарывался в стог, и ни жара его не палила, ни дождь не мочил. Как-то раз пошел он на свадьбу в соседнюю деревню, ночью решил вернуться. По дороге встретил медведя. Правда, медведь не причинил ему вреда, но с тех пор Манас от испуга сделался заикой. Ночью, перед сном, ему казалось, что на него нападают медведи, что он влезает на дерево и из охотничьего ружья убивает десять — двадцать медведей. Так он охотился до тех пор, пока его не одолевал сон. Люди издевались над Манасом. Он обижался. Решил днем спать, а ночью работать, чтобы не встречаться с людьми. Стал ночным сторожем в магазине.

В тот день продавец позвал его и сказал: «Манас, я еду в Малишку на крестины. Прими печать». Манас принял печать, и продавец уехал.

Перед входом в магазин стояли ящики. Манас устроил себе под ними удобный уголок. Залез туда и загородился пустым ящиком. Никому и в голову бы не пришло, что за ящиком кто-то есть. Ему снился сон. Кто-то пришел и сказал: «Манас, дай я пощекочу тебе живот». Ткнул Манаса в живот, начал тормошить, щекотать. Манас терпел, терпел, даже стал понимать, что это сон. Он силился проснуться, прийти в себя. Кое-как это ему удалось. Отдышался. Но в руках была страшная слабость. Манасу захотелось узнать, долго ли еще до рассвета. Посмотрел в щель и увидел: какая-то тень открывает дверь магазина.

«Продавец вернулся. Не остался в Малишке. Эх, городской человек, не захотел ночевать в доме крестьянина. Подожду. Войдет — встану, чтоб не подумал, что я сплю».

Кошмар!..

Аршо легонько толкнул дверь, бесшумно открыл. Темнота. Осторожно закрыл спиной дверь, подождал. Тишина. «Этот негодяй, точно, пошел к какой-нибудь шлюхе».

Эта мысль его воодушевила. На всякий случай он держал наготове нож.

Манас осторожно отодвинул ногой ящик и вышел. Вытащил за ствол ружье из своего укрытия и снова задвинул ящики. «Вдруг увидит, скажет: теплое местечко нашел, спишь по ночам. Еще отберет ящики». Он подождал, пока продавец зажжет свет. «Если в темноте войду в магазин, может подумать, что я что-то взял».

Аршо сориентировался в темноте и осторожно, по-кошачьи пошел к маленькой двери.

«Если бы продавец был в доме, он не закрыл бы дверь на замок, не запечатал бы ее. Но кто знает, какие фокусы могут выкинуть ереванцы. Будем осторожней...»

Нашел маленькую дверь, открыл. Гнетущая тишина, ни малейшего шороха. «Нету...» Достал спички. «Если б знать, где постель...» Хотя это и опасно, но единственный способ оценить обстановку — это зажечь свет. Аршо отступил на шаг, стал так, чтобы можно было обороняться в случае неожиданного нападения, и зажег спичку. Никого не было. Маленькое решетчатое окно было закрыто двойными ставнями. Свет не проникал на улицу. Аршо остался доволен. Он мог искать золото при свете.

Аршо осмотрел все углы, где, по его мнению, могло храниться золото. Не нашел. Вскрыл какой-то пакет, передвинул ящики, даже заглянул в посуду, выставленную для продажи. Постепенно свирепея, он разворотил весь магазин, но ничего не нашел.

Манас услышал шум.

«Эге, что же он в темноте-то делает? Должно быть, спички и керосин экономит. И правильно делает. Пока он не заснул, дай кашляну, пусть сам выйдет. Спросит: в чем дело, Манас? Скажу: ты дверь оставил открытой, хотел предупредить, — может, и табаку даст».

Закашлял:

— Кхе-кхе!..

У Аршо бешено заколотилось сердце. Глаза так широко раскрылись, что, казалось, выскочат из орбит. Он замер на месте. Весь напрягся с ножом в руке.

«Может, Манас не заметит, что дверь открыта, уйдет... И откуда он взялся, черт!..»

Манас ждал, ждал — ответа не было.

— Кхе-кхе!..

Аршо осторожно направился к двери. «Этот болван может войти. Увидит меня — поднимет крик, это уж точно». Продавец не выходил. Тишина.

«Как быстро заснул, — думал Манас. — Постучу-ка в дверь, пусть не думает, что я вслед за ним вошел». Постучал. Тишина. Вошел, громко спросил:

— П-почему д‑дверь оставил открытой?

Тишина. В сердце закралось подозрение: «А может, вор?»

— К‑кто т‑тут?

Вдруг грудь ему обожгло, в горле застрял комок, он упал.

Жил на свете жалкий человек по имени Манас...

Начальник милиции мирно спал.

Тук-тук-тук!

— Кто там?

— Товарищ начальник, ограбление, убийство!..

Начальник милиции приказал дежурному:

— Вызвать всех.

Инспектор Саркис сонный бормочет:

— Эй, кто это, чего вам?

— Срочно к начальнику!

— Аршо!..

Аршо подходит к дверям, прислушивается.

— Эй, парень, крепко же ты спишь! Вставай!

«Конец...»

Тук-тук-тук — стучат в дверь.

Тук, тук, тук — стучит сердце.

— Кто там? Чего надо?

— Иди на службу, соня, целый час стучусь!

— Что случилось!

— Ограбление...

— Только ограбление?

— Нет, еще сторожа убили.

Аршо вздрогнул. «Манас умер... И откуда взялся этот дурак? Я был уверен, что он у себя дома. Его нигде не было видно...»

Времени для размышлений не было. Если притвориться больным, это может вызвать подозрения.

— Хорошо, иду.

Аршо завесил окно, зажег лампу, внимательно осмотрел одежду — никаких следов крови не было. Посмотрел на руки: одна чистая, другая... Ужас! Он сунул руку в карман — карман тоже был в крови. И рукоятка нагана, хотя он им и не пользовался.

Принес ведро воды, бросил туда нож, вымыл руку, рукоятку нагана, выстирал карман брюк.

«Пиджак!»

Пиджак висел на спинке кровати. Аршо осмотрел его.

«Ого!»

Сунул в ведро. Ведро с водой задвинул под кровать...

«Потом все уберу».

Весь личный состав милиции был в сборе. Начальник приказал:

— Седлайте лошадей. Скачите по всем дорогам, ведущим из Кешкенда. Проверяйте каждого встречного: куда идет, что несет?

Аршо пришел с опозданием. Начальник рассердился:

— Собираешься, как барышня. Научитесь вы наконец порядку? Уже час, как объявили тревогу, а тебя нет. Быстренько седлай коня, поедешь в Котур, Шатын, Караглух. Внимательно следи за всем, узнай, кто ночью не был дома, почему. Одним словом, собирай сведения.

Аршо заторопился. Светало. У торгсина он увидел огромную толпу. Прокурор и инспектор Саркис требовали, чтобы все отошли от магазина и не топтали следы. Аршо поискал взглядом Манаса, не нашел.

«Кхе-кхе!.. П‑почему дверь оставил открытой?..»

Жена Манаса безутешно рыдала, ее причитания потрясли Аршо до глубины души. Он пришпорил коня:

— Но-о!..

Магазин заперли, опечатали, позвонили в Ереван. Попросили прислать собаку и криминалиста. Искали продавца, но его не было. Продавец уехал в Малишку на крестины. Он взял с собой отрез красного сатина для ребенка. Для хозяина керосин, спички, сахар. Почетный гость. В комнате зажгли четыре лампы. Редкая расточительность для того времени. У продавца еще с праздника урожая были в Малишке знакомые. Он весело пировал. В Малишку приехал милиционер. Расспросил сторожей, узнал, что действительно были крестины и продавец сейчас находится там. Пошел туда сам, лично убедился в этом, вызвал продавца.

— Поезжай в Кешкенд, магазин ограбили.

«Аршо!..»

— Как ограбили? Дверь взломали?

— Замок отперли. Кажется, ключом.

— Вора поймали?

«Ищите, а не найдете — тем лучше».

— Магазин-то ладно — бедного Манаса убили.

— Манаса?!

Продавец опешил. Сразу же исчезли ночная усталость, действие вина, напряжение. Он в своих расчетах не учел Манаса. «Подлец!..»

Он всем сердцем пожалел сторожа. Чуть было не заплакал, но было не до этого. Он сделал вид, что взволнован только пропажей.

— Вай, мои товары!.. Золото мое!.. А я-то, дурак, думал, что в Кешкенде все честные...

Женщины говорили друг другу: «Бедняжка, как он побледнел! Разорили человека».

— Сколько ты товара получил?

За вопросом прокурора последовал быстрый ответ продавца.

— Пожалуйста, вот фактура.

— Сколько золота сдал?

— Пожалуйста, вот банковские бумаги.

— Сколько золота еще не сдано?

— Ничего не осталось, все украли.

Показал место, где прятал, объяснил, почему там хранил, сообщил, что несколько раз просил выдать ему металлический сейф — не выдали. Пожаловался, что начальник милиции отказался временно принять золото на хранение. Доказал, что он не мог хранить золото в гостинице или положить в карман и уехать с ним в Малишку на крестины.

Была зафиксирована крупная пропажа золота. Проверили остальные товары. Исчезли тюки дорогой материи и другие ценные вещи.

Аршо задержался в деревнях на три дня, потом вернулся с длинным списком подозрительных личностей. Кто в этот день отсутствовал в деревне, кого видели в поздний час по дороге в Кешкенд. Кто в ночь убийства принимал гостей, кто был в гостях. Список вручил участковому следователю, который тут же занялся тайным расследованием.

Аршо был спокоен. Никому и в голову не приходило заподозрить его.

Вдруг на улице лицом к лицу столкнулся с продавцом торгсина. Зло посмотрел на него, тот хотел пройти не поздоровавшись. Это означало: «Мы не знакомы и знать не знаем друг друга». Аршо с подозрением подумал: «Разбойник, даже не здоровается, хочет меня выдать. А может, уже выдал». Он преградил продавцу путь.

 — Бандит! — не удержавшись, тихо проговорил бывший конюх. — Мало того, что стащил золото, еще и все товары из магазина унес.

Продавец ласково и виновато улыбнулся:

— Кто-кто, а ты знаешь, что это правда. Ах, бедный Манас! Интересно, какой сволочи понадобилось его убивать? Дружище, думаю, ключ тебе больше не нужен. Честно говоря, и мне он не нужен. Я сменил замок. До свидания. Да, дорогой мой, мне совсем не хочется садиться в тюрьму. Я думаю, тебе тоже. А о деньгах потом поговорим, — может, поровну, по-братски... Ах, бедный Манас!..

На шестой день продавец явился в кабинет начальника милиции:

— Ну как, напали на след вора?

— Напали, остается тебе доложить.

— Простите, у вас свои заботы, у меня свои. Шестой день магазин закрыт, ни соли нет, ни сахара. А отвечать перед населением должен я.

— Говори, что у тебя на уме.

— Дайте мне провожатого, я съезжу в Ереван за товаром.

— Получи товар в Шаруре.

— Я должен получить в Ереване то, чего нет в Шаруре.

— Чтобы при этом успеть смошенничать?

— Вы со мной разговариваете так, как будто я преступник.

— Я всегда думал, что ты ангел.

— Я буду жаловаться народному комиссару на такое отношение. Из-за бандитизма заведующим складами и продавцам было разрешено перевозить товары под охраной милиции.

— Бандитизм продолжается три месяца, а вы уже три года просите телохранителей.

— Ах, значит, бандитизм длился три месяца? А что, разве укравших Пилосову бадью уже нет в живых? Или нашли человека, который залез к Пилосу? Или узнали, кто убил Манаса? Это не бандиты? По вашему мнению, человек, ограбивший магазин в центре села, не может ограбить в дороге продавца?

Факты были убедительны.

— Ладно, — сердито прервал начальник, — дадим тебе человека.

В разговор вмешался присутствующий при этом инспектор Саркис:

— Мы же все равно должны послать в Ереван отчеты, пусть кто-нибудь поедет с продавцом.

— Пошлем Аршо.

Продавец похолодел. Он прекрасно понимал, что сейчас Аршо ничего не нужно, кроме его крови. Отправиться в путь с Аршо — все равно, что добровольно идти на смерть.

— Э-э-э... может, кого другого пошлете?

Начальник строго взглянул на него:

— А что, это тоже вас касается?

— Аршо новичок, неопытный...

— Ах, неопытный! — усмехнулся начальник. — Это потому, что он строгий человек, потачки вам не даст. Вот он вам и не по душе.

— Товарищ начальник, — снова заговорил инспектор Саркис, — разрешите мне поехать. Я должен кое-что купить в Ереване. Дети мои совсем босые ходят.

Начальник милиции задумался, затем вытащил из кармана деньги и протянул их инспектору:

— Вот возьми и для меня соли и сахару. Если будут спички, тоже прихвати. Одним словом, что попадется.

— Я вам дам и соли и сахару, — с готовностью заявил продавец. — Право, неудобно же, чтобы вы и это в Ереване покупали. Я вам обоим пришлю на дом.

— Свое держи при себе, — резко оборвал начальник милиции. — Я же говорю, что ты мошенник... Если у всех нет, то откуда же у тебя?

— Я покупаю все это на деньги в Ереване, — ответил продавец, — мне ведь тоже нужно. Не все использовал — что осталось, вам предлагаю. Не хотите — ваше дело. Слава богу, магазин проверяли, все в порядке, недостачи нет.

Продавец обычно приезжал в Кешкенд ночью. От Шарура до Кешкенда ехал в фургоне. Он был уверен, что они поедут на санях по обычной дороге, и был удивлен, когда инспектор сказал ему, что придется скакать верхом по дороге из Ахавнадзора в Давалу, так как у него есть небольшое дело и в Ахавнадзоре и в Давалу, всего на пять — десять минут.

— Если тебя это не устраивает, можешь взять другого проводника и ехать в Шарур.

Продавцу невыгодно было терять такого надежного провожатого, каким был инспектор Саркис. Кроме того, не было никакой гарантии, что начальник милиции назло ему не назначит сопровождающим Аршо.

— Я еду с тобой, — согласился он.

— Оденься потеплее, чтоб не простудиться, — посоветовал инспектор.

Рано утром они отправились в дорогу. Инспектор перекинул через седло два мешка: в одном вез маринованное бохи для инспектора милиции в Веди. Тот летом прислал ему большой ящик отборных персиков и винограда. В другом мешке был сыр для проживающего в Ахавнадзоре знакомого учителя из Еревана. В Ереване Саркис часто останавливался у него дома. «Стыдно человеку даже сыр за деньги покупать».

Лошадь продавца была нагружена чемоданами, которые он придерживал, свесив с седла.

Садясь на лошадь, инспектор поглядел на него и заметил:

— Замерзнешь, туфли у тебя красивые, но не теплые, а перчатки как у барышни. Оставь чемодан, чтобы руки были свободны. Станет теплее, отвезешь.

— Ничего, — улыбнулся продавец, — как-нибудь довезу. А других туфель у меня нет. Я не думал, что мне придется путешествовать верхом.

— Подожди, я принесу тебе пару сапог из милиции.

— Не нужно. — Продавец торопился поскорее выехать из Кешкенда. Там был Аршо, который каждую минуту мог попасться навстречу, косо взглянуть на него и, кто знает, начать преследовать его. После убийства Манаса, чтобы сохранить тайну, он не пощадит ни его, ни инспектора.

День был солнечный. В Ахавнадзоре учитель из Еревана угостил их местным вином. Инспектор выпил один стакан, продавец отказался. Лошади отдохнули.

Когда выехали из Ахавнадзора, погода изменилась. Руки у продавца стали мерзнуть. Он подносил к губам то одну, то другую ладонь, дышал на них, согревая пальцы.

— Дай мне чемодан, а руки сунь в карман.

— Нет, спасибо, не хочу стеснять тебя.

Поведение продавца инспектор расценил как робость и, перегнувшись, почти силой отнял у него чемодан.

— И вовсе ты меня не стеснишь. Давай.

Чемодан был довольно тяжелый. Инспектора заинтересовало, что за продукты или товары в его деревне могли пленить ереванца. Есть такие вещи, которыми местные жители гордятся: «У нас есть, а у вас нет». Интерес инспектора не шел дальше этого простодушного любопытства.

— Что везешь домой из Кешкенда?

— Это мое старое платье. Везу, чтобы жена постирала, — поспешно ответил продавец. И, чтобы не оставить места для подозрений, добавил: — И еще немного сахару взял. Дом все-таки, семья...

Темнело. Подъехали к Давалу. Ноги у продавца закоченели. Мороз пронизывал до костей. Зубы стучали. Инспектор пожалел его:

— Возьми мои перчатки.

Тот взял. Немного погодя инспектор предложил растереть ноги снегом.

— Нет, что вы! — с ужасом отказался продавец.

— Послушай, на мне две пары носков. Давай разотрем ноги снегом, а потом я дам тебе одну пару. Перестанешь мерзнуть.

Продавец от носков не отказался, но тереть ноги снегом счел глупостью. Мороз был так силен, что и носки не помогали. Дорога была плохая, лошади часто соскальзывали с узенькой обледеневшей тропинки, проваливались в снег. Как назло, в долине Давалу поднялась метель. Инспектор погнал лошадь вперед, предоставив продавцу следовать за собой. Продавец смотрел на чемодан в руках инспектора и старался ни на шаг не отставать от него. «Кто знает, с какой целью он поехал вперед?»

Когда они въехали в Давалу, продавец уже не в состоянии был даже говорить. Несмотря на это, он решил взять чемодан и расстаться с инспектором. «Постучусь в любую дверь — впустят. Переночую и поеду дальше».

— У меня в Веди тоже есть знакомые, — сказал он инспектору, — дайте чемодан, я пойду к ним.

— Мы ночью поедем дальше. Лучше быть вместе. Мой знакомый — хороший человек. Переночуем у него, — ответил инспектор и пришпорил лошадь.

Продавец вынужден был последовать за этим «твердолобым провинциалом». «Может, это и к лучшему, кто знает? Промокший дождя не боится».

В Давалу местный инспектор милиции оказал своему коллеге из Кешкенда сердечный прием. Вся семья засуетилась. Жена растопила печь, приготовила ужин. Продавцу предложили опустить руки и ноги в холодную воду, чтоб отошли. Он отказался. Выяснил, на какой кровати он будет спать, положил под нее чемодан и лег. Через некоторое время у него поднялась температура. Хозяева забеспокоились.

— Был бы сахар, дали бы ему два-три стаканчика чаю из шиповника, чтоб пропотел, — сказала мать инспектора.

— Сахар есть, — радостно ответил Саркис.

Сразу же поставили чай. Саркис подошел к продавцу:

— Ты, кажется, говорил, что у тебя есть сахар?

Продавец притворился спящим.

— Послушай....

Тот не слышал.

«Вот тебе на!.. Только что глаза были открыты. Неужели у него горячка?»

Он тронул продавца за руку:

— Эй!..

Вдруг продавец приподнялся и сердито сказал:

— Что тебе надо? Дашь ты мне поспать наконец?

Инспектор не ожидал такой грубости. Однако не обиделся, приписав это болезни.

— Чай поставили. Ты, кажется, говорил, что у тебя есть сахар.

— У меня ничего нет, — все так же сердито ответил продавец. — Ничего не хочу, оставьте меня в покое, — и повернулся лицом к стене.

«Если ему не станет лучше, придется завтра здесь оставаться, — подумал инспектор, — а разве у меня есть столько времени?»

Нагнулся, вытащил из-под кровати чемодан, хотел открыть. Но чемодан был заперт. Задвинул его обратно. «Вот дерьмо. Запер свое тряпье. И от кого? От себя же».

Продавца заставили выпить чаю. Накрыли его двумя одеялами. Он пропотел. Старуха принесла чистую, выглаженную рубаху сына и дала инспектору:

— Смените ему рубашку.

Саркис опять подошел к продавцу:

— Встань, поменяй рубаху.

— Не хочу, не хочу, не хочу!.. — истерически завопил продавец.

Это взбесило инспектора.

«Он не болен и не упрям. Здесь что-то другое».

Он насильно сорвал рубашку с продавца и отшвырнул ее в сторону. Продавец попытался нырнуть под одеяло. Инспектор успел заметить под рубашкой белую материю, опоясывающую талию. Кое-где под ней что-то заметно выступало. Несомненно, в материи что-то было спрятано. Саркис сделал вид, что ничего не заметил. Быстро набросил на него рубашку.

— Боже мой, что тут было трудного? Расшумелся. Ну теперь лежи спокойно.

Продавец надел новую рубашку, съежился под одеялом. Его стало лихорадить. Никто не понимал причины озноба, кроме инспектора Саркиса. Он взглядом вызвал хозяина из комнаты и что-то шепнул ему на ухо. Хозяин вышел. Инспектор вернулся в комнату и сел рядом с больным. Через полчаса хозяин пришел в сопровождении двух милиционеров.

Из Давалу продавца повезли обратно в Кешкенд. Начальник милиции был ошеломлен, когда из чемодана на стол стали выкладывать дорогие ткани, а рядом с ними высыпали звенящее золото. Он долго смотрел на продавца изучающим взглядом, затем печально сказал дежурному:

— Этого «честного» человека поместите в приличествующую ему камеру.

«Я пропал, — думал Аршо, видя все это, — продаст, сволочь, как пить дать продаст...»

А сам он, Аршо, молчал бы, если бы они поменялись местами?..

У него заболела голова. Ему разрешили идти домой. Дома рухнул на стул и стал думать: «Что делать?»

Как ни прикидывал, выход был один.

Запертый в камере продавец бил себя по голове: «Идиот, для чего я выдумал, что у меня есть сахар? Зачем мне нужна была эта ложь? Надо было и золото положить в чемодан. Давали рубашку, нужно было с благодарностью взять и тихо под одеялом переодеться; кто бы стал меня обыскивать? Идиот!»

Он собирался уехать в Ереван, поступить на новую работу — и прощай Кешкенд. А что получилось?..

«Идиот». Он искал выхода и, сколько ни думал, надежда была одна — Аршо.

Ночь. Аршо — дежурный. Продавец — заключенный. Аршо попросил начальника разрешить ему съездить на два дня в деревню, навестить «больную» жену. Для этого пришлось перенести день дежурства.

Дежурный сержант, который в этот день был старшим, дремал у печки. Аршо беспокойно ходил взад-вперед, посматривая на часы. Сержант предложил второму дежурному сыграть в нарды.

— Займемся, чтоб не заснуть.

Они начали бросать кости.

— Четыре — пять...

«Черт бы вас побрал!» — злился Аршо.

Он искал повода поговорить с продавцом. Надо пообещать тому все, даже свободу, надо предотвратить предательство, покуда он, Аршо, не выработает более определенного плана действий.

Начальник милиции уехал в Ахавнадзор. Сейчас уже поздно, он сегодня не вернется. Инспектор недавно ушел, уже, наверное, спит. Манаса похоронили.

«Бедный Манас...»

— Завтра я еду в Ереван, — неожиданно сказал сержант, — повезу этого разбойника из торгсина. Начальник не подумал, как можно ночью назначать человека дежурным, а утром отправлять его в дорогу.

— Наверное, другого пошлет, — вмешался милиционер.

— Нет, я поеду, — повторил сержант. — В Ереване у меня дела. В кои-то веки подвернулся случай, я его не упущу.

Поздно ночью раздался звонок.

На чьей-то свадьбе началась драка. Родственники жениха пытались поцеловать сестру невесты. Возлюбленный сестры невесты сгоряча пырнул кого-то ножом. Сержант обругал и невесту и ее сестру. Приказал милиционеру ехать на место происшествия.

Через некоторое время произошел другой случай: отцу сержанта стало плохо. Надо было срочно вызвать врача. Дежурный попросил Аршо не отлучаться из милиции и поспешил домой.

Теперь в милиции остались лишь Аршо, Еранос и продавец торгсина.

— Эй, слышишь меня?

Продавец увидел, как окошко в двери камеры открылось. Это был Аршо.

— Слышу.

— Завтра тебя повезут в Ереван.

— Знаю.

— Хочешь, я тебя выкраду?

Аршо открыл дверь. Продавец почуял близость свободы.

— Золото дам. У меня кое-что припрятано.

Продавец соврал. «Только бы выйти из этой проклятой дыры. А там — что мне Аршо, что Кешкенд? Спасение за границей».

Не успел он сделать и шагу, как был оглушен ударом по голове. Аршо вытащил спрятанную под пиджаком веревку, затянул петлю на шее продавца. «Покончил с собой. Ну и черт с ним. Откуда мне знать, кто дал ему веревку? Надо подвесить к потолку».

Аршо увидел бревно, поддерживающее крышу. Вытянулся, чтоб привязать к нему веревку, но не достал. Принес стул. Труп взвалил на спину и стал на стул. Не успел он привязать веревку, как стул перевернулся и Аршо вместе с трупом покатился на пол. Он с руганью поднялся, бросил петлю, затем поднял продавца, хотел снова привязать веревку, но вдруг услышал голоса. Начальник милиции вместе с охранником вернулся из Ахавнадзора. Пришел узнать, нет ли происшествий, чтобы потом идти домой.

— Что это такое? Дверь открыта, дежурного нет.

— Эгей, кто там? — в ужасе прокричал Аршо. — Помогите!..

Начальник милиции и охранник вбежали в камеру.

— Что тут происходит?

— Негодяй повесился... я еле снял его. Думаю, уже подох.

Зажгли спичку. На земле лежал бездыханный продавец с петлей на шее. Над ним разведя руки стоял испуганный Аршо.

Судебно-медицинская экспертиза без труда установила, что смерть наступила до удушения. Одним словом, покойник «повесился» уже после смерти. Данные под строжайшим секретом представили начальнику.

Аршо, якобы напуганный происшествием, лежал дома больной. Группа милиционеров окружила ночью его квартиру. Взломали дверь. Нашли Аршо съежившимся в углу кровати. Когда к нему подошли, он заплакал:

— Это не я сделал, я ничего не знаю...

Его поместили в ту же камеру.

Инспектор Саркис сразу же снял у него отпечатки пальцев.

— Вот кто ударил шахбазовского Григора...

Обыскали дом. Нашли туфли, которые оставили на снегу такой же след, какой был сфотографирован у магазина в ночь убийства Манаса.

Аршо со связанными руками повезли в Ереван.

Когда расследование было закончено, состоялся суд, Аршо приговорили к высшей мере наказания.

На рассвете открылась дверь камеры. Аршо забился в угол, сжался в комок.

— А-а-а!.. Убивают!.. А-а-а!..

Утром прокурору республики сообщили, что приговор приведен в исполнение.

Начальник милиции Сагат медленно поднялся по лестнице, вошел в приемную народного комиссара и попросил принять его.

— Прошу вас, — немного погодя сказал секретарь, открыв узкую, обитую кожей дверь.

Увидев Сагата, народный комиссар пошел ему навстречу:

— Дорогой мой, что это у вас делается? Садитесь, пожалуйста. Хуже всего то, что подлец носил форму милиционера. Безобразие! Не понимаю, как он сумел втереться в доверие?

Сагат не слушал его. Он расстегнул пояс и положил на стол комиссара свой пистолет в кобуре, потом сорвал знаки отличия и бросил их рядом с пистолетом.

— Разрешите идти, товарищ народный комиссар?

— Не разрешаю. Объясните, что все это значит?

— Товарищ народный комиссар, я человек, у которого нет никакого другого богатства, кроме этого изуродованного подбородка. Я...

— Не надо. Я вас давно знаю. Мне известно, что о вас даже песни слагают. Вряд ли найдется человек, который усомнится в вашей преданности.

— Если найдется такая сволочь, я шкуру с нее спущу. Но... — глаза Сагата наполнились слезами, — я думал, все преданы нашему делу. В дни революции я был уверен, что коммунизм уже не за горами. Достаточно только прогнать буржуазное правительство, очистить страну от паразитов — и коммунизм постучится в нашу дверь. Бандитизм разубедил меня. Потом... потом я поверил, что, покончив с врагами коллективизации, мы завершили ликвидацию пережитков прошлого. Но... не видел нашего настоящего врага.

— А кто этот враг?

— Золото, товарищ народный комиссар. Оно принесет нам еще много испытаний. Я солдат, привык сражаться лицом к лицу с врагом, но против золота я бессилен. Не могу, товарищ народный комиссар. Оно изнутри грызет души людей... брата, отца, друга... Ты и не подозреваешь, а человек, оказывается, твой враг.

— Вы правы, — задумчиво ответил комиссар, — но как вы думаете, что получится, если все честные люди будут считать борьбу с золотой заразой выше своих сил? Нет, дорогой друг, революция не закончена. Революция продолжается. Мы должны осуществить самое трудное. Возьмите ваше оружие и знаки отличия. Я отправляю вас на два года в специальную школу милиции. Кто может заменить вас до вашего возвращения?

— Инспектор Саркис. Пусть он продолжает поиски похищенного клада.

Народный комиссар протянул руку Сагату:

— Желаю успеха...

Ераноса освободили, он вернулся домой, молча сел и после длительного раздумья спросил жену:

— Это правда, что Григора убили?

— Вот тебе на! А за что же тебя арестовали?

— Откуда я знаю? Говорили, говорили, да я ничего не понял.

В груди у Назлу приятно заныло. Что-то кольнуло и прошло.

«Ой, то же самое было во время Вираба».

Словно у нее на талии завязали пояс и этот пояс день ото дня затягивался все туже.

Она поняла, что беременна.

«Господи ты боже мой, Пилос же совсем недавно вышел из тюрьмы... Это не от Пилоса».

Потом подумала: «Как мне избавиться от этой напасти?»

— Мама больна, схожу проведаю ее и вернусь, — сказала она Пилосу.

— Иди.

Пилос и Вираб проводили ее до реки. Расставшись с ними, Назлу заплакала. Придя к матери, она по секрету рассказала ей о случившемся.

— Избавься от него, дочка. Пусть у такой змеи не будет наследников. Не обманывай мужа.

Назлу плакала, плакала...

Прошла неделя. Назлу не возвращалась. Прошла вторая. «Наверное, теще совсем плохо, — подумал Пилос. — Пойду проведаю, а то неудобно».

Взял Вираба за руку и пошел в Агаракадзор, к тестю. Теща была здорова. Назлу лежала. Увидев Вираба, обняла, прижала к груди, заплакала. Подозвала Пилоса, обняла.

— Назлу-джан, что с тобой?

— Знобило ее, — сказала мать, — мыли мы шерсть, будь она неладна. Назлу вспотела и простудилась.

— Ничего, все уже прошло, — сказала бабка.

Цирюльника не было, а то и он придумал бы что-нибудь. За два пуда зерна он обещал забыть все, что здесь произошло.

Пилос рассердился на тещу:

— Старая, нашла время, зимой стирать шерсть! Верно говорят: взял девушку — не пускай ее больше в отцовский дом.

— Говори, Пилос-джан, говори, тебе легче станет.

Назлу не сказала ни слова. Погладила Пилоса по волосам, смотрела, как будто впервые увидела его, впервые поняла, что он принадлежит ей... Добрый... Любит ее... Единственный в мире. Из глаз выкатились две слезинки. И все страдания и боль выкатились вместе с этими двумя капельками... Ей стало легче. Вытерла глаза.

— Назлу-джан, ну скажи хоть слово... Как ты?

Назлу не посчиталась с присутствием бабки и матери. Она их не видела. Притянула Пилоса к себе и шепнула на ухо:

— Как хорошо, что ты пришел... Завтра пойдем домой.

Бабка подмигнула матери:

— Выйдем, пусть говорят...

— Слава тебе господи...

Приехал новый продавец торгсина.

Дядюшка Согомон привез его на санях, нагруженных всяким товаром.

Кешкендцы сразу же обступили магазин.

Продавец был средних лет. Приехал и поздравил:

— Люди, золото подорожало, это вам на пользу.

Народ, наученный горьким опытом, с подозрением принял нового продавца.

Начальник милиции Саркис вызвал продавца в свой кабинет, закрыл дверь.

— Садись.

Тот сел.

— Откуда ты?

— Из Еревана.

— А зачем приехал в Кешкенд?

— Меня, как разбирающегося в золоте товарища, командировали сюда.

— А где ты научился разбираться в золоте?

— Отец мой был золотых дел мастер.

— Ты из богатой семьи?

— Нет, из бедной. Когда установилась советская власть, у нас уже ничего не было.

— Спрятали?

— Нет, что вы, просто не было.

— Вот что я тебе скажу, разбирающийся в золоте товарищ. Будешь жить в гостинице или снимешь квартиру. Это уже твое дело. Ночевать в магазине запрещается. Каждый день, закончив торговлю, будешь сдавать золото в Государственный банк. При этом будет присутствовать наш представитель. Без моего ведома чтоб ни кусочка золота в Ереван не отправлял. Понял?

— Понял, товарищ начальник.

— Больше никто об этом не должен знать, иначе берегись.

— Хорошо, товарищ начальник.

— Ну, иди.

— До свидания, товарищ начальник.

Не успел он проводить продавца торгсина, как позвонил прокурор:

— В горах, недалеко от границы, охотники нашли труп.

Саркис опешил:

— Вот тебе на... никак не покончим с трупами.

Группа уехала на место происшествия.

От трупа остался один скелет. Единственное, что уцелело, — это медная пряжка ремня и кучка золота, небрежно рассыпанная возле скелета. Не было сомнения в том, что человек этот пытался перейти границу, но встреча с барсом помешала ему.

Один из милиционеров внимательно посмотрел на пряжку и удивленно воскликнул:

— Это ремень Серопа!..

Хачануш и свекровь тоже узнали ремень Серопа. Дом огласился плачем. Больная и исхудавшая Хачануш только теперь поняла, что любила мужа.

Пилос сразу опознал содержимое бадьи:

— Это то золото, что я нашел... Как же это?.. — И он заплакал. Подтвердил, что это только половина. Его попросили идти домой и никому ничего не говорить.

Начальник милиции Саркис зачастил в дом Серопа, и приходил все больше вечером. Он долго расспрашивал о Серопе: «С кем он был связан? Кто приходил к вам в дом? Почему он хотел уйти из дому? Откуда у него золото?» Скорбь переполняла душу Хачануш. Ей захотелось сказать всю правду. «И с себя грех сниму, и с несчастного Пилоса. Будь что будет».

Она все рассказала. Только скрыла, что в краже принимала участие и невестка Шахбаза. «У нее и так немало горя, зачем еще добавлять».

Весна, любушка моя, пришла наконец!.. Стать бы цветком, пчелой в объятиях твоих.

Горный ветерок! Стать бы твоей мелодией и улететь на твоих крыльях. Пронести свои слова через горы, чтобы они пропахли горами. Красками гор окрасить слова, чтобы заиграли радугой...

На улице играли мальчики. Девочки босиком побежали во двор. На них были синие платьица и красные шапочки. У девочек были туфли, но они спрятали их, чтобы надеть на Первое мая. Две босые девочки стояли прижавшись друг к другу. Третья, без шапочки, с рассыпавшимися по плечам волосами, хлопала в ладоши и пела:

— Бум!.. бум!.. бум!.. Набежала тучка, принесла с собой гром.

Девочки бросились по домам. Мальчики, оставив игру, побежали к стене и прижались к ней спиной. Казалось, весь ветхий Кешкенд закачался.

— Моя спина крепче камня, моя спина крепче камня...

Небо разорвалось. По улицам словно ветер пронесся. Это были куры. С шумом и кудахтаньем, хлопая крыльями, они неслись к дому.

Полил дождь.

По дороге в Кешкенд двигался фургон.

— Но-о, но-о... поторапливайся!

Кузов фургона был устлан соломой. На ней лежал Григор Шахбазанц. Жена сидела рядом. Как только пошел дождь, она сняла платок и накрыла лицо мужа.

— Григор-джан, как бы ты не промок.

— Убери, я хочу смотреть.

— Головная боль прошла?

— Головная боль — это ничего, вот глаза... глаза... не разберу, какого цвета твой платок.

— Это пройдет, Григор-джан. Помнишь, доктор сказал: будешь хорошо питаться — пройдет.

— Но-о!..

Мальчишки спрятались от дождя на шахбазовском сеновале. Улеглись на сене, стали рассказывать сказки. Одному из них это наскучило, и он зарылся в стог.

— Где я?..

Его схватили за ногу и вытащили из сена. Он вытянул с собой ведро, до половины наполненное застывшим клеем.

Шахбазовский мальчик рассердился и отнял ведро:

— Не трогай, это наше! Наверное, отец здесь спрятал.

Ведро отставили в сторону.

Др-р-р-р...

Подъехал фургон.

 — Шахбазанц Григор приехал!

Собралась вся деревня.

— Слава тебе господи, человек живой вернулся.

У дверей торгсина стояли дети. Посетителей не было.

Продавец сидел у магазина. Дети окружили его.

— Сказать тебе скороговорку?

— Скажи.

— Сахару дашь?

— Дам.

— Покажи сахар — скажу.

Продавец зашел в магазин за кусочком сахара. Проходя мимо бочки с керосином, вспомнил, ведро прохудилось. Он ручным насосом выкачивал керосин из бочки в ведро и уже из ведра разливал покупателям.

Взял кусочек сахару, вернулся.

— Ну, говори.

— На дворе трава, на траве дрова.

Продавцу стало скучно.

— Возьми сахар и иди.

— Хочешь, я тебе песню спою?

— На что мне песня? Вот если кто принесет мне старое ведро, тому я дам десять конфет.

Детям не по душе торговля. Они разошлись по домам. Один из мальчиков вспомнил о шахбазовском ведре. «Десять конфет».

Засунув руки в карманы, он ходил вокруг шахбазовского сеновала. Никого не было. Поднялся на крышу и через дымовое отверстие спрыгнул на сено. Схватил ведро и, запыхавшись, прибежал в магазин. Никто не обратил на него внимания.

Увидев клей, продавец недовольно сказал:

— Кто станет это отмывать? — Достал из ящика две конфеты: — На, а ведро выбрось в реку.

Мальчик взял конфеты, оставил ведро и убежал. Целый день ведро стояло возле бочки с керосином. Продавец мысленно обругал мальчика и сказал сторожу:

— Выбрось это грязное ведро.

Сторож взял ведро и вышел на улицу. Прошел немного, увидел играющих детей и подозвал одного:

— Выбрось куда-нибудь.

Ребенок взял ведро и побежал. Увидел яму, полную дождевой воды. Швырнул туда ведро и бегом возвратился продолжать игру.

— Го-го!..

Строится здание новой гостиницы. Прораб приказал:

— Уберите строительный мусор, очистите территорию!

Возчик везет мусор. Пилос с лопатой на плече идет за ним.

— Го-го...

Тележка остановилась на краю ямы.

— Давай, Пилос, засыплем яму, выровняем дорогу.

Пилос влез на телегу, чтобы высыпать мусор, но вдруг заметил, в яме ведро. Спустился посмотреть.

«Может, не дырявое, в доме пригодится».

Взял и начал осматривать. Возчик крикнул:

— Слушай, брось ты это грязное ведро. Ты же не Еранос: что ни увидит, все к себе тащит.

Пилос бросил ведро, снова влез на телегу, высыпал мусор в яму, сошел, разровнял дорогу.

— Го-го...

Телега поехала обратно.

Невестка Шахбаза искала, искала ведро, не нашла.

Побежала к Хачануш.

— Пропало!

— Не беспокойся, я у тебя не потребую доли.

Та заплакала. Хачануш все равно не поверила. Невестка Шахбаза поклялась всеми святыми. Пришла домой, избила сына.

— Скажи, на сеновал лазил?.. Ведро видел?..

Он рассказал все как было.

Невестка Шахбаза решила, что кто-нибудь из детей нашел золото и взял ведро. Стала бить себя по коленям:

— Ох, кому-то еще принесет оно несчастье?..