Село наше находилось далеко от центральной магистрали. Дома, казалось, карабкались в гору: верхние на самом краю косогора, нижние — внизу, в ущелье. В середине апреля здесь цвели вишни, а на косогоре все еще искрились белые звездочки снега. В дождливые дни вода ручьями сбегала во дворы, размывала прилипшие к склону кровли, заливала дома. И каждое лето сельчане с недовольным ворчанием латали свои кровли. В селе поговаривали, что нас будут переселять, землю отведут под пастбища, однако перемен пока не предвиделось. Село жило старыми, однообразными буднями.

Мой отец, смуглый, крепко сбитый мужчина лет за сорок, с детства пас телят, потом взялся за колхозное стадо коров. Он копил деньги, чтобы построить для меня новый дом наподобие того, который возвел Бородатый Смбат, наш колхозный счетовод. Это был один на все село двухэтажный дом с садом и бассейном. Часто можно было видеть там уважаемых гостей из райцентра. Бородатый Смбат надменно говорил, что он решает важные для всех вопросы. Отец мой недовольно бурчал: «Дом-то на наши деньги построил, негодяй». Зато моя мать не больно задумывалась над тем, кто в каком доме живет. Ее занимало одно: услать меня подальше от «вековых хлевов». Она хотела, чтобы ее единственный сын устроился в Ереване и взял их к себе.

Неожиданно в наших краях появился новый учитель — лет за тридцать, в бежевом костюме, большеглазый, с густыми темно-русыми волосами. Он приехал, чтобы сделать наше село живой частицей мира, бесчисленными невидимыми нитями связать его со вселенной. И уроки географии у нас в школе стали оживленней.

— Итак, ребята, все вы, наверное, знаете, что одна зажженная на всю ночь электрическая лампочка съедает два кубометра севанской воды. А ведь лампочка горит зря.

Я мысленно прикинул, сколько электрических лампочек зажигается по всей Армении, и воды озера Севана представились мне неиссякаемыми водами океана.

— Папаян, подойди, пожалуйста, к карте.

Я подошел. Он очертил указкой белые полярные просторы:

— Что это, по-твоему?

— Ледяные поля.

— Так вот тебе задание. Построй-ка здесь поселок на тысячу жителей. У них должны быть теплые и светлые жилища, парники и, что самое главное, — работа.

Я в растерянности посмотрел на карту. Недолго поразмыслив, я решил с помощью ледоколов проложить путь и на судах доставить стройматериалы. Учитель поправил меня:

— Вот видишь? Только собираешься вступить в жизнь, и уже подавай вам все на тарелочке. Каждый из вас должен быть готовым к организации производства, а для этого в первую очередь необходимо обрести яркое воображение. Итак, в нашем распоряжении палатки, трубы, генераторы и знания. Что нужно для постройки дома? Камень? А мы берем лед. Лед надо резать? Мы -не режем, мы берем воду, которая моментально замерзает в полярных условиях. Нужна оболовка? Расходуем несколько палаток. Где достать воду? Из океана. Прогрызаем лед с помощью прогревателя, привязанного к проводу. Вода в трубах замерзает? Как быть? Ведь не иссякла же наша фантазия... В льдинах методом протаивания бурим туннели, строим ледяные дворцы. Ну же! Каждый из вас пусть самостоятельно построит сказочный город. Но с оговоркой. Там будете жить вы с вашими каждодневными заботами. И помните, ребята, ведь то, что у нас сегодня, вся наша действительность, тоже было когда-то сказкой.

Он так легко переносил нас в мир своего воображения, что мы, обыкновенные сельские ребята, и не догадывались, с каким увлечением и как глубоко усвоили заданный урок. И этот урок становился той ступенькой знаний, по которой мы обретали фантазию. Мы мысленно достигали самых отдаленных уголков нашей Родины: на Севере строили города из льда, в болотах Сибири — судоходные каналы, в пустынях устанавливали электростанции, работающие на ветру. Колхозные поля вспахивались электрическими плугами. С посевных площадей в тысячи гектаров пневмонасосы гнали пшеницу по трубам на десятки километров, сушили, просеивали, доставляли на элеватор. Уже с ученической парты мы учились смело смотреть в будущее. В построенных нами поселках люди дышали чистым, без дыма и копоти моторов, воздухом. Солнце, ветер, вода снабжали нас неиссякаемой энергией.

В такие минуты глаза нашего учителя загорались, в них светилась таинственная сила, которая делала его особенным и внушающим почтение. Мысль его летела с такой быстротой, словно все тайны космоса, мироздания он держал при себе и мог преподнести в любой миг.

— Папаян, подойди к карте Армении. — Я подхожу. — Покажи озеро Севан. Так. Молодец. А теперь выйди к реке Арпе по прямой. Что ты встретил по дороге?

— Горы.

— Есть проект: по трубопроводу перекачать в Севан воды реки Арпы. Возможно ли это?

Я смотрю на карту. На территории Кечута Арпа выше уровня моря на 2000 метров. Самая высокая точка Варденисского хребта — 3200 метров.

— Нет, невозможно.

— Предложенный проект состоит в следующем: построить на реке Арпе электростанцию и с помощью мощных насосных установок перекачивать воду в Севан. Это обойдется республике чрезвычайно дорого. Помоги проектировщикам создать более доступный вариант.

На помощь мне приходят ребята:

— Папаян, установи ветряную станцию. Это стоит дешевле.

— Пожалуй, так. Но есть еще более смелый вариант. Прокладка туннеля. Вот что предлагают гидростроители. На территории Советского Союза осуществить строительство самого длинного туннеля в мире. Это дело чести. Да, друзья мои, завтра восходит новая заря армянского туннелестроения... Стройка Арпа — Севан принадлежит не только гидростроительству. Сооружение туннелей с еще бо́льшим размахом должно быть продолжено в градостроительстве и дорогостроительстве. На сотни километров сократятся пути. Опасные повороты будут отправлены в тартарары. В городе девушка, сидящая перед открытым окном, станет дышать свежим воздухом, насыщенным кислородом. Двадцатый век подверг испытанию атмосферу, землю, воду, но поставил начало всемогущему Новому. Завтра строители уже будут здесь. Я должен выйти им навстречу.

Я представил себе эту зарю по-своему. Тысячи людей в солнечных лучах бьют молотами по скалам, и скалы звенят как каменные колокола. Весь мир переполнен неумолкаемым каменным перезвоном.

Одержимый безудержным желанием ехать вместе с ним, я попросил об этом товарища Арамяна. Он с радостью согласился.

— И меня возьмите, — попросился Артак Кароян.

За день до того я его отлупил, чтобы он не катался больше на нашем осле. Я не хотел, чтобы он ехал с нами, однако прекословить Арамяну не посмел. Тот согласился.

— Только имейте в виду: возможно, нам придется прошагать пешком километров десять — пятнадцать.

— Папаян, а может, на вашем осле поедем?

Я хмуро глянул на Артака. Арамян забарабанил указкой по столу:

— Кончайте пререкания.

Стояло раннее утро. Село было погружено в предрассветную дымку. Кое-где отворялись ставни в окнах и обозначались желтые квадраты электрического света. С трудом преодолев утопающую в грязи дорогу через поле, мы выбрались на шоссе. И, садясь в попутную машину, счищали с обуви и подолов пальто прилипшую грязь.

Проехав немного, мы увидели впереди себя, в стороне от дома, грузовик с прицепом, на прицепе — домик. Человек шесть-семь, сгрудившись вокруг дорожного складного стола, завтракали. Завидев их, Арамян просветлел:

— Вот они-то и нужны нам. Стой!

Мы вышли из машины. С весенней оттепелью воды прибыло. Там разлилась прудом, тут рассекалась и уходила в землю талая вода. В расщелинах между камней и на небольших холмах появились травинки. Я знаю, где-то очень далеко выглянули подснежники, раскроются скоро кувшинки. А птичий гомон, хотя не видно ни одной птахи! Говорят, аисты спешат сюда из дальних стран — испить талой водицы. Может, оно так и есть.

Люди, обступив дорожный столик, едят лаваш, колбасу и сыр. Кто-то принес ведро воды, поставил рядом. Моя мама всегда предупреждала: «Не пей талой водицы, сынок, захвораешь». А аисты не болеют.

Лица людей у стола кажутся мне знакомыми. Это удивительно. Каждый из них словно что-то взял от моего отца. У одного на руках заскорузлая кожа, другой ест с аппетитом, споро, у третьего из-под ушанки выбился чуб, ниспадает на лоб, будто облепленный мошкарой. На одежде пятна грязи и масла, все обуты в грубые сапоги. Нетрудно понять, что люди привыкли работать под открытым небом.

Ничуть не похоже, чтобы эта горсточка людей несла на своих плечах «новую зарю» армянского туннелестроения. Арамян уверенным шагом делового человека подошел к нам. С того самого момента, когда остановилась наша машина, люди, повернувшись, смотрели на нас. От группы отделился мужчина лет сорока, сдвинул очки и, сунув руки в карманы, пошел нам навстречу. Из-под поношенного черного полупальто выглядывали синий пиджак и шерстяной свитер с высоким воротом. Голова была непокрыта. Арамян, улыбаясь ему как старому знакомому, подал руку и представился. Мужчина не спеша вытащил руку из кармана и, изучающе глядя на пришельца, произнес:

— Багратян.

— А это мои ученики. Приехали вас встречать.

— Рад... Очень рад. — Багратян взглянул на Артака, подмигнул ему, потом хлопнул меня по спине: — Вот мужчина что надо! Ты только на его плечи посмотри. И откуда такой?

— Вам повезло, что ни разу не садились на их осла, — успел ввернуть Артак.

— Лупит? И поделом! Никак от рода былинного богатыря Давида Сасунского начало ведет...

— Так оно и есть — Давид!

К месту, где мы стояли подъехали три самосвала, груженные мешками с цементом, и остановились чуть в стороне от домика на прицепе. Затем подошел один самосвал с досками. Водители вышли из машины, подали друг другу руки, подошли к столу.

Багратян вновь обернулся к нам:

— Не хотите закусить?

— Спасибо, мы завтракали, — ответил Арамян и спросил: — Скажите, пожалуйста, когда начнется проходка туннеля?

— По первому забою — скоро. А мы еще должны проложить дорогу к третьей шахте. Она будет проходить через ваше село. Было бы у меня человек пятьдесят таких, как вы, ребята, вот бы жару дали, а?

Он направился к рабочим, собравшимся у стола:

— Ну что, двинемся? Поздно уже, ребята.

Рабочие быстро убрали со стола. Водители поспешили к машинам. Багратян пригласил нас в домик на прицепе.

Там одновременно могли ночевать человек семь. Но в тот день вместо кроватей он был нагружен лопатами и кирками. Здесь были также ручные тележки на колесах, приспособленные для перевозки камня и цементной смеси. В углу стояла печь. Прямо к полу были прикреплены скамьи. Вскоре подошли рабочие и сам Арменак Багратян. Арамян, примостившись рядом со мной, прошептал мне на ухо:

— Мы первые обитатели этого домика. Ты этого никогда не забудешь.

Сидя в просторном, грубо сколоченном домике, я представлял, что мы герои художественного фильма. Каждый знает свое дело назубок, и лишь я не могу взять в толк, как можно начать громадную современную стройку с допотопными лопатой и киркой. Я не знал еще, что они едут выполнять самые простые земляные работы. Начальник дорожного строительства Арменак Багратян не намеревался терять время. А на ереванских железнодорожных станциях шла разгрузка оборудования и машин, высланных на строительство.

Напротив нашего древнего селения, возле широкой площадки машина неожиданно остановилась. Заинтересованные, мы вышли из домика. Мои односельчане загородили путь машине. От толпы отделился самый почтенный старец села Саак-бидза, который пятьдесят лет был пастухом. Рядом с ним появился мой отец с подносом в руках. Саак-бидза взял из рук отца поднос и протянул Багратяну:

— Мы принесли вам благословение наших односельчан от мала до велика. Примите хлеб-соль нашу, сынок.

Оказалось, Багратян из тех, кто может расчувствоваться.

— Этот почет я отношу всем организаторам Арпа-Севанского строительства, — с волнением сказал он. Приняв поднос от Саак-бидзы, он отдал его снова моему отцу и обнял старика.

Наши сельчане словно этого и ждали. Взяли рабочих в кольцо. Мне и Артаку тоже перепало объятий и поцелуев.

— Добро пожаловать!

— Добро пожаловать! — слышалось со всех сторон.

— Неужели можно было на такое торжество смотреть издали? — прошептал мне на ухо Арамян. Видишь, все рассветы начинаются от радости рабочего человека. Вот это всенародное ликование, Давид!

Из нашего села была видна площадка, на которой строился рабочий поселок. Ее отделяло от нас глубокое ущелье с садами. В поселок из села можно было попасть по крутой извилистой тропе.

За несколько дней число привозных домиков увеличилось, затем поднялось здание первого двухэтажного общежития. Чуть поодаль от него началось строительство трех новых домов. Многие из нашего села работали на строительстве.

— Крепко стройте, красиво! — воодушевляли они друг друга. — После завершения строительства Арпа — Севан эти дома подарят нашему колхозу.

Отец посматривал в сторону рабочего поселка, заходил в дом, выходил и, потупившись, отдавался своим мыслям. Наконец позвал мать:

— Что скажешь, а, не продать ли нам осла? Будущим летом и за полцены не сбудешь.

— Тебе виднее, — ответила она и занялась своим делом.

Отец задумчиво шагал по двору. Видать, не отказывался от мысли расстаться с ослом. На следующий день он проснулся раньше обычного, пошел в хлев. Взял щетку и долго приглаживал ослика. Потом умылся, молча позавтракал и бросил мне:

— Вставай, пойдем осла продавать.

Тропа круто спускалась в ущелье. Отец шел впереди, выбирая проход поудобнее. Здесь на каждом шагу грозила опасность скатиться в ущелье. По извилистой тропе мы вышли на широкое ровное место.

Я стыдился того, что мы пустились в путь с ослом. Это было подобно тому, как если бы кто-то вышел на улицу одетый в лохмотья. Я не преминул сказать об этом отцу. Он косо глянул в мою сторону и с издевкой произнес:

— Сегодня с ослом в путь идти стыдно. Завтра с отцом-пастухом по улицам Еревана ходить будет совестно. А! Чу! — ударил он прутом животное. — А то как же, стыдно ведь...

Эти горькие слова заставили меня замолчать. В полдень мы достигли соседней деревни. Отец привязал осла веревкой к дереву. Детей послал по домам сообщить, что привели, мол, продавать. Сели мы друг подле друга на камнях в ожидании покупателя. Осел шевелил ушами и хлопал хвостом по бокам, отгоняя мух. Отец задумчиво курил. Я смотрел на видневшуюся вдали нашу деревню. Дома так тесно жались друг к другу, что казалось — нечего и думать, чтобы растить сады и возделывать огороды. На плоских кровлях и во дворах громоздились стога сена и кизяка. От некоторых домов шел дым, тонкой струйкой голубого тумана тянулся вверх, к вершине горы.

Мимо нас проходил черномазый мальчуган. Ему взбрело в голову поиздеваться над нами:

— Дяденька, этот осел у вас один или дома еще есть?

Отец нагнулся за камешком, мальчуган дал деру.

Спустя некоторое время появились покупатели. Отец усердно перечислял достоинства нашего осла, всячески стараясь поднять цену. Наконец один из покупателей не выдержал:

— Скоро скажешь — твой осел портной, каменотес, пилот. Все одно — осел же. Ты цену назови, за сколько отдашь?

Отец назвал солидную сумму. Покупателей как ветром сдуло. Только один упорно уговаривал поменять осла на мотоцикл. Отец ни за что не соглашался, и тот тоже отошел с ворчанием:

— Подумаешь, больно нужно! Завтра начнут строительство Арпа — Севан, ты мне денег дашь, чтоб я твоего осла потерял...

Мы решили вернуться в деревню до захода солнца. Отец был в радостном настроении. Он даже стал петь. Видать, радовался, что осла не удалось продать.

Мы подходили к рабочему поселку. Несколько ребят играли в волейбол. Завидев нас, некоторые оставили игру и подошли. В группе любопытных я заметил миловидную девушку, должно быть мою ровесницу. Одета она была в джинсы и желтую рубашку.

— Что это за осел, дядя? Куда ведете? — спросил один из ребят.

— Наш осел, ведем в наш дом, — с напускной сердитостью отвечал отец.

К счастью, ребята были настроены миролюбиво. Кое-кто из них вежливо поздоровался.

— Даже в фильмах я не видела такого красивого осла, — восторженно сказала девушка и тут же застенчиво добавила: — Я всегда мечтала хоть раз прокатиться верхом на осле. Но ни разу не представлялось случая.

Отец мой медлил с ответом. Он заметил пакеты с цементом. Прошептал: «Богато живете». Потом улыбнулся девушке:

— Не надо просить, дочка. Садись, раз сердцу хочется.

Девушка, довольная, подошла к ослу, несмело погладила. Ребята стали уговаривать, чтобы не упускала случая, таких красивых осликов хозяева не часто предоставляют чужому седоку. Девушка поинтересовалась, не брыкается ли он. Я сказал, что наш осел смирный, и помог ей взобраться.

Почувствовав на себе чужого, осел дернулся и побежал в сторону деревни. Ребята схватились за животы, покатывались со смеху, пока девушка не исчезла из виду. Сколько у меня было сил в ногах, я побежал вдогонку. По каменистой крутой тропинке осел спускался в ущелье.

Девушка не могла остановить его, в страхе кричала. Я наискосок перерезал им путь, кое-как придержал осла. Девушка с готовностью приняла мою помощь. Я снял ее с осла и опустил на землю. Почувствовав себя неловко, она залилась краской.

— Меня зовут Давид, — заговорил я первый, чтобы вывести ее из неловкого положения. — В этом году я перейду в десятый класс.

— А меня Сона́, — девушка протянула руку. — Я тоже перейду в десятый. Я приехала в гости к папе. Он начальник дорожного строительства.

— А! Арменак Багратян! Я его знаю. Что говорит твои папа — скоро закончат строительство дороги?

— Нет, пока село переселять будут. Дорога проляжет через ваше село до самой трассы Арпа — Севан.

Я не знал, грустить мне или радоваться. Смешанные чувства охватили меня. Сона стала объяснять, какие преимущества будет иметь новое село. Но я ее уже не слушал. Ребята с шумом и гамом появились на краю площадки. Вслед за ними, тяжело ступая, шел мои отец, прижимая к животу большой тяжелый пакет с цементом. Еще издали он крикнул мне:

— Давид, гони сюда осла!

Я быстро распрощался с Сона́ и поспешил к отцу. Чуть погодя под радостные восклицания ребят отец, положив пакет с цементом на седло, произнес, довольный собой:

— Вот и выгода сегодняшнего дня. А осла продадим после.

Методы преподавания Арамяна не нравились директору. А директор наш, Гарсеван Смбатыч, был старшим сыном Бородатого Смбата. По селу ходили слухи, что он и в институт поступил нечестным путем. А после окончания отец, дескать, подсказал ему: «Становись директором, сынок. Руководить легче, чем преподавать».

Вскоре пошли разговоры, что на одном из педсоветов он ядовито заметил Арамяну:

— Как же это так получается, товарищ Арамян: кого из ребят ни спрошу: «Где бы вы хотели учиться?» — все в один голос отвечают: «На географическом факультете». Они буквально стали презирать другие предметы. Преподаватели жалуются.

Арамян спокойно отвечал:

— Вы совершенно правы, ребята любят мой предмет. И знаете почему? Вы в классе ищете чемпионов по успеваемости. Между тем всех ребят равным образом надо подготовить к большой жизни. Вот вы говорите — преподаватели жалуются. Особенно недовольна преподавательница физики, ваша супруга. Спросите ее, почему ребята прекрасно знают закон Ома, но не умеют починить утюг. Да, они знают, что такое термометр, но кто им объясняет, что со ртутью надо быть осторожным. Отравление ртутью может привести к бесплодию. Внуки не знают, как оказать бабушке элементарную медицинскую помощь. Вы раздаете аттестаты зрелости незрелым людям. Ни девушки не готовы стать матерями, ни юноши не несут ответственности за завтрашний день. — И он нанес директору еще один удар: — Я вынужден снова проходить с учениками ваши предметы, чтобы мой предмет они усвоили полностью.

Оранжевые лучи солнца угасали на склоне горы. Ущелья покрылись голубоватой мглой. Постепенно мгла окутала тропы и скалы. Пустынные улочки деревни наполнились мычанием коров и телят. Тут и там раздавался лай собак. С пастбища возвращался домой табунок ослов. Впереди шел наш, высоко подняв голову, как подобает лишь коням. Шел, и из-под копыт отлетали камешки на идущих сзади. Весь белый, подобного на селе ни у кого не было. Я поспешил навстречу, обнял его за шею. Сколько раз целовал я его в морду, когда был маленьким? В его чистых глазах светилось мое детство. А он мордой тыкал меня, принюхивался.

Вдруг я заметил человека, который тяжело передвигался за табунком, и страшно растерялся, узнав в нем Арамяна. Он шел прихрамывая. Лицо было в крови, рубашка разорвана. Я подбежал к нему. Он опустил руку на мое плечо, глубоко вздохнул и сказал:

— Упал я...

Я проводил его домой. Арамян снимал комнату, которая располагалась недалеко от хозяйского коровника. Ему предоставили короткую, почти детскую кровать, стол и один стул. В углу комнаты в ящике лежали книги, а на стенах были развешаны карты. Застыдясь своего жилища, он оправдывался:

— А потом сетуют, что специалисты не приживаются в деревне...

Он сел на кровать, попросил воды, взял полотенце, зеркало. Влажным полотенцем вытер лицо. К счастью, на лице оказались лишь царапины. Когда же сменил рубашку, настроение поднялось, он даже улыбнулся:

— Я хотел посмотреть, каковы ослы на воле. Нет, не обрести им больше своей вольной гордости...

На следующий день он на урок не пришел. Зато пошел слух, будто Арамяна за деревней кто-то изрядно поколотил.

Спустя два дня произошел случай, достойный внимания. Отец одного из учеников Арамяна у всей деревни на виду отколошматил брата жены Гарсевана Смбатыча. При каждом ударе срамил его:

— Людей избиваешь? Это твой зять научил, да?.. Ну теперь всей родней ступайте жаловаться.

Это был не первый случай, когда директор через Карапета сводил счеты со своими противниками, и это был первый случай, когда Карапет — высокий здоровенный мужик — барахтается в грязной луже.

Дом, где обитал Арамян, стоял недалеко от школы. Учитель проходил по двум-трем плоским кровлям, спускался по двум-трем узким каменным ступеням и появлялся во дворе школы. Точно в это же время отворялась дверь дома тетушки Эгине и куры с шумным кудахтаньем устремлялись во двор школы.

И по всей школе разнесся писклявый голос хозяйки:

— Джуджу-джу... Ох, чтоб вы околели! Тут кормятся, в чужом доме несутся... Чтоб вас засыпало, окаянные...

Арамян щурился, слушая ее, шагал по классной комнате и сердито просил:

— Закройте окно.

На этот раз окно закрылось. Он окинул учеников взглядом, потом концом указки постучал по столу:

— Вы знаете, что такое небо? Вот если мы спросим пастуха Папаяна, отца нашего Давида, он скажет: небо — это звездная кровля земного шара. Чтобы ночевать под ним, умные люди берут с собой теплое пальто, хлеб на день и спички.

Голос тетушки Эгине пробивался и через его голос. Теперь она приказывала дочери:

— Ступай сядь на тот черный камень и гляди в оба. Скажешь мне, от чьих ворот выйдет рябая курочка. Смотри не упусти.

Арамян больше не стал прислушиваться к посторонним звукам.

— В воскресенье отправляемся на Севан. — В классе сразу же все оживились. — Из деревни выйдем до рассвета. Возьмите с собой теплую одежду и еду. Перед тем как отправиться, у нас будет возможность ознакомиться с осенним небом. А теперь, Давид, повесь карту экономических областей СССР.

На карте пестрели разноцветные стрелки, кружочки, эллипсы, треугольники и вопросительные знаки, значение которых знал лишь один Арамян.

— Электрической энергии недостаточно для великих требовании нашей страны. Нам необходимо найти новый неиссякаемый источник энергии. Этот поиск выпадает на нашу долю: мою, вашу... вашу... вашу, — указал он на каждый ряд в отдельности. — А мы знаем, есть такая энергия! Человечество давно пользуется ее услугами. Смотрите. — Мы посмотрели в окно. На одной из плоских кровель женщина расстелила карпет и, высоко подняв над ним сито с крупой, просеивала ее. Крупа сыпалась на карпет, а ветер уносил шелуху. — Видите, в этом случае ветер — помощник. Человек пользуется ветром, когда он дует. Нам же энергия нужна беспрерывная. На этой карте цветные круги показывают вид ветра, место возникновения, продолжительность и силу. Треугольники — это так называемые парусообразные ветросборочные опоры. — Он фантазировал так уверенно и четко, будто речь шла о настоящих действующих станциях. На мгновение он умолк, видно подумал о чем-то, и с тем же вдохновением продолжал: — Эти стрелки представляют собой трубы. Посредством труб я направляю ветер к центральному узлу. Вот сюда. — Он прижал конец указки к большому трехцветному кругу, к которому примыкали стрелки, идущие в самых различных направлениях. — Если в одном конце ветер прекращается, то в другом он продолжает дуть. Я переправляю ветер, как переправляют нефть, газ, воду. Пожалуйста, поместите в главной ветронаправляющей трубе столько турбин, сколько вам нужно. Вы берете его энергию, он служит вам, не иссякая, не теряя своего качества. Люди недальновидные в поисках новой энергии говорят: раскройте недра земли, пользуйтесь вечным горнилом. Достать эту энергию — значит лишить землю молодости и сдавить ее, как сдавливают прогнивший арбуз. И без этого кора земного шара имеет опасные трещины. Отними у земли эту энергию, и она проглотит океаны как стакан воды. — При этих словах он окинул класс возбужденным взглядом и добавил: — Да, ребята, давайте немного отойдем от учебника и ради нашей любимой планеты Земля вообразим...

Его фантазия не знала границ. Но он был единственным человеком, кто распахивал запертые ворота нашего воображения, роднил нас со скалами нашей страны, ее лесами и пустынями. Каждый раз, завершив тему урока, он говорил примерно так:

— Вы уже знаете, что и дорога в космос берет начало с нашего порога. Теперь попробуем приобретенное нами с помощью нашего воображения осуществить у себя в деревне...

В тот день я вышел из школы, как всегда, окрыленным. Тетушка Эгине опять громко спорила с соседкой:

— Утром, гляжу, курочка при яйце, вот-вот снесет. Выпустила из курятника, смотрю — бежит к вашему дому. Никак зерна ты бросила ей поклевать? Ну так ступай принеси яйцо.

Соседка недовольно бурчала:

— Завела кур, вот и смотри за ними, чтобы неслись в твоем доме.

Я быстро прошел мимо них, вернулся домой, лег на кровать и попытался уподобить земной шар арбузу — корка толстая, внутри пусто. Может, и пусто, кто его знает? Отец мой задумчиво обновлял вьючное седло осла. Поначалу я не обратил внимания. И вдруг меня будто ошпарило — отец собирается снова продавать осла! Энергетические изобретения Арамяна выскочили из моей головы, уступив место нашему белому с ясными глазами длинноухому ослику.

— Папа...

— Сперва встань, потом говори, бесстыдник. Разлегся тут, понимаешь, в присутствии старших.

Я быстро сел на кровати:

— Хочешь избавиться от длинноухого?

— С одним едва справляемся. Книг в руки не берешь...

Отец накинул на осла седло, похлопал, укрепил, похлопал еще раз, остался доволен. Встал, глубоко вздохнул, посмотрев на меня. Что-то хотел сказать.

Спустя немного времени они уже шли вниз по крутому спуску. Мне показалось, какие-то могучие руки отняли у меня детство и уносят безвозвратно. Я почувствовал глубокую боль утраты и заплакал.

Машина поднималась все выше и выше. В какую бы сторону ни поворачивались наши взгляды, мы видели горы с коническими вершинами и плоскогорьями из вулканических наслоений. Наконец на треугольной вогнутой равнине показалось озеро Севан. Северные склоны Варденисских гор круто спускались к озеру и сливались с прибрежными равнинами. Скалистые Гегамские горы под уклоном нависли над озером. Пройдя еще один поворот, мы оказались на берегу этого сине-голубого чуда. Озеро было спокойно. Зеркальную гладь воды пронизывало сияние солнца. Асфальт дороги тянулся по белым наслоениям, некогда бывшими дном озера.

Мы проезжали мимо седловидного холма, верх которого был покрыт жухлой травой, а у подножия поблескивал известняк. По требованию Арамяна автобус остановился. Мы поспешно выскочили из машины, с шумом и гамом побежали к воде. К счастью, день выдался теплым, и мы воспользовались редчайшей возможностью искупаться в чистоводном озере. Близ берега озеро сильно обмелело. Более чем на двести метров вода едва была нам по пояс. Это говорило о том, что скоро и эта часть его станет сушей.

На воду села стая диких уток. Медленно покачиваясь, они подплывали к берегу. Арамян взглянул в их сторону, потом, не отводя глаз от воды, сказал:

— Севан — это песня. Это чудо чудес, что осталось нашему народу. Без Севана наши родники могут высохнуть. Без Севана мы — дети земли, жаждущей влаги.

Серая «Победа» свернула с шоссе, обогнув холм-седло, и остановилась метрах в ста от нас. Из машины вышел мужчина в очках. «Багратян!» — полоснуло по сердцу.

— В тысяча девятьсот двадцатом году нашу вновь созданную республику можно было назвать страной сплошного мрака. В самом прямом смысле слова у нас не было промышленности. Наши отцы вели сельское хозяйство с помощью орудий феодальных времен...

В моем воображении купаются русалки, а на дне озера серебристо ржет огненный конь из сказки. Мне является Сона, сияя золотом короны и белым платьем...

— ...Необходимо было найти мощный источник энергии. И вот наши взоры обратились к Севану... Папаян, конечно, ты меня слышишь?

— Да-да, — быстро отвечаю я и замечаю, что утки приплыли к берегу.

— На реке Раздан был сооружен каскад Раздан — Севан, живительный пульс нашей республики. Воды озера стали орошать Араратскую долину и десятки тысяч гектаров плодородных земель предгорной полосы. Прекрасный Севан, воспетый поэтами, превратился в могучую энергетическую силу. Нашему поколению остается выразить свою признательность и поспешить сохранить навеки эту реликвию природы.

Волны лениво слизывают с берега песок. На них не остается следов от ног. Багратян готовится сойти в воду. Из машины выходит девушка в купальном костюме, прыгает на месте и со смехом бежит к озеру. Смех звенит в моей душе. Я закрываю глаза. Губы мои вот-вот шепнут «Сона». Озорник Кароян кладет руку на мою голову. Арамян улыбается:

— Я могу продолжать?

— Конечно... — застревает у меня в горле, и я заливаюсь краской.

— Было решено с верхнего течения реки Арпы переправлять в Севан двести восемьдесят миллионов кубометров воды ежегодно...

На постеленном у машины карпете сидит женщина, накинув на плечи платок. Я бегу мысленно к Сона. Какая-то сила, исходящая от взгляда женщины, сковывает меня.

— Перемена, — говорит Арамян.

Все бегут смотреть уток. Я отделяюсь от группы. «Подойти — не подойти?» — гадают мои пальцы. Не сосчитав до десяти, быстро подхожу к Сона.

— Здравствуй, — первая здоровается со мной она.

— Здравствуй.

Я снова вижу ее верхом на нашем белом осле, в желтой кофточке и в джинсах. Потом от нее отделяется девушка в купальнике и как в чудо-сказке оказывается на песках.

— Вы в походе?

— Ага...

— На автобусе приехали?

Мы оба смеемся. Я окунаюсь в ее сияющий взгляд, он меня укрывает от всех остальных.

Женщина на карпете смотрит в нашу сторону.

— Сона, вода холодная, вернись!

Я понимаю так: «Сона, немедленно отойди от этого парня».

— Сейчас, — отзывается Сона и поворачивается ко мне.

Утки, крякнув, взлетели и вновь опустились на воду подальше от берега.

— Я тебя очень хотел видеть.

Я двигаю ногами, они все дальше и дальше уходят в песок.

— Я тоже, — шепотом отвечает Сона, поворачивается и бежит к матери.

«Я тоже, я тоже, я тоже!» — шепчут сотни русалок и ныряют в озеро. У них один образ, один голос. Со дна озера я слышу ржание огненного коня, протяжное и призывное. Гладь озера опускается все ниже, ниже, до той глубины, где живут русалки.

Я слышу голос:

— Постой... стой, говорю!

Я вздрагиваю. Видение исчезает. Я чувствую холод и глубину озера. Арамян, тяжело дыша, плывет ко мне. Берег остался далеко. Страх охватывает меня. Почему я до сих пор не чувствовал холода воды? Все собрались на берегу. Я не разбираю лиц, но понимаю, что они в тревоге следят за нами. Арамян советует мне повернуться на спину, отдохнуть и уж потом плыть назад.

Когда я пришел в себя, то лежал у машины прямо на карпете. Меня укрыли множеством пальто и пиджаков. Ко лбу прижалась чья-то ладонь — это рука матери Соны. Меня сильно трясет, кружится голова. В нескольких шагах у машины стоит Сона. Двое ребят из нашего класса сильно трут руки начальника строительства. У моих ног, бледный и понурый, сидит Арамян.

— Опасность миновала, — услышал я голос матери Соны.

Я попытался припомнить, что случилось, однако непрекращающаяся дрожь не давала мне думать. После уж я узнал, что нам на помощь подоспел отец Сона. Арамян едва сумел дотянуть до мели. Ему помогли ребята, а начальник строительства, взвалив меня на плечи, вынес на берег.

Вот так произошло мое объяснение в любви...

— Как ты себя чувствуешь?

Я лишь улыбнулся. Кароян пошутил мне под руку:

— Кто же на его месте почувствовал бы себя плохо?

Остальные тоже стали шутить. Люди вновь обрели свою прежнюю веселость. Арамян велел собрать вещи. Я не имел возможности попрощаться с Сона наедине. Поблагодарил всех. Мать Сона тикин[29] Сатеник тихим голосом сказала:

— Будь осторожен, мой мальчик, с севанской водой не шутят.

Сона достала бумагу и карандаш, написала номер телефона, под ним красивым почерком, какой бывает только у девочек, буква к букве, вывела «Сона».

В древнем нашем селе стояла церковь, выложенная из черного тесаного камня, которая служила когда-то колхозным складом. Массивная дверь, напоминающая хачкар[30], сохранилась. Это была работа какого-то знаменитого мастера. На стене церкви была прибита табличка: «Охраняется государством». Днем на складе оживление, а вечером, когда амбарный замок тяжело повисал на двери, приходила тетка Эгине, демонстративно протирала стены тряпкой, а по воскресным дням на камне возле двери зажигала свечку.

Мой отец не был верующим. Меня даже удивляла логика этого хладнокровного человека.

— Со скотом я по неделе оставался в горах, и тьму видал кромешную, и волка доводилось. Черт не посмеет явиться туда, где я близко. Но я тоже из плоти и крови сотворен. А мой страх и ужас — это Бородатый Смбат. Десять ягнят приплода дашь, он девять запишет, одного в уме оставит. Застукаю на этом деле — прибавит в книге, не замечу — что он взял, того уж не вернешь.

Как-то отец заметил, что моя мать стоит у дверей склада, слушает тетку Эгине. Вернувшись домой, мать стала ворчать на отца:

— Парню скоро восемнадцать, а все некрещеный...

Отец рассердился:

— Да-а? Своею рукой золотую цепь на его шею накину, поведу в церковь, привяжу к двери, поп захочет — отвяжет, навьючит его, захочет — сядет верхом.

Мать попыталась уговорить:

— Погос, дорогой, пойми ты, некрещеное дитя...

Отец зажег спичку, прикурил, затянулся, попыхтел и наконец нашел что сказать:

— Иди сядь напротив меня.

Мать заколебалась:

— Стоя буду слушать, говори.

— Нет, ты сначала сядь. — Мать повиновалась. — Бывает, нас называют деревенщиной. Так?

— Так.

— А бывает, говорят «мужичье неотесаное».

— Ох, чтоб им...

Отец рассердился, не услышав прямого ответа.

— Ну скажи — верно?

— Верно, — согласилась мать.

— Теперь прикинь-ка. Я деревенщина, чурбан, ты же ученая, городская. Спрошу — ответь. Разве фашисты, те, что крестились, щадили кого?

— Нет.

— Так вот мой сын по фамилии армянин. Понятно? — И повысил голос: — Церкви нам не надо. Построю новый дом.

Мать вздохнула:

— Кто тебе земли даст, чтобы ты дом строил?

— Будет у меня земля, вот увидишь.

Мечта моих родителей постепенно начинала сбываться. Однажды сказали, что председатель колхоза созывает общее собрание. Будут обсуждать вопрос о расположении нашего нового села. Чтобы уточнить, так ли это, отец открыл узкое окно нашей маленькой комнаты, посмотрел в сторону дома Бородатого Смбата. Во дворе стояла машина, из тонратуна[31] поднимался дым.

— Верно говорят, — подтвердил отец. — Пойду на собрание.

Председатель исполкома — молодой человек в черном костюме и красном галстуке, с ровными волосами, доходившими до шеи, — когда говорил, красиво жестикулировал. Я сравнил его с киноактером. Он произнес длинную речь о перспективах села. Гарсеван Смбатыч сидел рядом с ним и курил, не глядя на собравшихся в зале и на председателя. Последний, воодушевляясь своей речью, продолжал перечислять, какое строительство будет осуществлено в новом селе. Амбарцум прервал его:

— Закрой форточку!

Гарсеван Смбатыч быстро стряхнул пепел с сигареты и посмотрел на Амбарцума. Председатель исполкома растерялся, виновато улыбнулся, потом тихим голосом спросил:

— Что вы хотите сказать?

Амбарцум поднялся с места:

— Дорогой председатель, я говорю — дует, пусть форточку закроют.

Пастух Мовсес поспешил призвать к порядку безалаберного садовода.

— Амбарцум, не мешай, человек он из наших краев, пусть говорит.

Гарсеван Смбатыч окинул угрожающим взглядом собравшихся, отставил пепельницу в сторону и, уверившись, что всех усмирил, сказал:

— Продолжайте, Ваган Вартаныч.

В глазах председателя мелькнула хитрая улыбка. Я догадался, что он попытается «наказать» насмешника. И наказал. Во время беседы о необходимости дорожного строительства он, найдя удобный момент, сказал:

— Друзья, сейчас во всей нашей республике не найдешь столько ослов, сколько есть у вас в селе. Мы это видим...

Мой отец, не дав ему договорить, встал и поднял руку, что означало: хочу сказать. Из последних рядов крикнули:

— Петрос, не посрами нас!

Отец тяжело переступил с ноги на ногу, стал поудобней и наперед улыбнулся:

— Товарищ председатель! Это верно, что в нашем селе много ослов. Но то, что ты сказал «мы это видим», тут ты ошибся. Потому как ослы в хлеву, а здесь ихние седоки собрались. Мы требуем смерить приусадебные участки и раздать их по жеребьевке. Если же вы будете делить по списку Гарсевана Смбатыча, мы пойдем домой, ослов пришлем сюда, на собрание.

Гарсеван Смбатыч погасил сигарету, зажег новую. Председатель поднял руки:

— Так и быть. Земельные участки будем распределять по жеребьевке. Медлить нельзя. Дирекция строительства Арпа — Севан торопит нас. Что же касается остальных моих слов, я мало сказал, вы много поймите.

Участки были распределены по жеребьевке. По мнению моих родителей, мы получили «прекрасный» участок. Отец поспешил взять у архитектора планировку дома. В тот же день он сломал сени нашего старого дома, бревна и доски потолка перевез на участок, в два дня соорудил сарайчик, где можно было держать инструмент и даже ночевать.

Дни моего отрочества проходили. В груди трепетала любовь. У нее был свой образ, свое имя. Ее я видел в вечерних огнях рабочего поселка, на мелком песке берега Севана, на залитых светом улицах Еревана. Я стал мечтательным и ревнивым.

Отец заметил перемену, происходящую во мне.

— От лени имя человека ржавеет, парень...

Он еще не закончил свое слово, а уши мои уже горели огнем.

— И пусть ржавеет, и пусть...

Отец спросил:

— Ну и кем ты собираешься стать наконец?

— Ослом! — вне себя от боли, воскликнул я.

— Я тебе не Смбат Бородатый. Мы с самых прадедов твоих честным трудом жили. Сядь, занимайся.

Отец серьезно беспокоился за меня. Ему казалось, без знакомства невозможно поступить в институт. Он пригласил Арамяна домой. После Севана это был первый случай, когда мы встречались вне школы. Я очень стеснялся смотреть на него. Арамян улыбнулся мне и ласково взъерошил мои волосы. Мать быстро расставила на столе всякую всячину. Отец пригласил Арамяна сесть.

— Ты мне что родной брат. Должен помочь сыну поступить в институт.

Арамян откинулся на спинку стула, провел ладонью по волосам и глубоко вздохнул:

— Сказать, что порядок приема в вузы у нас идеален, не могу. Но думать, что для поступления в институт нужно особое знакомство, также ошибочно. Твой сын поступит, я не сомневаюсь в его знаниях.

Отец стал жаловаться, что я не занимаюсь, не помогаю по дому. И тут Арамян подоспел мне на помощь:

— Думаю, ваш сын вскоре обретет себя вновь.

На следующий день Арамян позвал меня на прогулку. Был приятный осенний день. Мы бродили в садах ущелья. Хоть урожай давно собрали, можно было на верхушках деревьев среди листьев заметить редкие груши, яблоки, сливы. Часть из них поклевали птицы. Мы сели у родника. Недалеко от нас один из соседей, Амбарцум, не мог сладить с высохшим абрикосом. Повалил дерево, разрубил, пытался по частям вытащить пень. Мы слушали мерный стук его топора. Осел, привязанный к дереву, стоял как изваяние, изредка дергал хвостом. Десятилетний сын Амбарцума собирал дрова в вязанку.

— Человек — чудо природы, — заговорил Арамян. — Он одарен разными чувствами. Но венец всего — любовь. Появляется она как подснежник, возвещая о приближающейся зрелости. — Он говорил не торопясь, не глядя в мою сторону. — Чтобы почувствовать всю радость любви, надо иметь доброе и благородное сердце.

Некоторое время нас занимал караван журавлей в небе. Молча проводили мы их взглядом, пока они не скрылись из виду. Амбарцум помогал сыну навьючить на осла вязанки дров. Закончив дело, потрепал загривок скотине:

— Чу!.. Отвези, парень, до дому, да побыстрее воротись.

Арамян подождал, пока мальчик с ослом прошли мимо нас. Зачерпнул воды, выпил из ладони, вытер руки платком.

— В душе каждого человека живет отвага. Это великая добродетель. Платой за отвагу и добродетель бывает самая красивая избранница. Видишь, с незапамятных времен люди желали красавицам достойной любви. Если она придет, носи ее как подобает, с достоинством.

Появился новый клин журавлей. Наши взгляды вновь устремились в небо. Амбарцум сидел на пне, курил. Увидев, что мы любуемся журавлями, прокричал:

— В этом году поздно отлетают. Осень продолжительной будет.

Арамян кивнул ему и продолжал:

— Видишь стаю журавлей? Еще чуть-чуть — и мы взлетим к великой цели, как эти птицы. Каждый должен осознать, что его участие в коммунизме начинается с него самого. — Он встал, провел рукой по волосам. Это был знак того, что нам пора двигаться.

Амбарцум, поддев лом под пень, охая и кряхтя, выкорчевал его. Затрещали гнилые корни. Заметив наши взгляды, направленные на него, он на миг остановил работу, вытер пот со лба и объяснил:

— Место очищаю, новое дерево посадить.

В село прибыл представитель исполкома. Созвал всех на общее собрание, сказал, что в Совете Министров решен вопрос о переселении колхозников на равнинное место и о превращении колхоза в совхоз.

Бородатый Смбат через своих родственников распустил слухи, что в совхозе многие работы выполняются механизмами, крестьяне остаются без дела. В колхозе общее собрание решает, как распределить прибыль, а в совхозе каждый сам себе голова.

Арамян на первый взгляд не вмешивался в колхозные дела. Силами учащихся составил карту рельефа, которая вскоре была повешена в классной комнате. Арамян вошел в класс, посмотрел на карту, поинтересовался отсутствующими. Заметив сидящую во дворе тетку Эгине, велел закрыть окно, выходящее в ее сторону.

— Татевик, подойди к карте.

Татевик — девочка с черными густыми волосами и столь же черными глазами. Так быстро, как она, никто не может читать карту. Стоит ей только взглянуть, может назвать высоту местности над уровнем моря, определить почву и климатические особенности данной местности.

— Ты собираешься продолжать свое образование в педагогическом институте. Сегодня представился прекрасный случай проверить свои возможности здесь. Мы ученики, ты — учительница.

Арамян зашагал к последней парте, обернулся и встал, скрестив руки на груди. Татевик уверенно подошла к столу. Арамян специально подготовил ее к этому уроку, это было мне хорошо известно, поскольку последнее занятие после уроков мы провели вместе. Вот сейчас она скажет: «Папаян, подойди к карте».

Как в воду глядел. Я встал спиной к карте и стал говорить:

— Нашей деревне более чем тысяча лет. Выбирая место для поселения, наши прадеды в первую очередь учли местоположение. Внизу ущелье, слева и справа отвесные скалы. Это удобные укрепления против врага. Большая часть занимаемых угодий камениста и изрезана оврагами...

Это был первый случай, когда наше село стало темой урока. Все внимательно слушали. Арамян, кивая, подбадривал меня. На карте я показал земельные угодья села, разъяснил трудности, связанные с их обработкой, и, кончив, посмотрел на Татевик.

— Продолжаем урок. А чем, по-твоему, отличается колхозное хозяйство от совхозного?

Арамян медленно прошелся по классу, встал у последней парты следующего ряда. На губах Татевик появилась загадочная улыбка.

— В колхозе средства производства — автомашины, тракторы, другие сельскохозяйственные инструменты — являются собственностью колхоза.

Перед моим взором неожиданно появилась Сона. Она садится туда, где только что сидела Татевик. В этот же миг под окном тетка Эгине повела громкий разговор с соседкой:

— Пусть переделывают в совхоз, еще лучше. Буду получать пенсию и сидеть дома.

Татевик выглядывает в окно:

— Тетушка Эгине, вы нам мешаете.

— Ой! — Тетка Эгине отходит.

Я наконец обретаю спокойствие:

— Колхозники общими усилиями обрабатывают землю, полученный урожай продают государству, вырученную сумму делят между собой. Каждый получает в меру своего труда. Все, что составляет собственность колхоза, приобретается либо строится средствами колхоза. Лишь свои дома колхозники строят на собственные средства...

Татевик с удовольствием помахивает указкой и продолжает сама:

— Я вынуждена напомнить. Совхоз — сокращенно означает «советское хозяйство». — Она говорит, шагая между партами так спокойно, словно это ей было поручено ответить на вопрос. — В совхозе средства производства принадлежат государству. Рабочие выполняют порученную работу и получают зарплату в установленных размерах. Совхоз обязан предоставлять рабочим квартиры с коммунальными удобствами и земельный участок.

— Татевик, когда ты одна говоришь, это скучно.

Татевик и тут не теряется:

— Когда умные ученики ни с того ни с сего немеют, что остается делать учителю? Вы удивительный народ. В воображении своем для любимой девушки строите дворцы. Для этого усилий не требуется, только пожелай — и готово. А приходит время, и девушке выделяется угол в старом отцовском доме — пожалуйста, чем богаты... Вашим отцам трудно с ходу решить, как перестроить хозяйство, а вы, парии, в шестнадцать лет не вмешиваетесь: мы, мол, дети, нас еще кормить надо и одевать посовременней. Посмотрите вокруг. Деревни стали городами, мы же все живем в домах, построенных нашими дедами. В республике автомашины считают десятками тысяч, а ваше средство передвижения — осел. Разумеется, стыдиться нечего. Наследство. Вы забываете, что через несколько лет ваши жены будут требовать с вас все новое, хорошее. А вы, может, скажете: ой, мы еще дети! Что скажет Папаян своей Сона?

В классе воцарилась тишина. Татевик была героем дня, но я был зол на нее. Сразу, как прозвенел звонок, я вышел из класса, встал во дворе школы. Спустя немного появилась Татевик. Подруги окружили ее. Видно, восхищались тем, что так здорово уколола парней. Когда она уже поравнялась со мной, я попросил ее отойти от группы.

— Что надо? Говори здесь, — остерегаясь, потребовала она.

— Хорошо, скажу. — Я почувствовал, что краснею. — Ты откуда выдумала все это?

Татевик с удивлением посмотрела на меня:

— А почему «выдумала»? Сона — дочка начальника строительства. Получается так, что все знают, что ты любишь ее, только ты один этого не знаешь. Вот так рыцаря нашла себе Сона!

Девочки со смехом убежали. Я почувствовал себя униженно, и сам был тому причиной. Лишь признание могло вернуть мне мою отвагу и гордость:

— Да, люблю!.. Люблю!..

На уроке истории Гарсеван Смбатыч несколько раз с нескрываемым раздражением взглянул в мою сторону, затем решительно сказал:

— Папаян, встань. Объясни, что значит волостное собрание? — Явно выбирал вопрос особо. Я молчал. Один из ребят шепотом подсказывал мне. Гарсеван Смбатыч сделал ему строгое замечание, затем самодовольно подтянул узел на галстуке. — Чем ты был так занят, что не выучил урока?

Татевик попыталась прийти мне на помощь:

— Мы составляли карту рельефа села, большую часть измерении сделал Папаян.

Вот это и вывело Гарсевана Смбатыча из терпения:

— Измерения... Измерения... Вместо того чтобы уроки учить, чем вы заняты? Превратили класс в колхозную контору. Папаян, марш на место, зачем тебе учеба? Все равно скот будешь пасти, как отец.

Класс затаил дыхание. Я, едва сумев совладать с собой, вышел из класса. В дверях до меня донесся голос Гарсевана Смбатыча:

— Посмотрите на него!..

Кто-то сообщил об этом Арамяну. Он не преминул в присутствии учителей подколоть директора:

— Когда учитель в классе в адрес родителей ученика говорит обидные слова, можно усомниться, что сам он рожден от достойных родителей.

На следующий день Гарсеван Смбатыч отправился в Ереван. Это было не случайно. Вернулся он с инспектором Министерства просвещения. Завуч поспешил собрать педсовет. Ученики сперва шепотом, потом вслух сообщали друг другу, что на заседании будет говориться об Арамяне.

В саду Бородатого Смбата появился баран, через некоторое время он уже висел, безголовый, на дереве. Из тонратуна поднялся дым, по всему было видно, что разговор завершится не в пользу Арамяна. Мы, несколько ребят и девушек, собрались во дворе школы.

— Надо что-то придумать, — взволнованно сказала Татевик. — Во-первых, узнать, что происходит в кабинете директора.

— Ребята, я вот что придумал, — шепотом проговорил Кароян. — Одна стена кабинета директора — это дощатая перегородка. Помните, он взял часть читальной комнаты себе под кабинет?.. Если нам удастся проникнуть в библиотеку, даже шепот сможем услышать.

Не теряя даром времени, мы, трое, отошли от группы и тайно стали протискиваться в окно библиотеки. Тетка Эгине была единственной свидетельницей. Она не удержалась и удивленно воскликнула:

— Что делают, а?!..

Татевик стала увещевать ее:

— Тетушка Эгине, важное дело есть, тсс...

— Да чтобы девушка с двумя парнями лезла в комнату?!.. Срам-то какой!..

Не обращая внимания, мы забрались в библиотеку и припали к дощатой перегородке. В ней была щель, в которую по очереди мы смотрели. Говорил инспектор министерства:

— Школе в связи с научно-техническими преобразованиями нужны зрелые кадры. Наши учебные планы согласованы с требованиями времени. Каждая перемена требует научного подхода. А товарищ Арамян сам, лично, разрабатывает новые темы и организует свои походы за счет урока. — Инспектор говорил быстро, переводя взгляд с одного учителя на другого. — Мы спрашиваем вас, товарищ Арамян, для чего существуют учебники?

Арамян вытер платком лоб. Потом встал с места и ответил:

— Учебники — это справочники по материалу того или иного урока. Плохо ли, хорошо ли усвоили учебник ученики, они приобрели определенную информацию. А тому, как теория претворяется в жизнь, учит учитель. Книгу можно прочесть и дома, под наблюдением папы, а потом потребовать у школы аттестат. Учитель — это главное лицо. Он первый прививает общественные принципы завтрашнему гражданину. Он должен так воспитать подростка, чтобы тот, прежде чем вступит в жизнь, сумел разобраться в себе, оценить свои силы, выбрать профессию. Если, закончив школу, юноша или девушка не решили, кем быть, можно смело сказать, что аттестат зрелости им дали рано.

Арамян говорил так, словно объяснял новый урок.

Татевик смотрела в щелку, изредка поворачиваясь к нам и шепотом выражая свой восторг.

Арамян продолжал:

— Со школьной скамьи им надо объяснять, вразумлять, что ученики должны сказать свое, новое слово, сделать то, что еще не сделано другими. Вот первоочередная задача практической работы. Следует разгрузить учебники от устаревших тем и повторений. В школьных программах должно найти место и спортивное воспитание. И еще. Наших профессоров педагогического мира мало занимает тот факт, что тысячи девочек, став женами, матерями, не знают, как вести дом: шить, готовить, воспитывать детей. Мы же порой требуем от них знаний об образе жизни лишь одноклеточной амебы. От многих щепетильных вопросов, интересующих ребенка, мы отмахиваемся. А ответы он получает на улице. Кто объяснил, тот и учитель.

Гарсеван Смбатыч развел руками и привстал. Арамяну показалось, что директор хочет говорить, и он умолк, вопросительно глядя на Гарсевана Смбатыча. Инспектор министерства движением головы дал Арамяну знак продолжать.

В этот момент в окне библиотеки стало темно. Несколько ребят один за другим ввалились в зал, затем показалась половина тетушки Эгине в давно выцветшем жакете и пестром платке:

— Татевик! Ну-ка выходи отсюда!

— Тетушка Эгине, умоляю, не мешайте! — слезно взмолилась Татевик.

Эгине повысила голос:

— Ты смотри у меня, сейчас за отцом пойду!

— Давайте! — рассердилась Татевик. — Только уходите.

Тетка Эгине ушла с ворчанием:

— Стыда никакого...

Арамян продолжал:

— Нельзя учить всех детей по одинаковым правилам. Учитель один, детей много. Все они разные. Я считаю, главная задача учителя — научить ребенка самодисциплине, помочь ему найти себя и дать правильное направление его фантазии. Что же касается заданного урока, здесь уже требуется конкретный и научный подход. Теперь о школьном режиме... — Он обошел стул, рукой оперся о его спинку и продолжал: — Рабочие и служащие, проработав восемь часов, возвращаются домой усталые, но впереди их ждут еще два выходных дня, между тем как детей от семи до семнадцати лет всю неделю, включая субботу, мы держим по пять-шесть часов, после чего они еще делают уроки и необходимую работу по дому. У них нет времени заняться своим любимым делом. Спросите наших многоопытных педагогов, и они скажут: «Мы всячески стараемся завершить урок в классе и по возможности сократить домашние задания». В восьмом классе ребенок — это установившийся характер. Часто он прямо говорит: «Этот предмет я не могу выучить, не мучьте меня». Но мы, порой унижая его перед одноклассниками, требуем и требуем...

— Простите, — Гарсеван Смбатыч прервал его. — Знаете ли вы, что такое обязательное обучение?

— Да, да, конечно! — отвечал Арамян. — При бесплатном обучении это одна из гуманнейших инициатив нашего правительства. Только тут требуется пояснение. Обязательное обучение — это не значит навязывать ребенку предметы, которые он не может воспринять. Главная задача обязательного обучения — выявить и развить в ребенке те способности, благодаря которым он может стать человеком, полезным обществу и семье. Это должны сделать учителя и родители общими усилиями.

Татевик посылает воздушные поцелуи за стену...

Уже выступили другие учителя. Осторожно, чтобы не вызвать гнев Гарсевана Смбатыча, они нашли, что в словах Арамяна есть доля истины. Затем прозвучал голос инспектора. Сердце мое сильно стучало. Мгновение длилось вечность. Каждое слово печаталось в моем мозгу.

— Благодарю вас за здравые мысли и искренние выступления. Нам придется собраться еще раз. Возможно, завтра. Хочу посидеть в классе на уроках, и только после этого я смогу высказать свое мнение. Хочу переночевать в вашем селе. Если товарищ Арамян не будет возражать, я бы стал его гостем.

В этот день Татевик суждено было блеснуть сноровкой.

— Ребята, так ведь у Арамяна нет второй кровати. Этот неряха, может, и в комнате-то не прибрал. Бегом к нему!

— А ключ?

— Когда это было, чтобы он дверь запирал?

Мы торопливо вывалились из окна во двор. Распределили, кто что может принести. Две девочки поспешили убрать в комнате. Я помчался домой. Когда моя мать узнала, что у Арамяна почетный гость, она приготовила целый поднос с такими яствами, что его можно было поставить на голову как дорогой дар и плясать на любой свадьбе. Кароян приволок кровать. Татевик — постель и покрывала. Спустя немного времени в комнате было прибрано, стол накрыт. Мы как появились, так и улизнули тайно. У края ущелья на зеленом лугу все еще дымил тонратун Бородатого Смбата.

Был вечер. Мы с ребятами бродили в ущелье, делились впечатлениями дня и радовались нашим проделкам.

Гарсеван Смбатыч особенно не беспокоился, что инспектор вежливо отказался обедать в его доме. Вместе с родственниками он ужинал как ни в чем не бывало. Их веселые восклицания доносились до ущелья. Понемногу в саду стали появляться кое-кто из его гостей. Брат жены — толстопузый Карапет — под руку с женой спустились к роднику в ущелье. Нам стало неприятно их присутствие, мы поднялись выше, и тут совершенно неожиданно навстречу вышли Арамян и инспектор министерства.

— Вот и сами виновники, — завидев нас, сказал Арамян. — Папаян, не надо прятаться, идите сюда.

Как застенчивые ягнята, мы подошли к ним. Инспектор пожал каждому руку.

— Если бы в селе были гостиница и столовая, можно было сделать вам замечание. Сейчас, честно говоря, остается поблагодарить за гостеприимство.

Арамян предложил нам присоединиться к ним. Мы медленно зашагали к поселку. Арамян рассказывал инспектору, с какими трудностями мы составили карту рельефа местности. Потом он неожиданно остановился, прищурил левый глаз, выпрямился. Нам хорошо было известно, что это означает. Он уже уносился в прекрасный мир своего воображения.

— Давайте сегодня поговорим о природе. — Он на миг умолк. Мы обступили его. Инспектор добродушно смотрел на Арамяна. Наверное, это еще больше вдохновило его. — Представьте себе следующее: весь коллектив нашей школы решил перейти на хозрасчет. Мы сами будем зарабатывать деньги на наши нужды. Школе предоставили обширный земельный участок, но он состоит лишь из оврагов и непригодных к использованию косогоров. Какое хозяйство мы можем основать? Ну-ка подумаем.

Инспектор потер худой подбородок, сел на ближайший камень и жестом предложил сесть и нам. Мы разместились на больших, сорвавшихся со скалы камнях.

— Кароян.

Кароян поднялся, хитро улыбнулся я почесал затылок.

— Вы меня обеспечите средствами?

— Средствами? Нет. Я вам могу дать только полиэтиленовую пленку и веревки из стеклянной нити.

— Ну хотя бы железные прутья на арматуру, цемент, самосвал?

Пришло время отплатить ему за его шуточки, и я спросил:

— А может, еще бетонщиков, водителей, прорабов? А счетовода не надо?

— Верно говорит, — добавил Арамян. — Слишком много потребовал. Того, что имеешь, достаточно.

Инспектор растерянно и удивленно глянул на Арамяна. Может, он хотел понять, шутит тот или нет. Потом, переведя взгляд на Каротина, вопросительно посмотрел на него. Тот провел рукой по красивым кудрям и повернулся в мою сторону:

— Папаян, видишь этот овраг?

Я, разумеется видел, но все же счел уместным подняться.

— Согласно твоим подсчетам, длина его составляет шестьсот метров. Застели овраг полиэтиленовой пленкой.

— Не могу. Как бы я ни стелил, ветер унесет.

— Тогда придумай выход.

— Выхода нет, на куски изорвет.

— Выход есть, — вмешался Арамян. — Соедините пленку в нескольких местах с опорными трубами. Но помните, я вам металлических труб не дам. Этим вы не только покрытие укрепите, но и отведете в трубы дождевые воды. Подумайте о том, чтобы не порвать покрытие.

Наше воображение создало сельскую школу с мощным подсобным хозяйством. Мы работаем, умножаем прибыли... Затем хозяйство превращается в учебную лабораторию, где каждый ученик может заниматься любимым делом, выбирать свое специальное направление. Один становится животноводом, другой — агрономом, третий — инженером. На мою долю выпадают подземные работы. Склады, коммунальное хозяйство, магазины и спортивные площадки, мастерские по бытовому обслуживанию и даже добрую часть дорог я помещаю под землей и этим освобождаю для посева плодородные почвы. А Каротину поручено построить парник, который в зимние месяцы должен поставлять на фермы быстрорастущие виды свежих кормов. Только он начал распалять свою фантазию, как мы заметили подходящих к нам Карапета с женой Змрухт. Они вполголоса спорили. Потом Змрухт оставила Карапета и приблизилась к нам. Это была довольно миловидная женщина лет двадцати четырех — двадцати пяти. Кароян замолчал, выжидая, что скажет Змрухт. Она поздоровалась со всеми и кокетливо обратилась к инспектору:

— Мы столько всего наготовили, чего же вы не пришли? Как же поедешь, не отведав мацуна моей закваски? Давайте вот так все вместе пойдем к нам домой.

Змрухт хорошо было известно, что все бы мы не пошли. Она задалась целью каким-то образом изолировать инспектора. Гость поблагодарил за приглашение. Сказал, что не отказал бы, да только сейчас очень занят. Арамян, заметив Карапета, побледнел. Он с неприязнью слушал Змрухт. Видя, что она и не думает скоро уходить, строго сказал:

— Кароян, продолжай. Где мы будем устанавливать парник?

Артак указал на ущелье.

— Парник будет построен вот здесь. Это исключает ограничения в камне и металле. Длина — девятьсот метров, ширина — сто двадцать.

— Господи! — воскликнула Змрухт. — Карапет, поди-ка сюда!

Восприняв этот возглас жены как наше приглашение, Карапет подошел и робко поздоровался. Кароян нарочно повысил голос, чтобы заглушить его приветствие:

— Парник получает энергию от солнечных батарей и ветряной станции. Будут установлены склады резервной энергии. Готовый корм из парника на место будем переправлять на вертолетных тележках, предусмотренных для коротких перелетов и работающих на батареях. Для фермы, расположенной в ущелье, готовим воздушные механические телеги.

Змрухт ущипнула Карапета:

— Зимой на базаре кило помидоров семь рублей? Знаешь об этом?

Карапет кивнул в знак согласия. Змрухт, не теряя времени, обратилась к инспектору:

— Я всегда говорила, что совхоз лучше колхоза. Примите нас, пожалуйста, меня и мужа, на работу в парник.

Поднялся хохот. Змрухт обиделась:

— Лучше нас, что ли, работников где найдете? Мы ведь тоже умеем гостей принимать-провожать.

Инспектор разъяснил, что пока это все только мечты. Ребята просто урок рассказывают. Змрухт же показалось, что ее за нос водят, и она обиженно сказала:

— Пошли, Карапет. Не сегодня завтра начнут строить Арпа — Севан... Нам ничего не нужно.

Арамян проводил их ироническим взглядом. Затем повернулся к инспектору:

— Плохой муж — что прогнивший потолок, но плохая жена хуже тесной обуви.

Я впервые слышал, чтобы Арамян вслух выражал свою неприязнь к человеку. Как же глубоко оскорбил его поступок толстобрюхого Карапета! Я знаю, никогда, ни при каких обстоятельствах не забыть ему этого горького случая.

Подул прохладный вечерний ветер. Инспектор встал. Мы все последовали его примеру и зашагали в сторону села. Инспектор взял Арамяна под руку:

— Кстати, вот что нам поручено: на участках строительства Арпа — Севан открыть новые школы. Представьте себе, ребята шести-семи национальностей в одном классе. Мы нуждаемся в хорошем организаторе. Может, вы подумаете об этом?

Тучи, подобно ворчливым старухам, сыпали на село свои стылые воспоминания. То падали дождем и снегом, то оцепенело дремали в небе над селом, пока прилетевший невесть откуда ветер не гнал их дальше.

В середине марта в ущелье была уже весна, а на косогорах толстый слой снега только начал таять. Шоссе, тянувшееся от села до райцентра, покрылось грязью. Кто подсчитает, сколько ослов завязнет, сколько людей потеряет обувь в грязи, пока солнце ее подсушит и она станет твердой. По дороге тянулись редкие грузовики. Они же привозили новости из райцентра: «Гарсевана Смбатыча в исполком берут». Новость была февральская. А в начале марта директор закрыл за собой дверь школы. Мой отец сказал:

— Повысили, чтобы было куда спускать.

На том и успокоился.

В эти месяцы я ни на миг не забывал Сона. Каждую ночь, забираясь в постель, я вновь видел нашего осла на крутой дороге и Сона на нем, кричавшую от страха. Я долго держал ее в своих объятиях. Душа замирала бывало, часами искал я слова для письма. И все они казались мне обыденными. Дни шли своим чередом, а письмо мое так и осталось ненаписанным.

И вот пришел заветный час.

Мы с классом выехали в Ереван на экскурсию. При первом же удобном случае я позвонил Сона. Заикаясь и захлебываясь от радости и волнения, я объяснил ей, что звоню из Еревана и хочу ее видеть. Оказалось, что я находился совсем недалеко от ее дома, и через несколько минут она уже стояла передо мной. Я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу.

— Пойдем домой! Мама велела пригласить тебя, — радостно заявила она.

А мне бы погулять с ней, пройтись по улицам Еревана, зайти, может, в кафе, посидеть, взять ее за руку и говорить, говорить, говорить...

— Может, в кино сходим? — робко начал я.

— Нет, как можно! Мама ведь ждет.

Я все стоял, не двигаясь с места.

— После в кино сходим! — Сона легко тронула меня за руку.

Мы прошли за дом и оказались на маленькой улочке, по обе стороны от которой выстроились одно-двухэтажные дома-особняки. Подошли к одному из них. Сердце мое колотилось.

— Папа дома? — шепотом спросил я.

— Нет.

Это меня приободрило.

У порога нас встретила тикин Сатеник. Улыбнулась мне:

— Пожалуйста, проходите.

Дом, в котором жила Сона, показался мне хоромами. Широкая прихожая, светлая просторная кухня, в полуоткрытую дверь видна часть ванной комнаты. В глубине прихожей деревянные ступени ведут на антресоль. Мы прошли в комнату. Кажется, в ней ничего нет, но очень уютно. Пол застелен ковром, у стены пианино. На большом столе у окна раскрытые книги, тетради. Видимо, Сона занималась, когда я позвонил.

— Ох, эти задачи замучили меня, — сказала Сона, с тоской глядя на тетради. — Когда же пройдут эти несколько месяцев! Я в саду вырою большую яму, брошу туда все учебники и засыплю землей.

Я подошел к столу. Это были довольно простые задачи по алгебре.

— А что тут трудного? — Я взял ручку, тетрадь, быстро решил задачу, объясняя вслух каждое действие.

Сона слушала молча и, часто поглядывая на ее просветленное лицо, я думал, что, может, ей нравится, что я так быстро и просто решаю задачи. Мне выдался удобный случай предстать перед Сона во всем блеске своих математических способностей. В школе точные науки мне особенно удавались, и теперь я чувствовал себя как рыба в воде.

Вдруг я заметил в дверях мать Сона. Опершись о дверной косяк, она пристально смотрела на меня, и мне показалось, что она о чем-то сосредоточенно думает. Встретив мой взгляд, тикин Сатеник выпрямилась и тихим голосом произнесла:

— Идите обедать.

— Пойдем, — Сона прошла к двери, взглядом приглашая меня следовать за ней, и, остановившись, обернулась и шепотом сказала: — Мама позволит нам в кино сходить. Я уже попросила ее.

Дни и ночи напролет я не поднимал головы от книг и тетрадей. Арамян то и дело проверял мои знания и оставался доволен. Наш добрый классный руководитель не переставал интересоваться учениками. Он даже бросил на время экзаменов свои изобретения. Видя мое усердие, родители освободили меня от всех домашних работ. Днем отец уходил на ферму, а вечером возвращался, и они с мамой спешили на участок.

После выпускных экзаменов я позвонил в Ереван. Оказалось, что Сона также успешно сдала все экзамены. Мы поздравили друг друга, потом она сказала, что ее мама хочет поговорить со мной.

— Давид, дорогой, — услышал я в трубке ласковый голос тикин Сатеник. — Нам бы очень хотелось, чтобы вы вместе с Сона готовились к вступительным экзаменам.

Перед глазами у меня стало необыкновенно светло.

— Я приеду! — пообещал я, ни секунды не колеблясь.

Уговорить родителей оказалось нетрудно.

— Где же ты будешь жить, сынок? До экзаменов еще два месяца, — поинтересовался отец.

— Наверное, в общежитии.

Мой отец мысленно прикинул, насколько целесообразно жить в общежитии, и выразил свое веское мнение:

— Для человека, знающего честь, неплохо. А станешь тому-другому показывать свое исподнее, тогда не стоит. Лучше сними комнату. — И обернулся к матери: — Неси-ка сюда узелок.

Мать достала из сундука узелок, положила на маленький столик перед отцом. Отец торжественно развязал его. В узелке была сберкнижка и небольшая стопка двадцатипятирублевок. Отец пересчитал деньги, отдал мне:

— Вот тебе на житье. Попусту не трать, а надо будет, не жалей, вышлю еще.

Когда же я поднял тяжелый чемодан с книгами, отец в волнении вздохнул:

— Как жаль... Рано мы осла продали.

Пришел август. За таинственными запертыми дверями какие-то люди должны были оценить, чего стоят наши знания. По мнению Сона и тикин Сатеник, я должен был сдать экзамены на «отлично». К счастью, этот прогноз подтвердился. Когда я сдавал последний экзамен, меня сфотографировали. Снимок появился в газете. Там же говорились теплые слова о моем отце-пастухе и учителе Арамяне.

А вот Сона пришлось трудно. Пол-очка не хватило, и ей грозило не пройти по конкурсу. И тут на помощь пришел авторитет отца — Арменака Багратяна. Наконец фамилия Сона появилась в списках поступивших. По этому случаю со стройки прибыл сам Арменак Багратян. Он крепко пожал мою руку, поблагодарил за помощь дочери и добавил, прямо глядя мне в глаза:

— Хочу верить, что ты сын хороших людей.

Смысл этих слов стал мне понятен на следующий день. Я собирался ехать к своим на несколько дней до начала занятий в институте и пришел к Багратянам попрощаться. Как обычно, тикин Сатеник предложила позавтракать и словно невзначай спросила:

— Где ты будешь жить в Ереване?

— Пока не знаю, — ответил я. — Скорее всего в общежитии.

— Не надо, мой мальчик, — сказала она. — Будешь жить у нас, в нашем доме. В комнате на втором этаже. Постель и остальное привозить не надо. У нас все есть. У моей Сона нет брата. Ты меня понял?

Я почувствовал, как пылают мои щеки. Про меня всегда говорили, что я родился под счастливой звездой. Все, что ни пожелаю, исполняется. Но сейчас, когда я оглядываюсь назад, слова эти задевают меня за живое. Сейчас я уверенно могу сказать, что все мои удачи я заслужил.

Я поблагодарил тикин Сатеник и с радостью согласился. Она предложила следовать за ней, мы поднялись на второй этаж. В небольшой квадратной комнате стояли кровать, стол и шкаф.

— Здесь жил мой брат. Сейчас он известный ученый в Ленинграде, — не без гордости сказала она.

Я до слез обрадовал родителей, неожиданно появившись на пороге. В красивой рамке на стене висела статья, вырезанная из газеты, с моей фотографией. Отец обнял меня, прижал к груди, долго не отпускал. Имя отца тоже часто появлялось в газете. Его даже показывали по телевидению. В передаче показали и фотографии животных, выхоженных моим отцом. Это послужило поводом, чтобы он сострил: «Показывают только достойных!»

Долгие годы труда принесли отцу немало почестей и славы. Но все они ничто, говорил он, перед тем счастьем, которое он испытал, когда я приехал домой из Еревана. Отец выпустил меня из своих объятий, вышел из дома, чтобы я не видел его слез. И все напряжение этих месяцев враз отпустило меня, я опять стал маленьким мальчиком, когда почувствовал себя в объятиях мамы.

Прежде чем сесть за стол, я положил перед отцом деньги, из которых убыла лишь половина. Отец пересчитал их и вручил матери:

— На, возьми. Будешь считать это первой зарплатой своего сына.

Родителей интересовала моя жизнь в Ереване, вся, до мельчайших подробностей. Об экзаменах я рассказывал с некоторым самодовольством, и отец, чувствуя это, улыбался. Разумеется, добрым словом я вспомнил семью Багратяна. Мать тотчас же насторожилась, а отец от души рассмеялся, когда узнал, что Сона та самая девочка, которую хотел умыкнуть наш осел.

— Зря мы осла продали, — уже в который раз пожалел он. — Пригласил бы я ее в деревню, пусть катается сколько сердцу хочется.

Мама сказала:

— Подумай хорошенько, может, не стоит, чтобы сын в их доме жил.

— По счастью своему не бьют, — рассердился отец. — Наш осел был умнее тебя. Как только девушка села на него, тут же домой поскакал.

За время моего отсутствия в селе произошли значительные перемены. Общее собрание вынесло решение создать совхоз на базе колхоза. Все сельчане начали строительство новых домов. Кто уже создал сам какие-то удобства, у кого устанавливали газовые плиты, которые питались от баллонов со сжиженным газом. Селу отвели новые пастбища, вскоре они должны были стать орошаемыми. Хоть эти территории были довольно далеко, однако совхоз должен был получить новые машины и тракторы. Я заметил, что многие строили гаражи рядом с домом. Никто из нас пока не имел машин, однако гаражи считали необходимым подсобным помещением.

По плану наш дом был двухэтажным. Отец ходил подняв голову. С волнением объяснял он мне, какие деревья посадит в саду. А мать жаловалась, что отец все время в горах. Домой приходит от случая к случаю. Мы только-только с фундаментом справились, а другие уже подняли стены. Однако в ответ на жалобы матери отец сказал:

— Ничего. Найму рабочих, в два месяца управятся. На какой же случай я берегу деньги? Завтра и пойду!

— Как завтра? Завтра, говорят, собрание, будут разбирать заявление Арамяна, — напомнила мать.

— Да, я ведь должен принять участие, не то Смбатов сын все косточки ему перемоет.

Дело в том, что мой учитель направил письмо в Центральный Комитет, откуда пришло письмо в райком, из райкома — в исполком, из исполкома Гарсеван Смбатыч должен приехать, разобраться.

На следующий день в село прибыли Гарсеван Смбатыч и заведующий отделом. В нашу старую избу-читальню, которая одновременно служила и клубом, и залом для собраний, пришли активисты села. Ученики окружили дом. Никому не было известно, какие вопросы затронет Арамян. Лишь знали, что он потребует публично разобрать письмо.

Представитель райкома начал объяснять, какие грандиозные перемены произошли на селе. Правительство предоставило огромные средства, чтобы глухая старая деревня превратилась в мощное современное хозяйство.

— И именно на этой межевой черте началась власть отдельных лиц! — воскликнул с места Арамян.

Воцарилось молчание. Большего обвинения трудно было представить. Это была та шахматная партия, где с самого начала жертвуется королева. Подобные партии не закапчиваются вничью. Все понимали, что разбор обвинения может вырасти в небывалый скандал. Завотделом райкома в растерянности взглянул на Гарсевана Смбатыча. Тот повел плечами.

— Вы можете подтвердить обвинение, выдвинутое вами? — спросил завотделом райкома. — Может, вы неверно выразились?

— Нет, прошу дать мне слово.

— Говорите.

Арамян вышел к столу, разгладил складки красного сукна, выдавая свое волнение. К трибуне он не подошел, встал у края стола так, чтобы видеть зал и при необходимости обернуться к сидящим за столом. В такой же позе он вставал у карты, в том же бежевом костюме, с густыми, волнами сбегающими на плечи волосами. Меня охватила дрожь. А вдруг он не сумеет совладать с собой? Вдруг не сможет сдержаться? Собьется, отойдет от конкретных фактов, станет легкоуязвим?.. К счастью, Арамян начал спокойно. Он объяснил всенародное значение экономического сдвига в республике. Назвал Армению одним из незыблемых центров широкомасштабного коммунистического строительства. Как же важно, чтобы эта перестройка была совершена четко, без передряг и расточительства.

Кто-кто, а мы хорошо знали, какую неприязнь питает Арамян к расточительству. Хоть он и говорил спокойно, но я будто видел горевший внутри него огонь.

— Каждому ученику известно, — он подходил к своей главной мысли, — что совхоз должен обеспечить рабочего квартирой. Министерство сельского хозяйства обязано построить дома и через исполком отдать их сельчанам. Таково решение Совета Министров республики. Для этих целей правительство уже спустило в стройбанки необходимые фонды. Как же расходуются эти средства? Специалисты исполкома ходят, измеряют, производят подсчет и начинают переговоры с хозяином дома: «Дружище, твой старый дом мал, мы же напишем, что он велик. У тебя деревьев нет, мы напишем, что они есть. За это мы будем тебе деньги давать. Вы должны были меньше получить, даем вам больше. Ну и вы нас не забывайте». Из оплатных документов выясняется, что мы не древнюю деревушку снесли, а утопающий в садах великолепный поселок. Ну и что в том? Деньги дает Арпа — Севан. Ведь дорога будет проходить по старому селу. Эта священная стройка только началась, но уже нечистыми руками полезли в ее кошелек.

Кто-то кричит с места: «Ложь!» Другой шикает на него: «Пусть говорит!» Несколько человек восклицают: «Верно говорит!» Арамян стоит невозмутимый. Во взгляде та же глубокая печаль, что появляется у него, когда он остается наедине с собой. Председательствующий стучит по столу, требуя тишины.

— Продолжайте, товарищ Арамян.

— Что же происходит нынче в селе? — продолжает свое Арамян. — Так называемые строители Министерства сельского хозяйства уговаривают сельчан: побыстрее стройте, друзья. Стройматериал нужен? Поможем. Им выдают стройматериал, отпущенный для их же домов, и — как вы думаете? — за двойную цену! Но на этом не кончается. Составляют справку о том, что воображаемые бригады сельстроя проработали столько-то, и получают за них зарплату.

— Довольно клеветать! — не выдержав, выкрикнул с места Гарсеван Смбатыч. — Тебе участка не выделили, потому ты жалуешься. Приехал, хорошо сделал, твои года кончились.

Арамян грустно улыбнулся:

— Кроме меня в полуразваленных домах живут еще трое учителей. После окончания института их обязали работать в районе. В городе у них нет работы, в деревне — до́ма. Что же требовать, если вы хозяева села? В этом районе одним дано всласть пользоваться своим служебным положением, другим — служить? И не случайно вы требовали от учителей врать детям, что, мол, мерзавцы бывают лишь в романах.

Гарсеван Смбатыч решил нанести Арамяну сокрушительный удар:

— Ты не служить приехал в район. Ты из города бежал. Объясни народу, почему ты бросил жену и ребенка?

В зале стало тихо. Удивленные взгляды направились на Арамяна. Тот ответил с той же грустной улыбкой:

— Детей у меня, к сожалению, не было. А жену я не бросил, это она меня бросила. Не пожелала жить рядом с такими людьми, как вы. Она так и сказала: «Не надейся, что там тебя ждут с распростертыми объятиями. А я не собираюсь обивать всю жизнь чужие пороги да еще и платить за это».

Мы и не знали о семейном несчастье Арамяна. Мой отец неспокойно заерзал на стуле. Я чувствовал, что он сейчас взорвется. Только Арамян закончил свое слово, отец поднял руку и, не дождавшись позволения, встал с места:

— Смбатов сын, Гарсеван, сколько человек в тебе сидит? На скольких кроватях ты спишь ночью? Ты что, тот самый Мукуч из Гюмри, что папаху на одном фаэтоне отправлял на свадьбу, а сам на другом ехал?

— Без личных оскорблений, — сделал замечание завотделом. — Хотите что сказать, говорите прямо.

— И скажу. Я депутат, хочу — здесь скажу, хочу — на сессии. Непременно скажу.

Острословы села оживились:

— Верно, Петрос, слово в себе будешь держать, жену зря побеспокоишь.

— Интересные места два раза повтори.

— Так уж и быть, а кого мне бояться? — продолжал мой отец. — Так вот, Смбатов сын, пока земли-то распределяли, вы с отцом считались одним семейством. Вдвоем два приусадебных участка получили: мол, две семьи, два участка вам требуются. А как только твой отец поставил ограду, вы разделились через сельсовет, отмежевались, теперь ты стал опекуном родителей жены, опять два участка получил. А в райцентре тебе квартиру дали государственную согласно числу членов твоей семьи.

— Ну так это ж добра на четыре-пять фаэтонов получается, Петрос, а ты о двух говорил!

— Не одна же папаха у Гарсевана-то!

Завотделом снова постучал по столу:

— Прошу, тише. Товарищ Папаян, сядьте. По поводу заявлений товарища Арамяна и товарища Папаяна я сейчас не могу сказать что-либо определенное. Само собой разумеется — факты нужно проверить. Если есть еще жалобы, прошу говорить.

———

Словно медведь улей перевернул. Беготня по домам, короткое «здравствуй» и вопрос во дворах. Тетка Эгине, широко распахнув двери, сидит у порога своего дома на стульчике. Останавливает каждого встречного-поперечного:

— Твой-то дом обмерили?

— Да.

— Заплатили?

— Да.

— Сколько?

— Откуда мне знать?

— Ох, чтоб их землей засыпало, сказала же, пару деревьев на мое имя запишите, не записали. Ну пусть идут ответ держат теперь.

Моя мать на кровле дома шиповник сушит, чтобы дать мне с собой в Ереван. Запоминает слова, услышанные с улицы. Никто не говорит, кто записал, кто получил. Имен нет. Ясно одно: какой-то был пал, какие-то волки съели. Захар с диким ревом из верхнего дома бежит в нижний, из нижнего с ворчанием поднимается в верхний. Завидев его, тетка Эгине перестает жевать жвачку.

— Захар? Отчего это неспокойно тебе?

— От твоей любви, старая ведьма!

Тетка Эгине озирается по сторонам: не слышал ли кто?

— Поди-ка сюда, что скажу, — манит его рукой.

Захар подходит.

— Раньше из-под юбки моей не выходил — ангелом была, теперь ведьмой стала, да? Чтоб тебя засыпало! Ну ступай теперь.

Чья-то корова заблудилась, стала у входа в разваленный дом. Пройти не может, время от времени коротко мычит. Где-то собака яростно лает на кошку, что выгнулась дугой на крыше. На выступе косогора одиноко, невозмутимо стоит старый комбайн села. Опускаются сумерки, и комбайн превращается в тень. Отец тяжелым шагом входит в дом. Голоден, знаю, но не ужинает. Зовет мать:

— Сядь.

— Только шиповник уберу.

— Сядь.

Мать молча садится.

— То, что я скажу, держи про себя, в уме.

— Ну говори же скорее, тысяча дел у меня.

— Организатор этого подлого дела — Смбатов сын, Гарсеван. Ну ступай теперь, делом займись.

Деревня просто превратилась в развалины. Несмотря на то что переехали редкие семьи, многие снесли часть своих домов, желая использовать стройматериал. Чтобы пройти от одного места к другому, часто приходилось преодолевать земляные насыпи. Я искал Арамяна. Пошел к нему. Меня не удивило то, что дверь была заперта на замок. Нетрудно было догадаться: Арамян опасается коварства Гарсевана. Я спустился в ущелье и застал там учителя, под яблоней, с садовником Амбарцумом. Еще издали я услышал голос.

— Молодец, душа моя, — подбадривал его Амбарцум.

Я подошел, присел рядом. Арамян обнял меня за плечи:

— Честное слово, современным отцам нет причин для недовольства.

Амбарцум поднялся с места и почтительно поздоровался со мной. (Опубликованная в газете статья сделала меня уважаемым человеком.)

— Отец приглашает вас к нам, — сказал я Арамяну.

— Нет-нет, Арамян сегодня мой гость, — перебил меня садовник. — Я раньше вас пригласил. Пусть завтра приходит к вам.

Уже основательно стемнело. Комбайн исчез во мгле. Мы втроем поднимались в село. Навстречу нам вышел механик Захар и, признав Арамяна, остановился.

— Что же ты натворил, а, учитель? Страх и дрожь у меня в душе. Негодяи и на мое имя пятьдесят деревьев записали, деньги унесли. — Он тяжело дышал.

— Унесли, так пусть принесут, — невозмутимо отвечал Арамян.

— Так ведь и мне долю оставили.

— Ну, а это ты зря. Зря взял.

— Так не говорили же, что хищение это.

— Сорок лет ты работал в колхозе, свое добро от чужого отличал. Не должен был ты обмануться.

Амбарцум поспешил успокоить механика:

— Ступай отдай копейки, что в левую руку получил, правой рукой верни свои рубли. Ступай, Захар. Мы тоже, люди, скажем свое слово.

Проходя мимо склада, я снова увидел тетку Эгине. Зажгла, прикрепила к камню две свечки. Заметив Арамяна, она сказала громко:

— Сынок, ты в бога веруешь не веруешь — дело твое. Я за тебя поставила вот эти две свечки. — Она усердно перекрестилась и прикрыла ладонями пламя, чтобы его не загасил ветер...

Прощальный вечер состоялся в школе, в нашей классной комнате. Организатором была Татевик. Она бойко отдавала распоряжения:

— Папаян, ты неровно расставил стулья. Артак, убери руки, и так рыбы мало. Девочки, кто это положил вилку справа от тарелки?

— Ты забываешься, Татевик, мы же не твои ученики, — заметил Артак.

— Вы — нет, а то, что твои дети будут моими учениками, в этом ты не сомневайся.

— Ах, когда же придет этот день? Не дождусь!

Арамян был страшно взволнован. Он уже знал, кто из нас поступил в институт, кто не прошел по конкурсу.

И только Артак сделал сюрприз:

— Я изменил свои планы, учитель. Отправил заявление в военный комиссариат, попросил, чтобы меня взяли на службу... и только на границу.

— Он верно поступает, — добавила Татевик. — Сперва выполни долг, потом подумай о себе.

— Ну и конечно же чувство долга довезло тебя до Ленинграда?

— Нет, желание быть подальше от тебя...

— Умные люди говорят — большая тоска рождается вдали, — завершил разговор Артак.

Весь вечер у Арамяна были влажные глаза. Он с нами переживал, с нами радовался. А в конце попросил всех помолчать, послушать его.

— Я верю в вас, родные мои. Верю в вашу звезду. У этой звезды прекрасное имя — Отчизна. Когда нам удается открыть в себе красоту ее завтрашнего дня, мы сильны. Так адресуем же ей лучшие наши деяния. Она будет горда нами, и тогда великая радость вольется в наши сердца.

Моя мама была занята особыми приготовлениями. Шила мешочки. В один насыпала плоды шиповника, в другие — разные засушенные травы и крупы. Я досадовал. Мне казалось, что, когда я открою чемодан, Сона станет смеяться надо мной. Мама уговаривала меня:

— Сынок, всего этого в городе не найдешь. Все это имеет свой особый запах, свой особый вкус. Ты свези их в Ереван, чтобы эти добрые люди и твою мать знали.

Я выехал из села накануне начала занятий. Отец сунул мне в карман денег и велел передать хозяйке дома.

— Возьмут — хорошо, не возьмут — раз они на рынок сходят, раз — ты.

И в самом деле тикин Сатеник с восторгом приняла мамины продукты:

— Какая крупа! А шиповник нам очень нужен. Буду настаивать каждый день.

Тикин Сатеник, женщина добрая, имела, подобно многим другим, свои женские слабости. Любила выставлять хрусталь, верила в гадание на кофейной гуще. Почти каждый день собирались они с соседками, пили кофе и начинали гадание. Я понимал ее. Она хотела знать, когда, как скоро вернется тот, кого она всегда ждала. Она была недовольна профессией мужа. Бывало, даже плакала украдкой. А стоило Арменаку Багратяну появиться на пороге, она радовалась и краснела, как девочка. Старалась, чтобы в эти дни стол был накрыт особенно.

Случалось, муж приходил домой с друзьями-строителями. Чаще всего в воскресные дни. Мы с Сона бежали в магазин, на рынок. Для них я был уже «своим парнем» и «доверенным» и «совершенно честным». Тикин Сатеник при соседях говорила, что я как брат для Сона. Я же чувствовал, как они усмехаются про себя. Мне хотелось кричать, просить «не говорите так», но не мог. Днем держал себя, как и подобает брату, ночью плакал, тоскуя по моей любви.

Сона одевалась со вкусом. Какое платье ни купит, что-то убавит, что-то прибавит, и платье совершенно меняется. Ей особенно шел коричневый кожаный жакет. Тогда редко кто носил такие. Вместо пуговиц на нем были застежки. Из белой кожи Сона сама смастерила цветы и прикрепила к груди. В моем присутствии Сона чувствовала себя более уверенно. И от сознания этого я был беспредельно счастлив.

———

В холодное декабрьское утро приехал Арменак Багратян. Он оставался в городе на один день. На следующее утро отец Сона должен был отправиться на Кечутский участок Арпа-Севанского строительства на церемонию первого взрыва. Сона умолила отца, чтобы он взял ее с собой.

— Но оттуда мне надо будет выехать на строительство. Как же я тебя отправлю обратно?

— Давид поедет со мной. Вернемся на автобусе.

Багратян, чуть подумав, согласился.

Дорога в Джермук проходила через дивное Арпинское ущелье. Быстроводная Арпа сбегала по большому откосу, жалась к своему скальному ложу, с ревом металась и, когда боковые скалы отходили, ширилась, разливалась, и в ней выступали небольшие островки. Зимними месяцами, когда земля становилась влажной, особенно в дождливые дни, со скал отрывало ветром большие и малые камни, они скатывались на автотрассу Ереван — Джермук. Поэтому возникло предложение опасные отрезки трассы взять под бетонные покрытия.

«Победа» Арменака Багратяна, пыхтя и исходя дымом, поднималась извилистой дорогой. Я сидел рядом с Багратяном и наблюдал, как осторожно он ведет машину.

Мы переночевали в джермукской гостинице. На следующее утро, сразу после завтрака, поспешили на участок.

Дорога вновь тянулась по берегу Арпы. Но теперь прибрежные массивы по обе стороны реки были покрыты густыми рощами карликовых дубов. То тут, то там выступали остроконечные скалы, подобно зубам злой колдуньи из сказки, редкие, острые, ржавые... Слева на пологом склоне скалы разместилось село с разбросанными тут и там домами. Одни белые, другие из черного камня, покрытые шифером или жестью. В воронке, окруженной горами, расстилался широкий луг, которому суждено было покрыться водами будущего озера. Весной этот луг покрывали и пышный пырей, и чернильный гладиолус, и желтоокий одуванчик. Поздней осенью в тихие и солнечные дни можно было обнаружить здесь и фиолетовые цветы, возвещавшие второе рождение луга. А предзимние ночные заморозки скашивали их весенние грезы, и начиналась продолжительная тяжелая зима. По скоплению гальки текла чистоводная Арпа, затем постепенно луг начинал сужаться, тесниться между подошв двух противоположных скал, и река низвергалась по скалистому руслу. Вот здесь-то, между стоящими друг против друга скальными стенами, должна была подняться плотина водохранилища.

В самом центре луга был источник минеральной воды. Вода была прозрачна, чуть кисловата и насыщена слабыми газами. Здесь собралась группа людей. Наша машина остановилась недалеко от источника.

Навстречу нам вышел худощавый мужчина лет сорока. Он был одет в утепленную куртку, на голове — меховая ушанка.

— Заботишься о себе, Варданян, — обнимая его, сказал Багратян.

Оказалось, что начальник участка — близкий друг Багратяна. Он с радостью проводил нас к собравшимся.

— Пожалуйста, знакомьтесь. Здесь герои дня. Жирайр Норайрыч — писатель. Не удивляйтесь. На стройку прибыл с первого дня. Создал здесь партийную организацию и является ее секретарем. Сегодня он начальник нашего штаба.

Жирайр Норайрыч смеющимися глазами смотрит на нас из-под черных густых бровей. Начальник участка указывает на другого молодого человека. Тот сидит как на иголках — торопится.

— Это Юрик Мкртчян, начальник смены. Сегодня по мановению его руки произойдет первый взрыв. Будем надеяться, что и последний тоже свершится по его приказу.

Не успел Варданян познакомить нас со следующим товарищем, Юра извинился и попрощался. Жирайр Норайрыч поймал его за рукав:

— Пойдем вместе. Прошу нас простить. Приятно было познакомиться, но на беседу нет времени.

Только сейчас я заметил собранные в скатерть остатки завтрака. Одни из присутствующих, взяв сверток, направился к ближайшему финскому домику у источника. Багратян, желая предотвратить скучную церемонию знакомства, поприветствовал присутствующих и взял Варданяна под руку:

— Больше всех торопишься ты. Пойдем.

Спустя немного времени мы уже находились в головном участке будущего туннеля. Взрыватели не спеша заряжали шпуры взрывчаткой. Подходили все новые и новые люди. Кто-то громко предупредил:

— Товарищи, уберите с территории взрыва автомашины. Вы понимаете, что я говорю?

Сона взяла меня под руку. Она ни на секунду не отходила от меня. Словно я мог потеряться в этой растущей толпе.

— А что будет сейчас? — время от времени спрашивала она.

Я объяснял ей как мог, хотя сам не вполне представлял себе это, призывал на помощь арамяновское воображение.

В тот день мне суждено было услышать первый звон каменных колоколов, прочесть первое слово, с которого начинается великая летопись. Начальный аккорд героической симфонии.

Часть прибывших обступила небольшую площадку у косогора, где будет входной портал туннеля. Кто-то стоял на дороге, кто-то прямо — в пестрящей цветами траве. Народ все прибывал. Так стекаются люди лишь на большие праздники, например такие, как праздник урожая. Сейчас провозгласят здравицу арпасеванцам. За тех, кто берет почетный старт гигантского марафона туннелестроения.

— Что сейчас будет? — спрашивает Сона.

— Наверное, нам велят покинуть взрывную площадку...

Сигнал не запаздывает. Народ медленно отступает.

— Дальше отходите, дальше, еще! — слышится строгий голос.

Сона рядом со мной. Никогда она не была так близко... С гор дует холодный ветер, а я согреваюсь теплом ее руки. Мы идем к дощатому мосту, который связывает узкую кечутскую дорогу с ереванской магистралью. Багратян то исчезает в толпе, то вновь появляется. Встаем у моста. Сона опять шепотом спрашивает:

— Что сейчас будет?

Грохот взрыва заглушает ее слова. Огромные каменные глыбы вспарывают воздух, точно сноп ракет. Залп повторяется, теперь внутри меня. Снова глыбы камня взлетают в небо и застывают там, обернувшись солнцами

— Что же ты встал? Пойдем.

Слышу многоголосое «ура!». Люди бегут к площадке у косогора. Взявшись за руки, бежим и мы с Сона. Я вижу Арамяна. Он машет руками над головой, кричит. Я знал, что он будет здесь, будет непременно. Пробиться к площадке уже невозможно. Останавливаемся на порядочном расстоянии. Уже связывают доски в помост, кто-то будет на нем говорить речь. Ищу взглядом моего учителя и не нахожу. Нестерпимо хочу обнять его. И вдруг со всей силой прижимаю к груди Сона, крепко целую ее.

— Ты с ума сошел! — вырывается она, испуганно глядя по сторонам.

Багратян смотрит на меня, точно громом пораженный.

Я опускаю глаза. Ох как хочу, чтобы все камни, вся земля от взрыва посыпались на мою голову и скрыли меня под собой! Где-то недалеко все еще звучит «ура!» Арамяна. Сона стоит передо мной, лицо залито краской. И вдруг — вот так везение! — к отцу Сона подходит парень в каске:

— Вас товарищ Варданян спрашивает. Просит поскорее.

Багратян, набрав в легкие воздух, шумно выдыхает его и быстро отходит; в его глазах извечная родительская ревность.

— Что теперь будет? — шепотом спрашивает Сона, и в голосе ее я слышу слезы.

— Не знаю.

Но одно я знаю хорошо: что бы ни случилось, я не вправе оставить Сона одну. Она бесконечно моя. Я люблю ее и могу сказать об этом всем-всем...

— Не бойся. Должен же он узнать когда-нибудь. Теперь нам надо подумать о том, как сказать маме.

— Мама знает, — беспечно говорит Сона.

— То есть как это знает? Давно?

— С того дня, как ты пришел к нам домой. Помнишь, звонил из автомата и я вышла тебя встречать?

Голова моя идет кругом. Господи, что за женщина! Будь у меня сестра, моя мать ее жениха и на порог бы не пустила, мимо дома пройти бы не дала, пока сватов не пришлет.

Звенят бурильные молотки. В первом забое начинается проходка. Вот она — заря большого туннелестроения, которой отныне не будет конца. К нам направляются Багратян с Арамяном. Оба взволнованно говорят, подкрепляя слова жестами. Непохоже, чтобы разговор шел о стройке. Останавливаются на небольшом расстоянии от нас. Я улавливаю слова Арамяна:

— Сам же его из Севана вытащил, поручил жене и дочке: сделайте, мол, из него человека. Никудышный пловец, но жених видный. Твои слова? Ну так покамест поженим их, а плавать уже после выучится.

Мы с Сона, счастливые, тайком жмем друг другу руки. Багратян молча глядит на Арамяна, потом, резко повернувшись, идет к нам.

Арамян следует за ним и весело кивает мне.

— Садитесь в машину, — мрачно говорит отец Сона.

Мы с Сона, понурив головы, идем к машине, и я тихонько шепчу ей на ухо:

— Ур-ра первому взрыву!

— Тсс... Услышит, — стискивает она мою руку.

Открываю перед ней переднюю дверцу:

— Садись с папой.

— Нет, я с тобой сяду.

Усаживаемся на заднем сиденье.

— Хочешь, открою тебе секрет? Никому не скажешь?

— Нет.

— Ну так слушай. После твоего отъезда мама сказала папе: «Парень чистое золото. Будет жить неизвестно где, обманут, уведут у дочки. Такого она больше не встретит. Да и любят друг друга они. Пусть поживет у нас. А люди пусть подумают, что комнату ему сдала».

Отец Сона, недолго поговорив с Арамяном, идет к машине. Мы торопливо отскакиваем друг от друга и забиваемся по углам.

Дома у нас и в округе пошли разговоры о моей женитьбе:

— Бедный парень, сам-то ведь еще ребенок...

В ответ на это отец торжественно напоминал слова древних:

— Только в двух случаях человек наверняка выигрывает: когда рано встает и когда рано женится.

Находились умники, которые давали моей матери такой совет:

— Пусть девушка живет в доме своего отца, закончит институт, потом ее с дипломом в руках приведете в дом.

На это мать отвечала:

— Пусть моя невестка родит много детей, нам ее диплом не нужен.

Все вопросы разрешились сами собой, но моя мама никак не соглашалась, чтобы после женитьбы мы с Сона жили у Багратянов.

— Не для того я сына растила, чтобы к теще в дом отдавать.

Отец иначе подходил к вопросу. Он долго прикидывал, что и как, потом позвал мать:

— Иди к столу, сядь напротив меня.

Где бы, при ком ни повысила мать голоса, но при отце она была послушной, точно сноха в доме. Молча пришла, села.

— До сих пор сын где жил?

— Ну и что? — Догадываясь о намерении отца, мать решила броситься в наступление. — Сатик ребенка моего схватила, увезла, чтобы в дочку свою влюбить.

Отец стукнул ладонью по столу. Это означало — ответь на мой вопрос кратко.

— Невесткой довольна?

— Другой такой не сыскать.

— Багратян какой человек?

— Слов нет, хороший человек.

— Ну, а сватья твоя, Сатеник? Не жалуемся, нет?

— Светлая душа.

— Выходит, Багратян хорош, жена хороша, дочь хороша. Почему бы не жить им всем вместе? Сатик будет готовить, дети будут учиться! Ну, что скажешь?

Тикин Сатеник радовалась тому, что не только единственную дочку удержала в доме, но и зятя в дом взяла.

Я уже был зятем, и счастье мое было полным: рассвет встречал я в глазах Сона, и в ее глазах загоралась вечерняя заря.

В первых числах июля у нас закончилась сессия, и мы стали готовиться к поездке к моим родителям.

— А если бы и мне захотелось поехать с вами, вы бы мне позволили? — как-то спросила тикин Сатеник.

Мы с Сона одновременно кинулись ей на шею:

— Конечно. Мы были бы рады хоть какое-то время пожить под одной крышей с двумя папами и мамами.

Как и обещали, мы поехали в село сразу же после последнего экзамена. Арменак Багратян не доверил свое «семейство» случайному водителю. Привез нас в село сам.

Издали был виден наш новый дом. Исполком обещал разрешить сельхозстройтресту в первую очередь завершить дома животноводов. Мой отец с гордостью рассказывал, что дом наш построен «в высоком темпе». Уже зазеленели в саду деревья. В огороде краснели помидоры. Моя добрая мама не забыла также посадить для невестки цветы. Отец одну из комнат первого этажа превратил в гараж и со стороны улицы поставил ворота. Арменак Багратян с удовольствием въехал в эти ворота, бережно запер их, положил ключ в карман и шутя сказал отцу:

— Очень ты загордился: мол, у сына твоего в Ереване хороший дом. Видишь, не хуже дом у моей дочки в селе.

На третий день Сона попросила показать ей наш старый дом:

— Хочу посмотреть, где ты родился, вырос.

Я сказал, что от старой деревни остались одни развалины. Но она упрямо твердила свое:

— Тогда я пойду с мамой.

Мне пришлось уступить.

Был вечер. Радостно беседуя, мы прошли знакомую площадку и по каменистой тропе стали подниматься в гору. Покинутые дома спина к спине все еще поддерживали друг друга. Во мне пробуждались воспоминания моего детства. На кровлях дети играли в каркытык[32]. Когда в ущельях разговаривали люди, на склоне звучали их голоса. В доме было слышно, о чем говорят у соседа; кто что купил, кто что потерял, село узнавало в тот же день.

Голос Сона прервал мои воспоминания:

— Помоги мне.

Мы поднялись на небольшую квадратную площадку, которая когда-то называлась крышей. Сона потянула меня за руку. Мы подошли к хижине тетушки Эгине. Дверь была снята. Почудилось, что сейчас появится в пустом дверном проеме вездесущая Эгине и позовет: «Цып, цып, цып, чтоб вас засыпало...»

Сердце мое заныло при виде этого печального зрелища. Мое детство превратилось в руины, которые вскоре обратятся в холмы.

Мы зашагали к нашему бывшему дому. Двери, окна были сняты. Единственная комната разрушена. Только тонратун сохранил что-то от прежних дней.

— Вот наш дом. Я здесь родился. В этой самой комнате.

Сона с нескрываемым удивлением смотрела вокруг. Я объяснял ей, пытаясь восстановить образ старого дома.

— Здесь был выступ в стене. На нем моя мама аккуратно расставляла стеклянную и глиняную посуду. Вот здесь стояла тахта. На тахте расстилали постель и покрывали полосатым карпетом.

— Пойдем, — почувствовав мое волнение, попросила Сона. — Если захочешь, придем сюда в другой раз.

День уже погас. Мы, видно, долго оставались в старом доме. Несмотря на то что был теплый летний вечер, я чувствовал непонятную дрожь. Мы шли к центру села. И вдруг послышался знакомый крик. Какая-то собака отозвалась лаем. С кровли ближайшего дома спрыгнула кошка и, громко мяукая, засеменила к ущелью.

Сона крепко схватила меня за руку. Меня захлестнула радость: в селе еще есть жизнь! Осел нашего соседа растерянно стоял перед грудой камней у разрушенного хлева. Завидев нас, он захлопал глазами, слабо потряс головой, но не посмел тронуться с места. Я погладил его.

Наверное, вот-вот хозяин явится, уведет его.

По развалинам домов мы осторожно спускались к ущелью. Я шел впереди. Сона неожиданно вскрикнула:

— За нами следом идет!..

Мы спустились в ущелье, потом по крутой тропе поднялись к ровной площадке. Осел шел за нами до самого сада Бородатого Смбата. Потом мы услышали короткий рев. Так они дают знать о своем присутствии, когда встречают другого осла.

Тьма совершенно покрыла горы и ущелье. Перед нами раскинулось новое село. Яркие электрические огни издали казались маленькими кострами...

Я очень обрадовался, увидев у нас дома Арамяна. За ужином он давал отцу советы:

— Кур держи, яйца сдашь государству, купишь комбикорм. Корова обязательно нужна, свинья...

— Не нужна, — прервал отец. — Совхоз не дает корма.

— Теперь при заготовке кормов совхоз учитывает частный скот. Дает корма сколько надо, естественно вычитая с частника стоимость корма. Там, где не дает, совхоз проигрывает, так как хозяин либо добывает корм правдами-неправдами, либо продает свой скот. Я советую также держать осла.

— Осла? — удивился отец. — Для чего?

Арамян не сразу ответил. Посмотрел печально:

— Хотя бы для спокойствия души.

Мой отец насупился:

— Люди бросили своих ослов, а я приведу и буду держать у себя. Пусть Смбат держит, Амбарцум! Нам нужны куры, свиньи, собака, кошка и все!

Совхоз получил более десятка грузовых машин и тракторов. А что же будет с нашими телегами и волами?.. Я спросил об этом отца. Он не замедлил с ответом:

— А что нам оставалось? Подкормили волов и сдали на бойню.

Я плохо спал всю ночь, просыпался. То мне снился брошенный осел, то наши волы...

Утром, только рассвело, я оделся, снова пошел в нашу старую деревню. Велико было мое изумление, когда я увидел на кровле одного из домов дым. Это был дом бабушки Софии. Я обрадовался. В моей душе словно возродилась вся деревня. Бабушка София собрала с развалин соседнего дома несколько досок и несла к себе. Кошка, прижимаясь к ее подолу, следовала за ней.

— Здравствуй, бабушка София.

Одной рукой бабушка придерживала доски, другую козырьком приложила ко лбу.

— Ты чей будешь-то?

— Из Папаянов я. Погосов сын.

— Как же это случилось, что пришел? Другие при новом старое забыли. Человеческого лица не вижу.

Кошка у ее ног потянулась, мяукнула и вошла в дом.

— Бабушка София, отчего ты не хочешь жить в новом селе?

— Не хочу! Почти все мои родные на здешнем кладбище. А кладбище — вот оно, под самым моим носом. Нет, не хочу.

Она внесла доски в дом и снова вышла, отряхивая широкую юбку.

— Нет, не хочу...

Я видел последнего обитателя нашей старой деревни. По-след-не-го. Пройдут годы, и останутся одни руины. Тогда я вспомню ее, обхватившую одной рукой доски, другую руку козырьком державшую у лба, кошка жмется к ногам... И обеим по тысяче лет...

В покинутом саду Бородатого Смбата грудились шесть ослов. По-видимому, они всю ночь провели под открытым небом. Но почему они собрались тут? Отыскивая ответ на свой вопрос, я зашагал к саду. Когда я подошел к строению, бывшему когда-то домом Смбата, заметил входящих и выходящих через сломанные окна и двери собак. Видимо, ночью ослы, боясь волков, искали соседства и защиты.

Сона сидела перед раскрытым окном, срывала лепестки с ромашки:

— Мальчик — девочка, мальчик — девочка...

Тикин Сатеник была занята серьезными приготовлениями.

В тот день, когда мы отвезли Сона в больницу, к нам в Ереван приехала и моя мама. Прошли два дня, полные тревог. Родился наш первенец!

В девятнадцать лет я был уже отцом.

Багратян предложил назвать нашего первенца именем моего отца.

— Каждый порядочный человек одного из своих детей должен назвать именем своего отца. Если хотите знать, это самый ценный дар.

И мы назвали нашего малыша Погосом.

Маленькой Сатеник было уже три месяца, когда я перешел на четвертый курс. В дни летних каникул я должен был ехать в стройотряд к Арпа-Севанскому туннелю, на Кечутский участок. А для тикин Сатеник и Сона уже стало привычкой проводить летние каникулы в селе у моих родителей. Здесь они чувствовали себя как дома.

Вечером пошел проливной дождь. По небу полоснула молния. Потом на ребрах гор примостились тучи, понеслись далеко по ущельям; звезды то исчезали, то появлялись вновь и наконец из растрепанной ночной мглы возникло воскресное утро. Синее небо обещало погожий день.

Сона, склонившись над чемоданом, складывала мои вещи и, часто всхлипывая, давала мне советы:

— Носовой платок меняй каждый день... Рубашки привезешь, я постираю. Зубную пасту не забудь взять.

— Сона, я еще не видел, чтобы тикин Сатеник провожала мужа со слезами на глазах.

— После плачет, — уже зарыдала Сона.

С улицы донесся знакомый сигнал автомобиля.

— Папа приехал! Ну вот! Видишь, как здорово! Вытри глаза.

Лицо Багратяна выражало радость, которую он всегда испытывал при встрече с родными. В сердце этого беспокойного человека жила любовь к жене и дочери. Он знал, что воскресным днем я еду на строительство, и прибыл рано утром.

— Ну вот и хорошо...

Вскоре мои родители ушли на ферму. Мы вчетвером завтракали и одновременно решали, как провести те несколько часов, которые были в нашем распоряжении.

— Решим по дороге в Арпинское ущелье, — предложил Багратян.

— Согласны! — почти одновременно воскликнули я и Сона, представив себе красоту ущелья, по которому протекает река Арпа.

Спустя некоторое время мы уже были в дороге. Проезжали мимо механического парка совхоза. Там стояла черная «Волга». Чуть поодаль мы увидели Арамяна и управляющего сельхозстройтрестом. Судя по их жестикуляции, они спорили.

— Как вы думаете, не взять ли Арамяна с собой? — убавляя ход машины, спросил Багратян. — С ним веселей.

— Конечно же пригласим, — живо откликнулась тикин Сатеник.

Багратян свернул к площади и остановился на некотором расстоянии от черной «Волги». Мотор заглох, и донесся голос управляющего:

— Вы отличаете проектное учреждение от строительной организации?

— Отличаю, как сибирского кота от пепельницы. Главное здесь...

Управляющий, круглолицый человек с таким же круглым животом, сердито вытер платком лоб.

— Может, не стоит мешкать? — спросил Багратян.

— По-моему, самое время позвать его, — выразила мнение тикин Сатеник.

Багратян протянул руку и открыл дверцу машины с моей стороны:

— Ступай, Давид, позови учителя.

Я подошел, но не посмел прервать разговор. Уж кому-кому, а мне хорошо было известно, каков Арамян, возбужденно говоривший с собеседником.

— Все, что происходит вокруг меня, происходит со мной, — говорил Арамян. — Все, что является государственной собственностью, — мое. Даже если на далекой Камчатке выходит из строя ценное оборудование и я могу быть полезен, я должен спешить туда.

— Я рад, умница моя, рад, — последовали подбадривания управляющего. — Но сейчас у меня нет денег. Одни только голые руки.

— Голых рук не бывает, есть только голые мысли.

— Ну так я тебе дам мыльный порошок, пускай пузыри, может, из них навес образуется.

— Давид, ты видишь телефонные провода, идущие к старому селу?

— Вижу.

— Сними их. Даю тебе также и водопровод старого села, достань трубы. Сооруди из них навес для этих машин.

В тот день я отвечал Арамяну свой последний урок. Тотчас же перекинул я мысленно над стоянкой три трубчатых свода, покрыл сеткой из проводов и поверх нее накинул полиэтиленовую пленку. Это было одним из самых примитивных строений нашей фантазии. Строили мы их для «временных» и «скорых» служб.

Арамян зажегся:

— Найди еще один вариант. Возведи строение более крепкое, более надежное.

Управляющий махнул рукой и быстро отошел, проворчав:

— Мне не советы нужны. Мне нужны деньги.

— Деньги, деньги... всем денег дай, — бросил ему вслед Арамян.

Услышал или не услышал управляющий последние слова, не знаю. Дверца черной «Волги» хлопнула, и заурчал мотор.

Багратян подошел к Арамяну и взял его под руку:

— При пустом кошельке не найдешь общего языка с управляющим. Поехали лучше с нами.

Арамян сначала стал отказываться, видимо чувствуя себя неловко. В разговор вступила тикин Сатеник:

— Вы же нам все равно что родной человек, и ваше общество было бы нам очень приятно. Конечно, если вы располагаете временем...

Сев рядом с Багратяном, Арамян долго не мог успокоиться.

— Как только в Стройбанке убывают средства, всякая работа заканчивается, все умывают руки. А ты не в состоянии отрубить эти руки, ведь и твои они, больно. Я на место этого самодовольного начальника посадил бы двадцатидвухлетнего молодого человека со светлой головой.

Прекрасный вид реки Арпы живет в моей душе как любимая песня, родной голос, слово, имя. Много раз мне приходилось проезжать по этому сказочному ущелью, но ни один из дней не дарил мне столько чувств, как тот, когда Багратяны и мой любимый учитель провожали меня на строительство. Я ехал на временную работу, не зная, что раз и навсегда связываю свою жизнь со строительством туннелей и это только начало — прекрасное и незабываемое.

Багратян лег на берегу прямо на траву, в плавках, с белым носовым платком на голове. Арамян постеснялся снять даже рубашку и сел напротив Багратяна. Стали играть в шахматы. Тикин Сатеник сидела на камне, опустив ноги в воду, и предавалась воспоминаниям. Я и Сона долго бродили по ближайшим лесочкам. Затем спустились к реке. Послышались оживленные молодые голоса, и мы увидели нескольких парней. Один из них со спины показался мне знакомым. Высокий, с коротко остриженными кудрявыми волосами, с непомерно широкими плечами, он сильно выделялся среди всей группы. Одет он был в темно-зеленую полотняную рубашку и полотняные брюки. Подвернув брюки выше колен, он стоял в воде, медленно подтягивая к себе рыбацкую сеть.

Артак... Артак Кароян!

— Артак!

Он оглянулся, увидел меня, помахал рукой:

— Папаян! Салют! Сейчас посмотрим, что на твое счастье выпадет!

Артак с силой потянул сети, и парни с криком бросились к нему.

— Ты перешел все границы, Артак!

Артак по одной доставал из сетей рыбу.

— Этот — малек... А вот буржуй, смотри, как надулся. Тащите к Николаю. Только запомни, Коля, сперва следует его насадить на шампур и прожарить хорошенько на огне. Это тебе не болотный карасик.

Из сетей выпал кохак. Артак кинул его на берег и сказал:

— Коля, бери-ка эту Змрухт. Ничего из себя не представляет, но смотри, как куражится-ломается. Сохрани, отошлем Карапету.

Он передал сети с содержимым одному из ребят и направился ко мне.

Мы не обнялись. Но смотрели друг на друга истосковавшимися глазами, как смотрели бы в наше детство,

— А это Сона?

— Да.

Они пожали руки. Я ждал, что Артак вспомнит Севан. Но нет. Молчал он довольно долго.

Я знал, что Артак служил на границе, а после демобилизации отправился в Бухтарму. А сейчас...

— Я на строительстве, Давид. Арпасеванстрое.

Весть меня страшно обрадовала. На участке у меня будет близкий друг! А с Артаком не соскучишься.

Ребята все еще шумели в реке. А мы вспоминали. Сона оставила нас одних, срывала цветы с кустов шиповника. Артак рассказал мне, что, пока я гулял по лесочкам, он уже видел Арамяна, познакомился с Багратяном и тикин Сатеник. Затем мы условились встретиться на участке, и он побежал к ребятам.

Но Артаку с его друзьями не суждено было продолжать рыбалку. Рядом с «Победой» Багратяна остановился вездеход милиции. Несколько милиционеров одновременно выскочили из машины и, не дав ребятам опомниться, всем велели собраться. Немного погодя на траве лежало килограммов восемь рыбы, чуть подальше валялись сети со свинцовыми шариками. Начальник ОВД района, крупный мужчина, заложив за спину руки, сердито ходил взад-вперед. Багратян и Арамян оставили шахматы, следили за ним. Тикин Сатеник и Сона сидели у воды и напряженно смотрели в их сторону. Я в растерянности остановился на некотором расстоянии от ребят.

Начальник коснулся носком ботинка сетей:

— Кто из вас организатор этого позорного дела?

Артак поднялся с места. Его веселый взгляд и дерзкая осанка не могли не покорить всякого, кто смотрел на него.

— Как звать? — раздался голос начальника.

— Артак.

— Где работаешь?

— На Арпасеванстрое.

— Это кто такие?

— Николай Сухомин.

Высокий жилистый парень со светлыми усами слабо улыбнулся.

— Того, другого, зовут Александр. Любит рыбу форель.

— Покороче, — осадил его начальник.

Артак указал на остальных ребят:

— Ну а эти, как сами видите, наши. Разом закаркают или по одному, но рекоред поставить надо. Кстати, это наш общий недостаток.

Ребята оживились. Артак прикрикнул на них:

— Черт подери, нет чтобы поумнеть чуток — мам своих обрадовать.

Начальник милиции вновь зашагал взад-вперед. Видно, думал, насколько надо быть строгим с таким славным парнем.

— Так, значит, это ты бригадир проходчиков Артак Кароян? По-зор! Стыд и срам!

— Товарищ начальник, понимаете, есть серьезная причина...

— Ну-ну.

— Отец жены Николая из Тулы приехал повидать дочь. Нам, извините, хорошо известно, какого сорта Колин тесть. Я так ему и сказал: «Коля, он тебя отлупит. Дай-ка организуем вечер знакомства, может, обмякнет человек». А не то старый матрос... Во ручища-то! Жалко ведь парня...

Губы начальника расползлись было в улыбке.

— Ну так что ж, нельзя было купить продуктов? И как вам в голову взбрело, из реки рыбу красть?

— Не красть, а ловить.

— Молчать! Если тысячи берегут, а один берет — это грабеж.

Кто-то из ребят легко коснулся ногой Артака. Сержант у машины в свою очередь делал ему знаки замолчать. К начальнику подошел другой сержант, стал что-то шептать на ухо, а тот переводил взгляд с Артака на ребят. Наконец сержант отошел. Начальник вплотную приблизился к Артаку.

— Неделю назад на вас был составлен акт. Почему акт не подписан?

— Товарищ начальник, согласно этому акту получается, что мы — арпинские акулы, то есть преступники.

— Вы дважды преступники. Подпишитесь под актом, в противном случае вещественных доказательств достаточно, чтобы отдать вас под суд. На сей раз я отправлю дело в товарищеский суд вашего участка. Но если еще... Если хоть одной рыбой в реке меньше станет...

Артак прыснул.

— Встать! — грянул начальник.

— Я стою.

— Молчать! Почему смеешься?

— Товарищ начальник, вы всех рыб в реке пересчитали?

— Рыб не считал, зато браконьеров знаю.

— Что же делать-то? — жалостливо протянул Артак. — В России таких рыб не сыщешь. Ну я и хотел ребят удивить нашим добром. Они же не сберегли своих карасей. Понимаете?

— Вы откуда приехали?

— Мы с Колей из Бухтармы, остальные из Братска, Донецка,а один из Красноярска.

— Так. Рыбу будете ловить на удочку. Арпасеванцам мы разрешаем. В порядке исключения.

— Товарищ начальник! Это ж забава для пенсионеров. Нам некогда.

— Молчать! — Начальник подозвал сержанта: — Карояна с Сухоминым возьмешь с собой. Остальные пусть расходятся по домам. Сети конфисковать и составить акт. Рыбу сдашь в торг товароведу, пусть оценит и продаст через магазин бригаде Карояна.

Взгляд начальника остановился на мне. Видно, я подошел довольно близко.

— А ты кто такой? Из них, что ли?

Я не успел ответить, Арамян крикнул:

— Из них, товарищ начальник, из них...

Начальник, усомнившись, на всякий случай обратился к Артаку:

— Он из твоей бригады?

— Точно, из моей. Парень что надо.

— Из твоей, не из твоей, все марш отсюда! Чтоб духу вашего тут не было!

Сона вскочила с места, подбежала ко мне.

— Что вы говорите? Это мой муж.

Грянул хохот. Сона застеснялась и, потупившись, стала тереть глаза.

Начальник подошел к сидевшим на берегу Багратяну и Арамяну. Оба одновременно поднялись.

— Вы, как я вижу, приехали отдыхать. Разумеется, рыбацких сетей с собой не взяли.

— Нет-нет, — ответил Багратян, — будьте покойны. Что же касается того славного парня, то он действительно из них. Мой зять. С завтрашнего дня будет работать на строительстве туннеля.

Начальник еще раз окинул меня взглядом, сказал: «Ну, хорошо» — и направился к шоссе. Только теперь я заметил, что там его поджидает другая машина, а рядом с ней стоит и смотрит в нашу сторону Гарсеван Смбатыч.

———

В забое нет времен года. Нет дня и ночи. Все те же сырые скальные стены, свод и великое таинство недр.

Прямо с небольшой площадки у входного портала тянулись в глубь туннеля узкие рельсы. Где-то на сотом метре от входа дневной свет постепенно гас и начиналась змеевидная гулкая пустота. По идущему вдоль правой стены широкому трубопроводу в забой нагнетался свежий воздух. Во время взрывов по тому же трубопроводу выводился наружу воздух, насыщенный газами.

...Вуааа... — ревел вентилятор.

В нескольких местах с потолка прямо на мою каску струилась теплая вода, приятной судорогой бежала по спине.

Пройдя около километра, я услышал шум электровоза. Он напомнил многократно умноженный и растянутый ход часов. Вагонетки из забоя вывозили породу. Я смотрел вокруг и представлял ту огромную работу, которая уже была совершена. Сердце мое переполнялось чувством почтения и восхищением.

Продолжая продвигаться вперед по безлюдному туннелю, я наконец заметил чей-то силуэт. У насоса, откачивающего воду, стояла молодая женщина. Решив немного отдохнуть, я поздоровался и взглядом поискал, где бы сесть. Мое намерение не ускользнуло от нее.

— Извините, но мы тут кресел не держим, потому как гостей не ждем. Встретил кого, поздоровался — и дальше, в путь.

Намек был ясен. Я уселся прямо на воздуховоде.

Спецовка горнопроходчика мне чем-то напоминала военную форму, а женщина — сестру милосердия.

— Знаете, проходчики народ строгий. Не терпят, когда во время работы рядом с ними слоняются посторонние.

— Я не посторонний. Я из стройотряда. Наши все на строительстве жилых домов, а я в забой попросился бетонщиком.

— A-а, ну, стало быть, после института начальником к нам. А мне показалось, вы из любопытства. Любопытных-то у нас хоть пруд пруди. Ох, запретить бы им всем ходить в туннель раз и навсегда! — И, неожиданно улыбнувшись, она сказала: — Меня зовут Зина. Мой муж, Сухомин Николай, бригадир проходчиков. Только в забое сейчас бригада Карояна.

— А я думал, Николай из бригады Артака.

— Да просто они близкие друзья, не разольешь водой. Оба свой выходной под воскресенье подгоняют — вместе провести. — Зина глубоко вздохнула. — И опять на рыбалку, и опять плати штраф.

Простившись с ней, я зашагал дальше. Шел и думал: вот вам женщина — выросла в Туле, работала в Бухтарме, вышла замуж и перебралась с мужем в этот далекий, богом забытый уголок, где теперь ее дом.

Шум вагонеток прервал мои размышления. Электровоз направлялся в забой. Я помахал рукой. Машинист замедлил ход и помог мне подняться. В забой я прибыл в тот самый момент, когда маркшейдер, закончив свои измерения, мелом ставил метку на скалистом лбу забоя.

— Вот ваш центр.

Артак велел ребятам взять молотки, не забыв при этом подшутить над маркшейдером:

— Дядя Петрос, теперь до сбойки какую веревку будешь искать, из хлопка или синтетики?

Ребята словно этого и ждали. Наперебой стали острить:

— Да не слушай ты его, дядя Петрос. Вешаться сейчас немодно. Сходи-ка лучше в лес, пусть тебя медведь съест.

— Лучше бы вам не каркать, вороны.

Маркшейдер ушел, ворча себе что-то под нос.

— Зря вы так, ребята, — заговорил проходчик постарше. — Сколько маркшейдеров не выдерживали, кончали самоубийством. Вот, говорят, маркшейдер нашего Джаджурского туннеля тоже... Эх, судьба-то какая, а? Похоронили его, пробурили еще тридцать метров, и надо же, сбойка состоялась. Оказывается, высчитал-то верно, а нервы не выдержали. А может, это неправда, может, придумал кто так, разговора ради.

Ребята притихли, молча взялись за молотки.

Бурился центральный шпур. Длинный бур соскальзывал с отметины. Артак рукой брал бур и держал его на метке.

— Запускай...

От перфораторного молотка стоял страшный треск. Бур крутился в ладони Артака. Он держал его долго, пока, пробив дыру, бур не врезался в скалу и не пошел по отметине. Я восхищенно следил за Артаком. Как сумел он стать таким мастером?

Когда от молотков пошел уже ровный гул, Артак приблизился ко мне и прокричал, стараясь перекрыть шум:

— Ну что задумался? Никак ваш осел в нашем дворе заблудился?

— Да так, думаю вот, как это наш осел сумел так далеко продвинуться... — прокричал я в ответ.

— В этом продвижении виноват Коля Сухомин. Шесть месяцев бил меня палкой, пока сам не признался, что из меня человека сделал.

Артак оставил меня и быстро подошел к одному из проходчиков:

— Коси́шь, Саша. Будь внимательней. Та-ак, хорошо! Вова, — обратился он к другому, — твой бур подозрительно урчит. На, бери мой! Мы конечно же в итоге выясним, куда это дядя Петрос нас по недрам гонит.

Артак вернулся ко мне, стал рядом.

— Жаль, на временную работу не берем, не то быть тебе в моей бригаде. — И, подумав, добавил: — Ничего, на бетоне тоже неплохо. Главное, что ты от наземного труда сбежал. Там, на солнышке, работа для девиц.

В тот день бригада Артака прошла целый цикл. На лбу забоя пробурили тридцать два шпура глубиной в два с половиной метра. Затем уступили место взрывникам, заранее отнеся подальше от забоя молотки и шланги. Бригада отошла к выходу, и все встали поближе к стенам. Показались взрывники. Они уже зарядили шпуры взрывчаткой, подожгли фитили, и я представил себе, как пламя бежит теперь по земле к заряженным шпурам. Послышался глухой грохот, по туннелю прошла теплая волна воздуха.

— Центр взорвался, — услышал я голос Артака у себя под ухом.

Затем последовали второй, третий взрывы. Насыщенная газами волна стремительно пронеслась по всей длине туннеля. Взревели воздухоочистители, вытягивая из забоя воздух, полный газов, и нагнетая струю свежего. Вереница порожних вагонеток, лязгая и звеня, пронеслась в глубь забоя. Ребята спешили погрузить на них породу — глыбы взорванного камня — и тем завершить цикл.

Теперь подошла смена бетонщиков, с которыми мне суждено было работать.

На следующее утро, не успев выйти из своей комнаты, я столкнулся с Артаком. Словно уговорились. Он был тщательно одет. Рубашка отутюжена, ботинки начищены до блеска. Протянул мне руку:

— Может, пойдешь со мной? К Николаю сходим. Солнце еще не взошло, а у них уже тарарам.

Пока добирались до соседнего дома, Артак со свойственным ему юмором рассказывал о семействе Сухоминых:

— Как-то Зина получила телеграмму, что мать умерла. Перед самым отъездом Сухомин сказал: «Зиночка, дорогая, в таких случаях профком оплачивает дорогу, надо будет взять деньги, не забыть. И еще один совет. Папочку нельзя оставлять одного. Привезем его с собой. Ну а потом, когда общими усилиями вы меня доконаете, папаня тебе нового мужа отыщет».

Уже подойдя к дому, мы услышали голос Николая; стоя на балконе и высоко подняв ржавый велосипед, он кричал во всю мочь:

— Я собирался продать это, покупателя уже нашел. Сломал, будь добр заплати за вещь.

Отец Зины, дядя Вася, высокий худой старик с чуть выдающимся подбородком, пытался оправдаться:

— Я тут, понимаешь, хотел было гаечки подтянуть, а он взял да сломался...

— Коль, ну как тебе не стыдно? — заметил снизу Артак.

Тут на балкон вышла Зина. Увидев Артака, схватила ботинок, запустила в него. Затем схватила второй, третий, и посыпалась вниз всякая обувь.

— Ну что ты, Зиночка что ты? Так всем домом босиком бегать будете.

Сухомин в свою очередь попытался успокоить жену:

— Зинаида Васильевна, веди себя как положено. Ну что о тебе подумают?

— За велосипед я заплачу. Сколько с меня?

— Ну и мудрая у меня жена! — широко раскинул руки Сухомин. — На мои же деньги товар у меня покупает.

Зина сунула ему тридцать рублей, схватила велосипед и выбросила его на улицу вслед за обувью. Артак тут же подобрал его, велел мне собрать обувь, и мы со всем этим добром в руках поднялись на второй этаж. Артак торжественно вручил велосипед Николаю.

— Разумный человек должен ценить свое имущество. На, Коля, возьми. Он нам еще пригодится.

Сухомин послушно принял велосипед.

— Ты прав, пусть пока побудет тут. Может, еще удастся перепродать.

———

На трассе Арпасеванстроя все четыре шахты одна за другой начали работу. Проходка шла уже по всем одиннадцати забоям. Особенности рельефа препятствовали установке даже тех механизмов, которые на других подобных стройках страны оправдали себя. Много было непредвиденного и нового. Уже надо было определять возможности проходов с одного участка на другой для обмена передовым опытом и организации действенного социалистического соревнования. Время работы каждого проходчика тщательно фиксировалось: сколько за одну минуту, за час, за смену пробурено, облицовано. Минута для одной смены ничего не значит; когда же она берется по всей трассе, то составляет уже дни. Блокнот Артака был испещрен записями. Ежедневно после работы каждый член бригады осведомлялся, каково его участие в цикле по времени. Затем сравнивались результаты недели, определялся рост производительного труда. А результаты бригады обсуждались в управлении.

Работали днем и ночью, а выходные дни назначались согласно заранее составленному графику.

Бригадам бетонщиков также было поручено сделать подсчеты. На меня смотрели как на «неопытного», серьезных поручений не давали. Однако я внимательно следил за работой моих товарищей и свои записи отдавал бригадиру Енгибару. Он был из села Кечут, физически крепкий, трудолюбивый и упорный человек. Прочитав некоторые из моих записей, Енгибар поручил вскоре эту работу мне.

— Видать, ты парень не промах. Так и продолжай. Желаю успехов.

Трасса готовилась к рекордной проходке. Мне было непонятно, что это означает, ведь и без того днем и ночью не умолкали отбойные молотки.

— Мобилизация, дорогой, мобилизация сил, — по-своему объяснил Артак. — Водитель грузовой машины, секретарша начальника и даже посудомойка в столовой могут ускорить или притормозить нашу работу. Что будет, если жена проходчика утром стукнет тарелкой мужа по голове и только потом отправит его в забой? Отсутствие одного резака будет означать, что мы на весь день оставим бур в бездействии. Мы должны уточнить возможности проходки одного забоя в месяц в условиях коллективного единства. А потом, дорогой, мы сделаем это плановым показателем.

И, словно в подтверждение слов Артака, поселок зажил по-новому. У входа в клуб появилось объявление: «Сегодня собрание женщин поселка. На повестке: как оберегать мужчин. Докладчик Н. Каладзе». Ниже кто-то приписал карандашом: «Нона, сперва выйди замуж». Другой зелеными чернилами добавил: «За меня».

Женщины готовились к собранию серьезно. Из дому несли кофе, фрукты, пирожные. Наиболее любопытные мужчины пытались проникнуть в клуб. Устав от борьбы с ними, женщины повесили новое объявление: «Участие мужчин строго нежелательно».

Решения женского собрания стали известны лишь на второй день. Несколько уполномоченных от стройкома женщин побывали в столовой и произвели там такой осмотр, какого не проводила еще ни одна комиссия. Было составлено меню на месяц вперед. К обязанностям кухни прибавился стол заказов. Другая группа побывала в общежитии, затем прошлась по квартирам. Как говорится, вытрясла на голову коменданту пыль простынь и ушла. В эти дни не бездействовал и партийный комитет. Комиссия специалистов при партийном комитете осмотрела туннельное хозяйство, проверила состояние механизмов, оборудования, коммуникаций в забое.

В поселке каждый искал свое дело, чувствовал себя ответственным за завтрашний день.

Рекорд не интересовал лишь двух людей. Одной была Змрухт, которая спокойно работала в промтоварном магазине продавцом, другим — Карапет, который был оформлен ночным сторожем поселкового магазина.

На третий день моего приезда в поселок Артак попросил меня переселиться к нему на квартиру.

— Поживем вместе. Уверяю тебя, лягаться не буду.

Я с радостью переехал к моему другу. После смены мы часто вспоминали радостные дни нашего детства. Я рассказывал и рассказывал без устали о шалостях Погосика и Сатеник, потом, увлекшись, мысленно уносился домой, слышал детские голоса.

Утром первого июля бригада Николая Сухомина первой вошла в забой. Их должна была сменить бригада Артака. График рекордной проходки вступил в действие.

В тот же день неожиданно нас посетил Арамян. Артак готовил на кухне обед, и я услышал его голос:

— Добро пожаловать!

Я выскочил из комнаты. Арамян обнял нас обоих:

— Как хорошо, что вижу вас вместе.

Мы втроем прошли в комнату. Арамян положил на стол кожаную папку и стал осматриваться. Взгляд его приковала карта на стене, а на карте — знакомые разноцветные стрелки, кружочки. Он улыбнулся:

— Должно быть, вы без дела не сидите.

— Это работа Артака, — сказал я.

Арамян положил руку Артаку на плечо:

— Ты тут, я гляжу, через сибирские болота длинные дороги прокладываешь. Это сколько же лет должен народ трудиться, чтобы построить эти дороги?

— Необычные это дороги, учитель. Я строю их из пенопласта.

— Пенопласт на воде?..

— Понимаете, они изготовлены из пенопласта и покрыты сажей. Очень легкие. С боков закреплены обыкновенными бревнами. А над ними для электровертолета протянут троллей.

— Где же ты найдешь благодетеля, который даст тебе электроэнергию?

— А я беру ее от ветростанций.

— Предположим, дорога готова, электроэнергия получена. Что же ты ищешь в этих болотах?

— Сначала, естественно, провожу изыскательские работы.

Apaмян окинул взглядом полярные просторы.

— Здесь можно погреться? — спросил он.

— Это — полярные сады. Здесь растут субтропические культуры.

— Откуда же они берут энергию для роста?

— Полярным днем — от солнца, а ночью — от двигателей ветровых станций.

— А это что за водные линии в Араратской долине?

— Водная трасса для катеров, следующих по маршруту Ереван — Октемберян. А это — троллей, обеспечивающий электричество для коротких вертолетных перелетов по маршруту Ереван — Горис. Я предусмотрел такие вертолеты также для сельскохозяйственных и строительных работ.

Артак воодушевленно продолжал фантазировать, когда дверь неожиданно отворилась и раздался голос Ноны Каладзе:

— Артак, дорогой, когда готовишь на кухне, не отходи от плиты. Там такой чад, что все мои платья насквозь пропахли.

В открытую дверь потянуло дымом. Артак побежал на кухню, приговаривая:

— Ох, извините, Нона Арсеньевна... Ради бога, извините...

— Открой окно... Но постой, я сперва закрою свое.

Мы открыли дверь и окна, вышли в коридор. Квартира проветрилась. Только хотели вернуться, появилась Каладзе. Видимо, она куда-то собиралась. На ней было такое красивое платье, что Артак и в самом деле почувствовал себя виноватым.

Нона работала в туннеле насосчицей. Многим казалось, что живет она не так, как могла бы. С ее внешностью, умением шить, одеваться и выдумывать всевозможные прически она могла бы получать гораздо больше, если бы устроилась на работу в парикмахерскую. Но девушка любила свою профессию, и в свободное время занималась еще и общественными делами. Из неработающих женщин поселка она организовала своеобразную комиссию, которая называлась «Недремлющее око». Женщины опекали молодых девушек и помогали начинающим семьям. Так как в поселке многие не знают друг друга, сплетни порой ни на чем не основаны. Оговорить девушку просто, а ведь ей еще жить. Вот женщины и решили, что главное — вовремя остановить злые языки, вовремя подсказать молодым, как обойти тот или иной острый угол.

Увидев нас в коридоре, Нона растерялась:

— Боже мой, трое мужчин... Интересно, чем вы были заняты, что не заметили, как все сгорело?

— Нона Арсеньевна, знакомьтесь, пожалуйста, с нашим учителем. Это самый хороший человек на свете. Такие, как он, не часто рождаются.

Арамян покраснел и посмотрел на Нону. В его взгляде появилось удивление, и он с минуту не мог оторвать от нее глаз. Девушка растерялась, тихо прошептала свое имя и добавила:

— Ваш учитель очень приятный человек. Я рада познакомиться.

Она быстро ушла. Войдя в комнату, Арамян сел на стул, лицо его выражало печаль, которую редко кто замечал в учителе.

Все поручения Артака я выполнил аккуратно. Сначала убрал в квартире, затем собрал на лугу цветы, поставил в вазу. В столовой заказал разные вторые блюда, закуски, расставил все на столе и прикрыл газетой.

Вернувшись со смены, Артак тщательно побрился, надел чистую рубашку. Немного погодя явился Арамян, и Артак вышел пригласить нашу милую соседку.

— Нона Арсеньевна, вы не забыли, что сегодня ваш день рождения?

— Свой день рождения я прекрасно помню. А что?

— Мы хотим, чтобы вы были нашей гостьей.

Девушка на минуту задумалась.

— А ваш учитель здесь?

— Здесь. Приходите, пожалуйста.

Нона Арсеньевна снова умолкла, затем почти шепотом сказала:

— Идите, я сейчас приду.

Когда она вошла, Арамян встал, и они мельком, будто остерегаясь выдать себя, взглянули друг на друга.

— Поздравляю вас с днем рождения, — торжественно произнес Арамян.

Нона догадалась, что учитель всерьез воспринял шутку ребят, но возражать не стала.

— Благодарю вас.

Артак с шумом открыл шампанское и наполнил бокалы. Потом взял свой и поднялся с места:

— Простите, учитель, мы пошутили, что сегодня день рождения Ноны Арсеньевны. Но все равно души наши сегодня переполняет радость. Мы вас очень-очень любим. Правильно говорю, Давид?

— Конечно. — Я тоже встал.

Невольно поднялись и Нона Арсеньевна с Арамяном.

Секунду царило молчание, и казалось — это был миг молчаливого благословения. Отчего лицо Ноны залилось краской? Почему смутился Арамян?

Мы молча стали ужинать. Первая заговорила Нона:

— Вы, наверное, преподаете в сельской школе?

Артак опередил Арамяна:

— В настоящее время он представитель Министерства просвещения. В работе нашей поселковой школы скоро будут серьезные преобразования. Вы еще услышите его на ближайшем заседании стройкома.

— Вы занимаетесь системой школьного обучения? А что за преобразования вы предлагаете, если не секрет? — поинтересовалась Нона Каладзе.

Арамян провел рукой по своим густым вьющимся волосам. Этот жест обычно выдавал его волнение.

— То, что я задумал, нельзя назвать преобразованием. Горняцкий поселок имеет свою специфику и не похож ни на какой другой населенный пункт. Предстаньте себе ребят семи-восьми национальностей в одном классе. Одни из Ленинграда, другой из казахского горняцкого поселка, третий из глухой армянской деревни... Разные обычаи, разные языки, и объединяет их, конечно, труд, общее дело родителей. Но у каждого своя неповторимая психология, свое восприятие действительности.

Нона Каладзе внимательно слушала, Арамян увлекал ее в мир своего воображения.

— Во-первых, я думаю, нужно заранее узнать размеры дошкольников и школьников, закупить для них одежду на каждое время года...

Взгляд Ионы Арсеньевны выразил удивление.

— По возможности одинаковую, — уточнил Арамян. — Во всяком случае, чтобы она отвечала требованиям моды на детскую одежду. Костюмы не должны уступать один другому по качеству и фасону. Не будет разнобоя, ненужной пестроты и, что самое главное, извечного «у меня лучше, у него хуже» и отсюда «я лучше его» и наоборот. Мне кажется, это поможет перевоспитать и некоторых родителей. Но здесь есть одна трудность — как сиять мерки с ребятишек?

— Ну, это вполне разрешимо, — оживилась Нона Арсеньевна. — Тут наши женщины будут как нельзя кстати. Я с радостью вам помогу. Только не получилось бы так, будто в поселке дети голые, а мы собираемся их одеть. И обязательно надо поставить этот вопрос на обсуждение партийного комитета, узнать их мнение.

Предусмотрительность Ноны Каладзе понравилась Арамяну. Он не смог сдержать улыбки и тут же ответил:

— Я уже говорил. Секретарь сказал, что это отклонение от законов торговли, но не нарушение. Товар будет продаваться за наличный расчет и только согласно списку, предъявленному стройкомитетом. При мне он связался по телефону с директором ОРСа и заручился его согласием.

— О, вы успели решить довольно много вопросов!

— Между прочим, — вмешался в разговор Артак, — Нона Арсеньевна — член стройкома.

— А вы хотели через стройком осуществить вашу идею? — поинтересовалась Каладзе.

— Да, только через него.

— О, и с удовольствием буду защищать ее. Это очень кстати еще и потому, что в поселке не всегда можно найти необходимую одежду для детей.

Артак посмотрел на Арамяна. Тот снова поднялся.

— Нона Арсеньевна... — Он смутился, но тут же, взяв себя в руки, продолжил: — Мне достаточно одного взгляда, чтобы оцепить человека, и не помню, чтобы я ошибся. Не спрашиваю, когда вы родились, но надо просто радоваться тому, что вы есть. Спасибо, Нона Арсеньевна.

Беда грянула неожиданно. На пятнадцатый день рекордной проходки в стройуправлении зазвонил телефон.

— Завал, — коротко сообщил начальник участка.

Самое страшное слово у проходчиков. Весть каменной глыбой обрушилась на оживленный рабочий поселок.

К счастью, завал последовал за взрывом. Жертв не было, но выяснился другой факт: есть виновники. Нельзя было вести проходку дальше, не поставив креплений на опасном поясе. В туннеле бетонщики всегда отстают от проходчиков. Геодезист обязан постоянно следить за породой и при малейшем подозрении вправе сразу же остановить проходку. Но тут, поддавшись общему настроению и захваченный всеобщим подъемом, решил управиться до конца месяца. После он говорил: «Я так был уверен, что порода выдержит, что не учел опасности взрывной волны».

Мы возвращались домой молча. Первым, кого мы встретили в поселке, был киномеханик Вачик — маленького росточка неразговорчивый парень. Завидев его, Енгибар тут же решил шуткой поднять нам настроение:

— Пойду с дочкиной куклы мерки сниму Вачику на штаны.

Вачик исподлобья глянул на огромного бетонщика, но не ответил. Ребята тоже не откликнулись на шутку бригадира, хмуро разошлись по домам.

Вскоре специальная комиссия выяснила худшее: со свода забоя не перестают валиться камни. Входной портал туннеля забили досками, проходка была остановлена.

Даже в самые трудные минуты жизни людям свойственно улыбаться, петь песни. Жители поселка шли в клуб.

На афише фильм «Дикая собака Динго» переименовали в «Дикая собака Енго», и взбешенный Енгибар разыскивал по всему поселку маленького Вачика, затаившего на него обиду.

После тщетных поисков Енгибар подошел к афише и хотел было уже сорвать ее, но Артак удержал:

— Енго-джан, дружище, уважь, пусть повисит денек-другой. Ну что с тобой будет?

Кто один, кто с женой пришли в клуб лучшие бригадиры нашего участка. Уж им-то, как никому другому, известно, что значит завал. Полетел к черту труд десятков дней, а то и месяцев, и сиди теперь сложа руки, жди, пока разберут, что к чему. Еще неизвестно, сколько метров породы село, сколько еще осядет. Выгребай ее теперь, разбирай разрушенные крепления с бетоном, ставь новые, надежные, и только потом продолжай проходку.

Николай Сухомин идет под руку с Зиной. Он оживленно рассказывает ей о каком-то Юре Варосяне, который в труднейших условиях Сахалина вышел в передовики железнодорожной стройки. В конце Николай не может удержаться от улыбки:

— Из холодного Ленинакана в знойный Сахалин. Хочешь не хочешь, а в передовики выбьешься.

Еще одна пара — Змрухт с Карапетом. Он в новом костюме, она — в вечернем платье с блестками. Поравнявшись с нами, она спрашивает, обращаясь больше к Артаку:

— Ребята, а кино после собрания будет?

— Зачем же после? — отвечает Артак. — Во время собрания покажут. Про войну.

Карапет косится на нас, но молчит.

Мимо нас проходит секретарь парткома и начальник стройуправления. Ловлю фразу из их разговора:

— Конечно же единственно верное решение — это поговорить с коллективом.

Зал был набит до отказа. На сцене за длинным, покрытым красным сукном столом сидит начальник стройуправления — сухощавый мужчина с острым подбородком. Секретарь парткома говорит с трибуны. Не спеша описал ситуацию. Виновниками аврала помимо геодезистов оказались и бригадиры проходчиков. Выяснилось, что каждый из них в отдельности просил: «С облицовкой подождем, братцы, бетонщики дохнуть не дают, по пятам следуют. Видишь, порода сама нам помогает, проходим через выносливые горы».

— Нет выносливых гор, есть халатные и беспечные люди, а это может привести к серьезным последствиям, как, собственно, и привело. Забой стоит под завалом. В том, что случилось, виноваты мы все. Это должно послужить нам уроком. Сейчас надо вынести коллективное решение о нашей последующей работе.

Кто-то прокричал из зала:

— Сколько денег дадите? А то — соберу ребят, разберем завал.

Начальника стройуправления словно сорвало с места, он стукнул рукой по столу:

— Не дам! Ни копейки не дам! Кто хочет воспользоваться авралом, чтобы нажиться, тому не место на стройке!

Артак нагнулся и прошептал мне на ухо:

— Вот вам и кино про войну.

Секретарь, жестом попросив начальника стройуправления успокоиться, обратился к залу:

— В дни Великой Отечественной войны сотни тысяч советских людей ушли на фронт добровольцами. Оставили дома жен, детей, матерей и ушли. Они все знали, что их ждут тяжелейшие испытания, но никто не спрашивал у Родины: «Сколько денег дашь? А то — брошусь на амбразуру противника, грудью заткну ей пасть. Родина, сколько же дашь?..» — Секретарь умолк.

Люди в зале словно окаменели.

— Мы не доверим «золотоискателям» ни туннеля, ни Родины. В решительный час они продадут и то и другое. Завал будет ликвидирован силами добровольцев. Это и есть наше задание на сегодняшний день. Я обращаюсь к нашим опытным проходчикам: кто согласен сегодня ночью, прямо сейчас, идти с нами в забой?

Тяжелое молчание нависло над залом. Сердце мое вырывалось из груди: «Я, я согласен! Я пойду с вами!.» Но кто я в этом грозном деле, где нужны умелые руки специалиста? Малейший промах — и не только ты, но и твой товарищ в опасности. Меня все равно не возьмут.

Артак хитро улыбался и поглядывал вокруг. Почему он молчит? Я мечтал, чтобы он вызвался первым и, положив руку мне на плечо, сказал: «Со мной пойдет Папаян».

Напряжение в зале достигло предела, и вдруг словно гром грянул:

— Ну, мужчины!

Зина... Она выкрикнула эти два слова так, что зал вздрогнул. Вот так Зиночка... Наша простая, добрая, нежная...

— Ну, Николай! — воскликнул кто-то из последних рядов.

По залу прокатилась волна смеха, перешла в хохот.

— Посмеялись, и хватит! — перехватила эстафету Нона Каладзе. — А теперь пусть мужчины встанут.

Четверо проходчиков одновременно поднялись с мест — Ромик, Артем, Григорьев, Артак. Затем, посмеиваясь, встал и Николай.

— Коля, отстаешь, — заметили из зала.

Артак поспешил на защиту друга:

— Николай старый бегун и знает правила: не поспешишь на старте, первым придешь к финишу.

И тут заговорил Григорьев:

— Аврал ликвидирую я с моими ребятами.

Николай попытался перехватить у него инициативу:

— Брось, Саша, это дело мое! — И повернулся к сидящим на сцене: — Прошу доверить мне. Правильно говорю, Зина?

— Правильно, — подбодрила его жена. — Мы еще дома обговорили. — Она встала. — Начальство мало ценит Николая. Правда, Коля слишком любит, когда его хвалят, но разве есть другой такой точный бригадир?

Артак прыснул:

— Верно, Зиночка! Николай никогда не забывает купить тебе одеколон на Восьмое марта, а мне на ухо говорит: «Спирт — продукт не портящийся».

Начальник стройуправления постучал по столу, призвав развеселившихся горняков к порядку, и попросил у секретаря слова.

— Сядьте, друзья мои. Нам нужно всего восемь человек, и один из них я. Берем двух знающих дело бетонщиков и пятерых бригадиров-бурильщиков. Сегодня вы — рядовые проходчики, я ваш бригадир.

Многим в поселке не спалось в ту ночь. Тревожно звонили телефоны. «Ну что в забое? Что слышно?» — беспокойно спрашивали друг друга люди.

Я все не мог успокоиться, не мог себе простить, что не встал, не попросился в состав бригады. Как назло, постоянно вспоминались слова Арамяна: «Если уверен, что сможешь помочь людям, не жди, пока тебя попросят об этом». Мне шел уже двадцать второй год, мы с Артаком были ровесники. До сих пор мне казалось, что во всех ситуациях я должен быть одним из первых. Но вот я даже не последний. Я не там, с ними. Я никто. Ведь была возможность проверить свое мужество, и я не решился. Да, пора уже разобраться, кто я, чего стою. И прежде чем я смогу сравниться с Артаком, мне предстоит закончить институт, отслужить в армии и проработать пару лет в забое.

Я вышел из дома. Поселок был ярко освещен; группами, парами бродили люди по дворам, выходили на улочки перед домами. Рабочая столовая была открыта. Обычно, когда случалась авария, многие, не дожидаясь распоряжений, шли на свои рабочие места.

В столовой я застал повариху и дядю Васю. Потягивая пиво, он тихо о чем-то разговаривал с ней. Я попросил у поварихи бутылку пива. Наверное, просто так, чтобы оправдать свой приход в столовую. Повариха бросила мелочь в ящик прилавка, вышла. Вернувшись с бутылкой, она снова уселась напротив дяди Васи. «Спой мне», — попросила она, и тот запел старинную русскую песню. Потом остановился, спросил, давно ли повариха живет в Армении, не скучает ли по родной Украине. Она ответила, что вышла замуж за армянина-горняка, и вот уже двадцать лет как живет тут, и скучать ей нет нужды, раз она у себя дома, рядом с мужем и детьми. Дядя Вася молча допил пиво, встал. Немного погодя я догнал его на берегу реки.

— Дядя Вася, а знаешь, что ты ходишь сейчас по дну будущего озера?

Он повел плечами и ответил вопросом на вопрос:

— А сколько денег вложили в это дело?

Я назвал сумму. Лицо дяди Васи вытянулось от удивления. Я сказал, что это надо, чтобы сохранить настоящий уровень воды Севана. Озеро мелеет.

— Арпинской водой? Так этот же ручеек гуси вброд перейдут.

В его душе шумели полноводные русские реки и бурные моря. Память о бескрайних просторах таилась в его глазах, он тосковал.

Дядя Вася пошел домой. Я остался один. Видимо, настроение его передалось мне. Никому нет дела до меня. Поселок живет своими заботами и радостями. Я здесь чужой, приехал и уеду.

Я вернулся домой. Только поднялся на второй этаж, как на лестнице услышал знакомый голос:

— Нона Арсеньевна, я должен сказать вам что-то очень важное. Прошу, впустите меня на минуточку...

Это был голос Гарсевана Смбатыча. Я вспомнил Арамяна, чистого, застенчивого человека. Он смотрел на меня со скрытой печалью в глазах, о которой никогда не говорил. Я вошел в коридор. Гарсеван Смбатыч меня не заметил. Он снова постучал в дверь.

— Нона Арсеньевна, здесь никого нет. Отопри же...

— Я прошу вас уйти, — донесся голос Ноны Каладзе из-за дверей. — Если я похоронила мужа, это вовсе не значит, что вместе с ним похоронила и свою честь. Уходите немедленно!

— Ну зачем же так?

Вдруг я увидел Сона, маму, тикин Сатеник, Зину,

Артака. Они смотрят на меня, Ждут, как я себя поведу.

И я крикнул что было мочи:

— Не смей!

Гарсеван Смбатыч вздрогнул. Посмотрел на меня растерянно. Узнал, наверное, и это немного успокоило его.

— Папаян, это же я...

— Убирайся! — В голосе моем прозвучала угроза.

Гарсеван Смбатыч нахмурил брови.

— Слюнтяй, — бросил мне он. — Как ты разговариваешь со мной!

— Не смейте стучать в эту дверь.

Он окинул меня презрительным взглядом:

— А, так это твое право открывать-закрывать эту дверь?

Со мной случилось что-то странное. Артак шепнул мне на ухо так явно и отчетливо, словно стоял тут, рядом: «Давид, бей!»

Я пришел в себя, когда услышал голос Ноны:

— Давид, генацвале, оставь ты его, пусть убирается. — Она тянула меня в комнату. Потом обернулась к Гарсевану Смбатычу: — Немедленно уходите!

Я очутился в комнате Ноны Каладзе. Закрыв лицо руками, я заплакал. В тот день у меня было много причин для слез. Потом я почувствовал, как Нона Арсеньевна гладит меня по голове, открыл глаза и взглянул на нее. Склонив красивую голову, она беззвучно плакала. Может, от обиды, может, от тоски по безвременно ушедшему мужу. Я выпрямился, Нона прижала мою голову к груди и прошептала на родном языке: «Цмао чемо».

———

Почти всю ночь я не спал, а когда проснулся, солнце еще не взошло. Наскоро оделся, выбежал из дома. На улице не было ни души. Даже обидно. Неужели все спят, когда там, в туннеле, люди насмерть бьются со стихией. Во всяком случае, такой представлялась мне их работа. Я поспешил на участок. Здесь собралось много женщин. Начальник участка досадливо их убеждал:

— Ну что вы собрались? Ну что? Все будет в порядке! Я не стоял бы тут с вами, там был бы, если что... Ступайте же по домам...

Но женщин не так-то легко можно было успокоить. И они стояли до тех пор, пока в туннеле не показался электровоз. Мы все бросились навстречу, и я услышал голос Артака:

— Николай, тебе что, жить надоело?

Сухомин разлегся на передней площадке электровоза. Артак стоял рядом с машинистом, а все остальные ехали в пассажирском прицепе. Машинист, опасаясь толпы, остановился, не доезжая до портала. Люди кинулись друг другу в объятия. Я подбежал к Артаку, прижал его к себе и вдруг почувствовал, как от радости по щекам моим текут слезы.

Николай предложил пойти к нему. Артак согласился и побежал в столовую. Он догнал нас, когда мы уже входили в поселок.

Григорьев торжественно шел рядом с нами и говорил:

— Сейчас прямо в клуб пойду. Боюсь, как бы на афише «Енго» не переделали в «Динго».

— Да черт с ним, пусть висит как есть, — весело ответил Енгибар. — Динго хорошая собака.

Когда мы вошли в дом, Зина, уже приодетая, ждала мужа. Она радушно пригласила нас в гостиную и вышла на кухню.

— Ребята, присаживайтесь, — предложил Сухомин, разглаживая на столе скатерть.

Обернувшись к кухне, Артак громко спросил:

— Зиночка, ну как, велосипед продался?

— Еще чуть-чуть, и я пожалею, что пустил тебя в дом, — пробурчал Николай. — Зинок, принеси-ка кусок хлеба с сыром. Правда, ему и этого много.

Зина подошла к столу, в руках две тарелки, с сыром и солеными помидорами.

— Знаю я вас, обоих знаю. И не надо мне сказки рассказывать. Рыбьи ворюги.

— Зинуля, ты его не упрекай. Он, бедняга, пятнистую форель только на картинках видел.

Николай не на шутку обиделся:

— Вы только поглядите на этого пловца-ловца! Да ты скажи спасибо советской власти, что в Енисее искупался. Он объясняет мне, что такое рыба! И вся-то Арпа — твоя кормилица — полторы ложки воды. Скажешь — нет? Так у нас в области, прямо рядом с нашим хутором, озеро есть с ваш Севан. Мы его прудом называем.

— Никак болотце, Сухомин, припомни-ка лучше, — заговорил дядя Вася, выходя из соседней комнаты и застегивая на ходу рубаху. Он подошел к зятю, принюхался. — Фу, а дух-то болотный никак не сойдет.

Вдруг заговорила Зина:

— Ребята, какие вы все славные, храбрые, сильные! Как я вас всех люблю! Почему мы приехали сюда, что привело нас в эти горы? Мы же никогда не спрашивали об этом друг друга. Бывает, вода в туннеле до колен доходит, а может случиться, придется и потолки каменные скрести. Все это ерунда! Потому что есть вы, ребята, потому что рядом со мной ты, Николай. И я могу крикнуть на весь мир: родной!..

Она хотела еще что-то сказать, но волнение сдавило горло. Зина села, положила голову Николаю на плечо. На лице ее были заметны следы пережитых ночью волнений.

Подходил сентябрь, и тревога Арамяна росла. Он несколько раз встречался с преподавательским коллективом по поводу учебно-методических пособий, готовился отправить отчет в министерство, ждал, когда ОРС выполнит поручение стройкома. Это первое свое начинание он хотел обязательно отметить в отчете. Вначале ОРС мотивировал отказ тем, что требуемые товары приобрести трудно, поскольку часть их — дефицит. Подождали еще. Потом от стройкома в Ереван поехал представитель. Оказалось, что еще в июле товар был отправлен в поселковый магазин. Но единственный продавец магазина, Змрухт, была больна. Стройком поручил Ноне Каладзе самой раздать детям одежду.

Магазин был закрыт. Нона узнала, что Змрухт отправилась в деревню к родителям, лечиться, и пошла к председателю ОРСа. Тот только пожал плечами:

— Единственный продавец, ничего не поделаешь. Подождем чуток, выздоровеет.

Прошло еще две недели, Змрухт все не появлялась, но по поселку пошли слухи, что ее видели в Егегнадзоре, Сисиане, в селах Азизбековского района. Словом, она бывает всюду. Карапета вызвали в стройком и велели сообщить жене, что, если в течение двух дней она не появится, будет составлена специальная комиссия и дверь магазина взломают.

Змрухт появилась в поселке как ни в чем не бывало. Сначала она зашла в кабинет председателя стройкома.

— Как же это понимать? Что, мой ребенок не имеет права заболеть?

Чтобы не затевать ненужного спора, председатель строго приказал ей открыть магазин и немедленно начать продажу одежды.

— Продавать будете только согласно нашим спискам. И никаких исключений.

— Никаких списков я не знаю. Товар получила, цена при нем. Какой покупатель придет, тому и отдам. Что тебе нужно, приходи и бери, а чтобы у меня из-за кого-то голова болела...

Через некоторое время председатель стройкома стал замечать, что в поселке есть дети, которые одеваются не так, как все. В магазине часто толкутся какие-то подозрительные люди, прежде он их не видел. Змрухт запирает за ними дверь, а выпускает их через задний двор. Он позвонил начальнику ОВД и потребовал немедленной ревизии. Приехал также представитель ОРСа. От стройки были председатель и Нона Каладзе.

Когда Змрухт открыла дверь и члены ревизионной комиссии вошли в магазин, они были поражены. Торговый зал был оформлен под стать городскому универмагу. Придраться было не к чему. Проверили весы, метр, кассу. Выяснилось, что за время болезни Змрухт продолжала работать и регулярно сдавала деньги в Госбанк. Нона Каладзе была уверена, что заказанная одежда находится на складе, но, тщательно осмотрев помещение, вернулась ни с чем. На складе оказалось пусто. У Ноны зазвенело в ушах.

— Где одежда? — вне себя закричал председатель стройкома.

— Какая еще одежда? — искренне удивилась Змрухт.

— Наш заказ?

— Какой такой заказ?

— Тот, что ты получила пятнадцать дней назад, до болезни?

— A-а, это вы о детской одежде? Так бы и сказали.

— Ну?

— Да как же я могу пятнадцать дней держать товар в магазине? Получила и сразу продала.

— Как же ты могла продать, когда магазин был закрыт?

— Вот те раз... Когда это магазин был закрыт? Я всего три дня болела, бюллетень представила. А товар продала. С гор пришел народ, раскупили, увезли. Я и месячный план выполнила, пусть только попробуют премию не дать!

— Негодяйка... — вдруг сорвалось у Каладзе.

Змрухт невозмутимо глянула на нее:

— Это еще кто? Посмотрите на нее! От негодяйки и слышу! Поняла?! — Потом Змрухт повернулась к председателю стройкома: — Небось вспомнил, как ночью приходил, стучался в дверь, да я не открыла. Так теперь со зла наговариваешь на меня? Ты погоди, вот как отстрочу на тебя жалобу в ЦК...

Арпа — Севан — почетная стройка, арпасеванец — почетный строитель. Трасса уже имела свои авторитеты. Одним из них был мой друг Артак.

Многим со стороны могло показаться, что Артак беспечный и всегда веселый человек. Но часто я заставал его задумчивым, он сидел часами за письменным столом, смотрел в одну точку поверх раскрытой книги. О чем он думал в эти минуты, было для меня загадкой.

Однажды я рискнул и спросил его, но прямого ответа так и не получил.

— Да это у меня ветер в голове гуляет. Вот посижу-посижу, соберусь и выдую его разом, — пошутил он.

Но вскоре тайна его раскрылась.

Артак был в забое, когда в дверь постучались. Почтальон вручил мне письмо и ушел. Я прочел обратный адрес: «Ленинград... Сардарян Татевик».

Так это наша Татевик!

Вечером мы оба сидели дома, я готовил на кухне ужин, Артак, растянувшись на кровати, решал кроссворд. Я знал, что он уже прочитал письмо.

— Ну, негодный, признавайся, с каких это пор вы начали переписываться?

Он сразу понял, о ком речь, и, недолго думая, ответил:

— С десятого класса. Остальное после, идет?

На следующий день мы собирались в деревню, откуда я должен был вернуться в Ереван. Попрощаться с нами пришли все ребята нашей бригады. Мы собрались в столовой. Пришли и Николай с Зиной, дядя Вася и Нона Каладзе.

— Давид, родной, не забывай нас, — сказала Нона Арсеньевна и обняла меня. — Дорогой ты мой, цмао чемо...

Я обещал непременно вернуться.

Мы с Артаком выехали из поселка в полдень. Небо было без единого облачка, солнце обволакивало своим теплом землю, и здесь, под ярким его светом, мы чувствовали себя свободными птицами, вырвавшимися из тесного, душного туннеля. Мы ехали, радуясь красоте нашей природы, вспоминая свое детство, и остаток пути через нашу старую деревню решили пройти пешком. Я попросил водителя притормозить, и мы быстро выскочили из машины. Обдав нас пылью, она умчалась вперед. Десять — двенадцать километров отделяло нас от цели.

До новой дороги мы добрались легко и увидели, что строительные работы уже закончены. Пересекли поле и вышли к широкому нагорью, косо пересеченному ущельем. Тут и там в воздухе мелькали пестрые крылышки жучков, стремительно проносились пчелы, и жужжание их, чуть отстав, неслось следом за нами.

— Ну и как ты собираешься жить дальше? — спросил Артак. — На попечении тестя-папеньки и на харчах тещи-маменьки?

Я остановился:

— Видно, ты по моему кулаку соскучился.

Артак усмехнулся.

— Да просто я хочу сказать, жалко, что такой человек в стационаре пропадает, годы теряет. Ты, брат, родился быть львом, а тебя мурлыкать учат, потому что это нравится теще-маменьке. Уважай их, ничего не имею против, но живи своим трудом, на свой заработок. Ведь ты самый заслуженный человек среди нас: у тебя двое детей.

— Хорошо, я подумаю. А каковы твои планы?

— Татевик советует мне подавать на заочное. Думаю, верно говорит. Буду учиться на стройфаке. Хочу соорудить бурильную установку для наших туннелей. Возможно, мне это полностью и не удастся, но свои мысли на этот счет у меня есть. Не многие конструкторы знают недра, как я. Татевик будет преподавать географию в русской школе, ведь куда бы мы ни поехали, в поселках горнопроходчиков везде говорят по-русски. Будет у меня детей девять штук, шестеро сыновей, три дочки. Всё. Один — военный, другой — врач, третий — пилот, четвертый — конструктор, пятый...

Последних слов Артака я не слышал. Из-за противоположного холма показался табунок ослов. Неторопливо шли они вдоль узкой расселины.

— Смотри! — воскликнул я.

— Наши, — прошептал Артак.

В табунке среди всех других выделялся белый самец.

— Смотри, вон тот белый не наш? — волнуясь, спросил я.

— Да никак твой...

Точно сговорившись, мы разом сорвались с места и побежали к табунку. Я громко кликнул своего осла. Он мотнул головой и первым тронулся с места. За ним пошли другие. Постепенно убыстряя шаг, они уходили от нас.

— Одичали, — прошептал я.

— Одичали, — повторил Артак.

Как-то в третьем классе учитель дал нам задание нарисовать дом. Не сговариваясь, мы все нарисовали домики с плоской крышей, над ней — солнце, у дома — ослик на привязи...

Эти животные, тысячелетиями презираемые за покорность, шли теперь, чтобы обрести свою независимость. Откуда было мне знать, что вижу их в последний раз. Наступит зима, долгая и холодная, и потом...

Артак дернул меня за рукав:

— Пошли, темнеет уже.

...Наши отцы и деды рыли туннель кирками и лопатами. Землю и камни таскали в обыкновенных ручных тележках. Кайлом выламывали в скале русло для канала. И когда первенец нашего гидростроительства дал свет, вся Армения ликовала. Это был первый факел, осветивший наш путь в будущее. Потом факелы умножились, засверкали в горах, в полях, ущельях — всюду, где есть хоть один армянин. Моя Армения мечтами своими юна, молодостью души прекрасна. Я вижу ее шествие — стремительное, прямое. Ее твердостью мы стойки, ее нежностью мы добры. Ее преданностью мы едины с другими народами нашей Родины.

Я читаю историю первого поколения гидростроителей республики. Переношу в свой блокнот их фамилии. Их много, им нет числа. Огонь несли они в своей груди, и пламя его осветило новую страницу в истории нашего народа.

Не могу читать дальше. Сердце мое учащенно бьется, я уже понимаю, что судьба навсегда связала меня с гидростроительством. Сона спит. Спят наши малыши. Душу мою переполняет радость. Я склоняюсь к жене и шепчу ей на ухо:

— Сона...

Не слышит.

— Сона...

Она медленно поднимает руку, обхватывает мою шею и улыбается сквозь сон. Я не хочу будить ее.

«Завтра поговорим... завтра...»

На следующий день я сообщил Сона, что решил перевестись на заочное отделение и поехать на строительство.

Она посмотрела на меня, долго не отводила взгляда, потом тихо сказала:

— Только обещай почаще навещать нас.

Глаза ее наполнились слезами. Я обнял ее и поцеловал.

— Я и вас возьму к себе. Как же я буду жить без вас?

Сона тяжело вздохнула:

— Ты не сможешь нас взять, дорогой. У нас будет третий ребенок. Мы останемся здесь, в селе. Здесь воздух чистый, нам с детьми будет хорошо...

И мне вспомнились слова одной женщины: «Ты родился под счастливой звездой».

Через месяц я вернулся на строительство с направлением в кармане и с чемоданом, в который Сона аккуратно сложила мои вещи.

Я подходил к третьему пикету. Бетонные своды дрожали от грохота вагонеток, доверху нагруженных породой. Они прошли сквозь струи льющейся с потолка воды. Проезжая мимо меня, машинист приветственно махнул рукой.

У насосной станции собрались люди. «Экскурсанты», — почему-то подумал я, но, подойдя ближе, увидел Арамяна, окруженного учениками. На единственном стуле у насоса сидела Нона Каладзе и с улыбкой отвечала на вопросы учеников.

— Скажите, пожалуйста, каким вы представляете себе будущее?

Спрашивала младшая дочь садовода Амбарцума из нашего села — Наргиз. Она училась в десятом классе. Я пожал Арамяну руку и встал рядом. С Ноной Арсеньевной мы обменялись кивками.

— Моя бабушка часто наказывала нам: «А что хорошее задумаете, не говорите никому, чтобы сбылось», — ответила Нона.

— Ну, это субъективно. А объективно то, что будущее человечества — это коммунизм, — сказала девушка и в эту минуту она напомнила мне нашу Татевик. Наргиз помолчала немного и снова спросила: — Скажите, пожалуйста, этот насос отечественного производства?

— Да, отечественного.

— Воздух перекачивает?

— Нет, воду.

— Одно из трех основных условий существования. А скажите, вы когда-либо чувствовали себя счастливой?

— С чего это вы взяли, что я сейчас несчастна?

— Что вы, вы неправильно меня поняли. Достаточно того, что вы участвуете в строительстве Арпа-Севанского туннеля. Ваша каска может стать украшением любого школьного музея. Но я говорю о личном счастье, к которому стремится каждая женщина.

Нона внимательно смотрела на девочку, та все больше и больше ей нравилась. Арамян слушал молча, не вступая в разговор.

— Я была счастлива в школе, — заговорила Нона Каладзе, — но понимала, что это только начало. Когда я вышла замуж и уезжала из своего города, на вокзале, прощаясь с родителями, я почувствовала, что кончилась пора беззаботности, но эта потеря была так мала по сравнению с тем, что меня ожидало. В Братске мы долго жили в общежитии. Мне казалось, счастье придет ко мне в тот день, когда у меня будет своя квартира, я обставлю ее, куплю нейлоновый тюль на занавески, сяду на балконе и стану ждать мужа с работы. Я не знала тогда, что уже счастлива... Мечтала о детях, их будет у нас пятеро. Пятеро здоровых и умных детей. Но после... — слово задрожало на ее губах, — муж погиб в автомобильной катастрофе. Сейчас я одна, а разве может одинокий человек иметь личное счастье?

— Я думаю, оно еще улыбнется вам, — по-взрослому серьезно сказала Наргиз. — Вы непременно встретите очень-очень хорошего человека. Вы такая добрая...

Нона Арсеньевна встала с места, обняла нашу новую Татевик:

— Спасибо тебе, девочка моя.

Рассказ взволновал Арамяна, и, чтобы скрыть это, он обратился к классу:

— Говорят, эту громадную стройку невозможно закончить силами только нашей республики. Это неверно. Испокон веку боролся труженик армянин с камнем, из поколения в поколение передавал он опыт работы под землей. Эта стройка сама по себе стала выражением воли нашего народа, горячим его желанием. Но строительство может продлиться очень долго, и тогда жизнь Севана окажется под угрозой. Вот почему братские республики поспешили нам на помощь. Сейчас на строительстве работают сыновья и дочери двадцати восьми народов, и среди них Нона Арсеньевна Каладзе. Да, она непременно найдет свое счастье... Я верю в это...

И лишь я один понимал, что Нона рассказывала свое горе Арамяну, а Арамян выдал свои чувства.

После недолгого разговора с Арамяном я встретился с начальником участка. Он стал настаивать на том, чтобы я продолжал работать в бригаде Енгибара. Я объяснил, что перевелся на заочное затем и только затем, чтобы работать бурильщиком. Начальник участка подумал и наконец сказал:

— Ну ладно, приходи завтра на участок.

Артак с Николаем сидели за столом уже довольно долго. Оба были голодны. Зина плакала на кухне. Артак тихонько забарабанил по столу:

— Николай, ты ведь в армии был поваром.

— Был. Даже несколько почетных грамот получил.

— Так вот. Если Зина вытурит тебя из дома, будем жить вместе. Я буду пол мести, посуду мыть, а ты вкусно готовить.

— Чего бы я ни сготовил, все борщом да кашей будет пахнуть.

— Коля, не горюй, если еда будет невкусная, станем почетные грамоты кушать.

Зина громко всхлипывала.

— Плачет. Гражданская совесть ее мучает, — нарочито громко пояснил Артак.

— А когда милиция вас поймает, ты будешь на суде плакать, — ответила Зина сквозь рыдания.

— Ну, наверное, платок найдется слезы-то вытереть.

— Для такого случая полдюжины пришлю, не пожалею, — не унималась Зина.

— Половину твоему Николаю отдам. Надо не надо, все хвалит тебя: «Ах, как моя Зиночка готовит, пальчики оближешь!»

— Ну, а Татевик твоя небось тебя хвалит не нахвалится. Сегодня же письмо ей отправлю: «Поздравляю, твой хваленый парень настоящий браконьер».

— Слово-то какое! Вот так и напиши. Она велит мне быть умником, никуда из дому не выходить. Я пообещал ей стоять в комнате неподвижно, как сундук. Она даже может сесть на меня верхом. А когда состарюсь, пусть не жалеет и выкинет вон. Кому нужен старый пустой сундук? Ровно человек голодный...

— Ах, вы голодные... Ну и правильно. Все равно вам есть не дам, пока не пообещаете, что на рыбалку не пойдете.

Артак подмигнул Николаю.

— Ладно, — махнул рукой тот. — Не пойдем. Теперь довольна? — И тихо прошептал: — Скажем, что едем в Джермук.

Мне предоставили квартиру на втором этаже двухэтажного дома. Это была довольно просторная однокомнатная квартира со всеми удобствами. Бывшие обитатели отделили занавеской часть комнаты и сделали из нее спальню. Здесь стояла деревянная кровать, накрытая цветастым покрывалом. Комната была обставлена старой мебелью, но мне все казалось новым: ведь здесь начиналась моя трудовая биография.

Начало октября... Рабочий день кончился, одарив меня счастливой усталостью: мы прошли полтора цикла. Мне удалось также позвонить Сона, и я обещал ей скоро приехать.

Дома я сел заниматься и просидел до полуночи. Я не услышал даже, как начался дождь, и только тогда поднял голову, когда молнии стали сечь небо. Я посмотрел в окно: дождь стучал по стеклам. Вдруг подобно орудийному залпу грянул гром, и свет погас. «Должно быть, на подстанции замыкание», — подумал я, зажег спичку, отыскал фонарь и, сняв с крючка каску и надев резиновые сапоги, бегом кинулся на участок. В подобных случаях горняки не спрашивают, у кого какие обязанности. Кто что умеет — вот что главное.

— Не было печали, — осмотрев щиты, проговорил электрик. — Щиток вышел из строя. Тут работы часов на шесть.

Это большая потеря времени. Начальник участка в подобных случаях обязан быть в туннеле, самолично вывести всю смену и поставить вахтенного у входа. Я стоял рядом с ним, ожидая указаний, и он предложил мне пойти с ним. Едва мы прошли километр в глубь туннеля, послышались голоса. Из забоя выезжал электровоз, работавший на аккумуляторах.

— Все здесь? — спросил начальник участка.

— Все, — откликнулись ребята. — Зря не ходите.

Мы поднялись в вагонетку и выехали из туннеля вместе с ними.

Вернувшись домой, я понял, что заниматься больше не могу, и лег в постель. Только сомкнул глаза, явилась Сона, как-то обиженно взглянула на меня и сказала: «Как же вы ее одну-то оставили?..»

Я вскочил. «Нона», — пронеслось в голове. Я быстро оделся, взял фонарь и побежал в забой.

Я бежал по рельсам и все время помнил, что видел ее днем на участке. Перешила робу туннельщика, вышила на груди цветок. Из-под каски выбились пряди волос. Была она чуть бледна, наверное от бессонницы. Я ей сказал, что такие цветы вышивает моя Сона, сказал еще, что она сама шьет себе платья. «Надеюсь, мы скоро познакомимся», — улыбнулась Нона, показывая ровные белые зубы.

Я все бежал и бежал.

Человек полнее воспринимает мир, когда ему есть с кем поделиться. Я не думаю, чтобы кто-нибудь почувствовал прелесть висячих садов Семирамиды, бродя там в одиночестве. И в радости, и в печали нам необходимо плечо друга, а в беде — особенно. Когда ты один и вокруг могильная тьма, туннель полон ужасов, страх подобно иглам прокалывает тело, уступает место тяжелому кошмару, и ты кажешься себе беспомощным как ребенок.

Несмотря на охватывающий меня страх, я бегу и зову: «Нона!..» Ни единого звука. Будь она в туннеле, хоть фонарь бы горел. Может, видение меня обмануло... я все иду и иду вперед. Вот и насос. Никого нет. «Значит, действительно вышла». Вернуться или пройти еще немного? Я продолжал продвигаться вперед, но уже шагом. Решил дойти до забоя и вернуться.

Вдруг я услышал приглушенные рыдания.

— Но-на! — закричал я и испугался своего голоса.

Последовало тяжелое молчание. При тусклом свете фонаря ничего не было видно. Рыдания повторились, и до меня донесся голос Ноны:

— Давид... цмао...

Она лежала между рельсами.

— Что ты тут делаешь?

Она протянула ко мне руку:

— Помоги...

Я помог.

— Не поднимай меня, — встав на ноги, сказала она. — Я буду за тебя держаться.

— Ты почему не поехала с ребятами на электровозе? — спросил я.

— Мне стало плохо. Может, отравилась, не знаю. Зашла за насос, и даже крикнуть сил не было. А темно, вот и не заметили... Кликнули пару раз, я не смогла отозваться, ну и подумали — ушла уже. Мне казалось, выйти будет не так уж трудно...

— Но почему ты шла к забою?

— Фонарь у меня погас, я осталась в темноте, повертелась туда-сюда, может, кто покажется, и, видно, пошла в обратную сторону, к забою.

Нона ослабела и уже совсем не могла идти. Когда я на руках вынес ее из туннеля, уже светало.

На узкой площади поселка, затерявшейся среди домов, собралось человек десять — пятнадцать, с любопытством разглядывая видавший виды мотоцикл. Хозяин машины, пожилой горняк, с жаром перечислял достоинства своего товара.

— Двенадцать лет был мне что брат родной. Ну а теперь годы мои не позволяют водить мотоцикл.

О том, что мотоцикл постарел вместе с ним, он, разумеется, не говорил. И, заметив, что Сухомина заинтересовала его машина, продолжал:

— А вот для молодого человека такая машина даже лучше автомобиля. Дешево, гараж не требуется, бензина мало уходит. Шумит, правда, соседи жалуются, но это не беда. Если обращать внимание на их брань, то и радио не сможешь включить. — Он широко развернул платок, вытер пот со лба и снова торопливо заговорил, чтобы его вдруг не прервали: — Хочешь на охоту — пожалуйста, хочешь — к реке спустись, хочешь — поезжай в лес.

Артак с Николаем его не слушали. Они внимательно разглядывали мотоцикл и вели непонятный разговор:

— Бак бензина можешь оставить хозяину... Ось выдержит. Руль и крылья тоже можно выкинуть.

— Тут выкидывать много чего придется. А не испытать ли нам разок?

— Ты справишься?

— У меня еще со школы права.

— Ух ты! И где ты такую школу нашел? Садись же, чего встал!

Сухомин взял у хозяина ключ, осторожно повернул его и с силой нажал на педаль. Мотор фыркнул, затарахтел. Собравшиеся отступили. Мотоцикл сорвался с места и понесся к шоссе. Кто-то предположил, что машина сейчас врежется в женщин, идущих по дороге, и женщины с визгом бросились врассыпную. Но, надо признаться, это было совершенно излишне. Сухомин сбавил скорость и, постепенно овладев машиной, окончательно подчинил ее себе. Собравшиеся перевели дух. Сухомин сделал круг, вернулся.

— Послушай, сколько просишь за этот твой хлам? — сойдя с машины, спросил он.

— Хлам не хлам, а меньше чем за триста не отдам.

— Сто пятьдесят — красная цена, — вмешался в разговор Артак.

— Можно подумать, я осла продаю, — возмутился владелец мотоцикла, но по всему было видно, что он ничего не имел против предложенной суммы.

Наконец сторговались. Пока Сухомин считал деньги, дядя Вася осмотрел, ощупал мотоцикл, потом высказал свое мнение:

— Надо только руку приложить, и машина будет что надо.

По случаю покупки Сухомин предложил мне быть его гостем. Я с радостью согласился. Они с Артаком зашли в магазин и быстро вернулись с продуктами. Немного погодя мы уже были у Сухомина. Зина засуетилась на кухне, но Артак остановил ее:

— Погоди, Зиночка, у нас еще дело есть.

Николай кинул на стол листы ватмана и чертежные карандаши. Артак с удивительной быстротой начертил схему мотоцикла и, добавив непонятные мне черточки, сказал:

— Коля, поздравляю, получается. Только будет вернее сначала использовать колеса от велосипеда.

— Угу, — согласился Николай. — Третье нужно.

— Ты купи для дяди Васи новый велосипед, а я колесо стяну.

Я только в тот день понял, что дружба между Артаком и Николаем намного глубже, чем кажется, так как их связывает еще и общее дело. Разделить их невозможно.

— Это и есть ваша бурильная машина? — сразу же сообразил я. — Так это ж скорее тележка.

— Тележка, — подтвердил Николай.

Артак глубоко вздохнул:

— С бурильной установкой покончено. На сегодняшний день лучшими считаются советские и шведские машины. Но, как видишь, в наших условиях они неприменимы. — Артак прямо посмотрел мне в глаза. — А хочешь правду? На мои взгляд, все современные бурильные методы малопродуктивны. — Он взял лезвие, провел острием по бумаге. — Смотри, достаточно разреза в ноль целых одну десятую миллиметра, чтобы мы рассекли любое твердое тело. Между тем, чтобы получить готовый туннель, мы дырявим и кромсаем всю поверхность. Наконец, то, каким должен быть перфоратор завтрашнего дня, инженеру определить трудно. Эту задачу должны решать физики и химики. Во-первых, надо точно знать, на какой энергетической основе будет работать машина.

— Какую же энергию предлагаете вы?

— Такую, от которой возникает секущий лучевой поток.

— Ты имеешь в виду лазер?

— Отчего же только лазер? Такой сильный луч можно получить и другими путями. Но, оказывается, это сейчас не нашего ума дело, — заключил Артак, достал из кармана конверт, вынул письмо и протянул мне: — Прочти вот эти строки.

«Я поговорила с профессором Макарченко, он мне сказал: сейчас в Армении растет могучее поколение физиков и химиков. Думаю, нет необходимости ехать в Ленинград».

Артак взял у меня письмо, сложил и засунул в карман.

— А ты хочешь учиться на физико-математическом факультете?

— Нет, на физико-химическом. Решено.

Склонившись над чертежом, Николай увлеченно чертил.

В этот момент Зина позвала нас с балкона:

— Ребята, смотрите-ка, там друг друга колотят!

Мы подбежали к ней.

Карапет схватил за ворот одного из членов стройкома, который проверял в магазине весы, и тащил его на улицу.

— Что ты лезешь, куда не просят?! Тебе кто разрешил? — орал Карапет.

— Карапет, не трогай его! — Змрухт пыталась разнять их, со страхом думая, что вот-вот приедет милиция.

Мы бросились вниз. Народу собралось довольно много, большей частью женщины. Завидев нас, они наперебой стали жаловаться, что продавцы постоянно их обвешивают. Артак подошел к Карапету, резко взял его за локоть и втолкнул в магазин:

— Иди, иди, разбойник. Коля, за мной! Давид, никого не выпускай из магазина.

Громадного Карапета швырнуло из «объятий» Артака в угол.

— Вот там и сиди. А встанешь, встрянешь в разговор, пеняй на себя.

Змрухт попыталась защитить мужа:

— Да вы кто такие? Посмотри на них! А ну-ка мотай отсюда!

— Чтоб я не слышал тебя, — зло посмотрев на нее, сказал Николай.

Змрухт притихла, отошла в сторону. Представитель стройкома поправил галстук, еще раз проверил весы, затем начал взвешивать уже проданный картофель. Кто-то из собравшихся тут же достал ручку и бумагу и стал записывать, сколько картофеля было продано и сколько денег заплатили покупатели. Результат был ошеломляющим. Вдруг Змрухт кинулась к прилавку, лихорадочно достала из ящика деньги и запихнула в сумку, крикнув на ходу:

— Карапет, вставай!.. К черту и магазин, и товар, чтоб у них в горле застряло все это...

Я преградил ей дорогу.

— Пусти! — Змрухт попыталась пройти у меня под рукой.

В моих ушах прозвучали слова, сказанные когда-то Арамяном: «Людей, потерявших совесть, жалеть не надо...» И, не считаясь с тем, что передо мной стоит женщина, я грубо оттолкнул ее:

— А ну назад! Прикарманила чужие деньги и бежишь?

Змрухт нарочно упала на груду картофеля и притворно заплакала; тогда представитель стройкома, взяв ее за руку, с силой поднял. Артак забрал у нее сумку и, одной рукой схватив Карапета за шиворот, сунул ему пачку денег под нос:

— На, подавись, мерзавец... Вот тебе сотня... вот тысяча... Подавись! Люди, давайте еще денег! Давайте у кого сколько есть! Этой ненасытной утробе все мало...

Николай, остерегаясь, как бы Артак не задушил свою жертву, потянул его за руку:

— Оставь его...

Представитель стройкома попросил кого-нибудь позвонить в милицию, а остальных — не расходиться.

В тот день дяде Васе исполнилось семьдесят пять лет, и мы собрались в просторном зале столовой. Сухомин купил тестю новый велосипед, украсил его красными и зелеными лентами, а на руль посадил две куклы в свадебных нарядах, удивительно похожих на него с Зиной. Дядя Вася с волнением принял подарок.

Нона Каладзе надела костюм как у Чарли Чаплина и, ловко вертя тростью, подражала движениям великого комика. Девушки-зарядчицы пели хором, их песня неслась на улицу, билась о скалы.

Весь поселок веселился с нами. Если бы вы знали, каким светом озаряется день, когда у горнопроходчиков праздник!

Приходили все новые и новые люди. Вдруг как-то тревожно стало в зале. Все озабоченно начали перешептываться. Артак кивнул мне, и мы вышли на улицу.

— В третьем забое беда, — тихо сообщил мне он. — Насосы встали, клеть застряла в шахте, смена сидит в забое.

— Едем.

Парень из бригады Артака пригнал свою машину, и мы поехали в Кармрашен.

Кармрашен — древнее село Гютен, расположенное у подножия самой высокой из Вайских гор, называемой Гиж, то есть Сумасбродной.

Кармрашенский участок считался одним из важнейших на стройке и находился под началом Кечутского стройуправления. С самого начала стройки от центральной автодорожной магистрали до Кармрашена проложили шоссе. В селе стали подниматься двухэтажные жилые дома, и древнейшее поселение переросло в горняцкий поселок. Прежде здесь жили армяне и азербайджанцы, но с началом строительства в поселке все чаще и чаще можно было встретить представителей многих национальностей.

В Кармрашен мы приехали поздно вечером. Небо было покрыто тучами, и в наступившей темноте нам с трудом удалось увидеть двух-трех местных жителей. От них мы узнали подробности. В забое осталось двенадцать человек. Вода быстро прибывает.

Мы подошли к шахте в тот момент, когда секретарь парткома Аракелян распорядился открыть столовую и приготовить еду, чтобы передать ее в забой.

— Товарищ Аракелян, разрешите нам спуститься, — обратился к нему Артак.

Секретарь удивленно посмотрел на него:

— Куда спуститься?

— В шахту.

— Как спуститься?

— А как еду спускают? По канату.

Аракелян покачал головой. Затем наклонился к отверстию на дне подъемника и крикнул проходчикам:

— Вы чем там занимаетесь, ребята?

— Свадьбой! — неожиданно донеслось снизу. — Мы тут зарядчицу Альбину за Каграмана Джафарова замуж выдаем.

— А кум вам не нужен?

— Кум у нас есть! Вы нам света дайте.

У людей наверху поднялось настроение. Значит, ребята не отчаиваются. Молодцы! А ведь каждый из них знает, что за шестнадцать часов вода зальет забой и случится непоправимое. Пять с половиной часов уже прошло. Что же будет еще через три-четыре часа, если не дадут ток?

Срочно созвали всех на совещание. Предлагали множество вариантов, как спустить в шахту клеть, но вывод был один: силами одного участка спасти потерпевших невозможно. Решено было ехать в райцентр.

Артак подошел к Аракеляну:

— Выслушайте меня, прошу вас. У нас с Папаяном есть свои идеи, как вытащить ребят из шахты.

— В таком случае едем с нами. Обговорим в машине ваши идеи.

Аракелян сел в машину, и мы с Артаком наперебой стали излагать ему свои планы. Во-первых, в ста метрах от копра шахты стоит трактор с длинным тросом. К свободному концу троса привязываем большую бочку или глубокий ящик, трос перетягиваем через катушку, и по мере приближения трактора к копру бочка или ящик медленно спускается вниз.

— А в бочке кто будет? — улыбнулся Аракелян.

— Мы с Давидом, — серьезно ответил Артак. — Мы всех отправим наверх, потом поднимемся сами.

— Ну, а во-вторых?

— В шахту сбросим камеры от шин и доски. Ребята наскоро сколотят плот и сядут на него. Вода будет прибывать и поднимать их.

— Так. Есть еще вариант?

Мы один за другим предлагали секретарю наши варианты, он молча выслушивал их и неожиданно сказал:

— Кармрашен наше слабое место, ребята. Видно, вам придется перебраться сюда.

— Только после сбойки, — сказал Артак.

— Ну, а ты что думаешь, Папаян?

— Думаю, в третью шахту, после сбойки. На сегодняшний день это наш самый трудный участок.

— Да, — вздохнул секретарь. — При такой загазованности и нарастании температур людям очень тяжело работать.

Фары осветили выступ скалы, за которым был поворот. Колеса скрипнули, машина свернула вправо, и перед нашими глазами весело замелькали огни. Мы подъезжали к райцентру.

———

Первый секретарь районного комитета города Азизбекова Азат Ованесян звонил в Ереван. Связи не было.

Он велел телефонистке попробовать через другие районы.

— Ну вот, как говорится, беда не приходит одна. До сегодняшнего дня еще не было случая, чтобы связь прерывалась.

Начальник стройуправления стоял у окна и, переминаясь с ноги на ногу, теребил в руках шапку. Аракелян сидел за длинным столом, подпирал кулаком подбородок и не сводил глаз с секретаря. Наконец в трубке раздался голос телефонистки:

— Говорите, товарищ Ованесян. Ереван.

Из разговора выяснилось, что в горах произошло стихийное бедствие. В результате обвала рухнули металлические опоры высоковольтной линии электропередачи.

Секретарь положил трубку и молча посмотрел на присутствующих. Аракелян, сохраняя спокойствие, спросил:

— Как вы думаете, не пустить ли в ход Азизбековскую ГЭС?

— А вы не знаете такую поговорку: пришла беда — отворяй ворота? Наша ГЭС, к сожалению, на ремонте. И вдобавок директор ее болен и, вероятно, не скоро выздоровеет. Насколько мне известно, его только вчера привезли из больницы домой.

Воцарилось тяжелое молчание.

— Может, все же попробуем позвонить ему, — настаивал Аракелян. — Ведь наверняка он даст нам дельный совет.

Лицо секретаря райкома стало строгим.

— А почему при постройке шахты не учли возможность подобных аварий? Скажите, это вы дали согласие, чтобы ГЭС встала на ремонт?

— Прежде всего следует устранить неисправность. Вопрос о согласии здесь ни при чем.

Ованесян с минуту смотрел на него, затем потянулся к телефону и набрал номер директора ГЭС. Узнав, что говорит секретарь райкома, супруга директора отнесла аппарат к больному. Расспросив о его здоровье, Ованесян сказал:

— В шахте остались двенадцать человек, которые через несколько часов могут погибнуть, если мы не выведем их оттуда. Скажите, пожалуйста, если попытаться пустить вашу ГЭС, сумеем ли мы обеспечить Кармрашен энергией?

В трубке долго молчали. Потом послышался слабый голос директора. Нет, ГЭС не может дать Кармрашену энергии. Провода сняты для проведения новой высоковольтной линии электропередачи.

— Значит, сделать ничего нельзя?

— Лишь одно... Дать Кармрашену энергию через Егегнадзор и Вардаовит. Схему связи я знаю. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы меня доставили на станцию на машине «скорой помощи».

Когда мы добрались до места, работники станции уже были здесь. Начальник отдела связи района Бабаян успел позвонить в Егегнадзор, Вардаовит и Кармрашен, рассказать им о ЧП. Он попросил всех телефонисток быть на линии, ожидать указаний.

Вместе с Григоряном на ГЭС приехал врач и медсестра. Больного осторожно вынесли из машины и посадили на кресло перед пультом. На изможденном, белом как полотно лице неестественно блестели глаза. Медленно, с трудом откинувшись на спинку кресла, он снял телефонную трубку и вызвал подстанции Егегнадзора, Вардаовита и Кармрашена. Когда телефонистка сообщила, что все на линии, Григорян тихо сказал:

— Друзья мои, я не могу говорить громко, потому слушайте внимательно мои указания и выполняйте их спокойно и безошибочно. Вы меня поняли?

Услышав утвердительный ответ, Григорян стал давать указания. Глаза постепенно закрылись, голова откинулась, и, словно в забытьи, он уверенно и четко отдавал распоряжения. Перед его закрытыми глазами вставали электрические щитки, он видел движения рук специалистов и мог точно определить работу каждого.

Мы молча смотрели и слушали этого удивительного человека.

Прошел час, и наконец мы услышали Егегнадзор:

— Готовы к принятию тока и передаче его Вардаовиту.

Затем последовали рапорты Вардаовита и Кармрашена:

— Готовы.

— Готовы.

Григорян попросил повторить, какие у них произошли изменения. Убедившись, что все выполнено соответственно указаниям, он распорядился пустить ГЭС.

— Внимание!..

Рука Рафаэля Григоряна медленно опустилась. Бабаян осторожно взял телефонную трубку, положил на рычаг и отошел, уступив место врачу.

Вернувшись в Кармрашен, мы застали «заложников» шахты на участке и поспешили в забой — посмотреть уровень воды и узнать, в каком состоянии оснащение. Тут нас ожидала приятная неожиданность: когда вода стала прибывать, ребята решили спасти оборудование, и, перевернув вагонетки вверх дном, они демонтировали электрическое снаряжение, моторы. Все это делалось, стоя по колено в воде при тусклом свете привинченных к каскам фонарей.

Была осень. Солнечная осень Армении. В Араратской долине продолжали собирать урожай, а мы серьезно готовились к важному событию. Приближался день сбойки двух забоев — первого и второго.

Артак теперь все больше молчал; казалось, весь ушел в работу. Однажды он мне сказал: «Татевик скоро приедет». А спустя несколько дней показал телеграмму: «Встречай 5 ноября». Оставалось ждать неделю.

— Поехали встречать вместе?

— Поехали.

— Сядь и пиши заявление. Берем недельный отпуск за свой счет.

Недолго думая, я сел за письменный стол, с радостью предполагая, что эту неделю я проведу с Сона. Артак написал одно заявление от своего имени, потом второе, третье.

— Наш начальник управления человек неглупый, Артак. Одного заявления будет ему достаточно.

— Терпеть не могу коллективные заявления. Пошли.

Мы вышли на улицу. Вместо того чтобы идти в управление, Артак направился к дому Сухомина. Я послушно следовал за ним. Еще с улицы до нас донесся голос Николая:

— Да пойми ты, Зинаида, в один прекрасный день он весь дом подожжет.

— Коленька, не волнуйся. Я очень внимательна. «Тело мое, — говорит, — по покою истосковалось. На какой бок ни лягу, точно на щебенке».

— Терпеть не могу чудаков, — сказал Николай, встречая нас у порога. — Прошу вас взглянуть, что у нас дома происходит.

Зина вынесла из комнаты охапку соломы. Поздоровалась с нами и быстро прошла мимо.

— Старик солому постелил. Впредь будем на соломке спать — тело разминать.

— Может, ему кто посоветовал: на соломе поспишь — сто лет проживешь...

— Тсс... Я ему сказал, будто это в журнале прочитал... — И Николай продолжал шуметь: — Нет, я с этим мириться не буду!

Зина вернулась с веником. Артак положил на стол два заявления:

— Николай, подпишись. Зина, бери кошелек с моим богатством.

Николай пробежал глазами заявление, расписался.

Зина со сберегательной книжкой в руках подошла к столу.

— Книжки я тебе не дам, — отрезала она.

— С чего это?

— А с того, что сначала подсчитаем, сколько понадобится денег, а потом, Коля, в сберкассу пойдем вместе.

В тот день я узнал, что Артак каждый месяц бо́льшую часть своей зарплаты откладывал на сберкнижку и отдавал ее Зине.

— В таком случае считай сама. Только учти, что понадобится определенная сумма и на мелкие расходы.

Мы вышли в коридор. Николай посмотрел по сторонам и неожиданно вскрикнул:

— Где мой мотоцикл? Господи боже мой, ничего в этом доме не стоит на месте! Ну старик! Ну злюка! Артак, неси заявление, а мы с Давидом пойдем поищем старика. Никак его опять в котельную занесло.

Мотоцикл, весь растерзанный, стоял во дворе котельной. Из открытой двери доносился веселый голос дяди Васи:

— Тридцать лет я был кочегаром на судне. Уголь, скажу тебе, всякий попадался. Ну конечно же этот ни в какие ворота не лезет, но стоит моей руке его коснуться...

— Василий Владимирович! — крикнул Николай.

Дядя Вася вышел из котельной весь черный: руки, одежда, лицо — все в саже. Невозможно было удержаться от смеха, глядя на него.

— Что это такое? Что ты с ним сделал? — строго спросил Николай, показывая на мотоцикл.

— Не суйся, — угрожающим тоном сказал дядя Вася. — Вот я его соберу, подтяну хорошенько все гайки...

— Так я же хотел продать его! Ты понимаешь? Кто теперь за него деньги даст?

— Отстань. С завтрашнего дня буду работать в котельной. И баста.

Николай, прикинувшись обиженным, потянул меня за руку:

— Пошли, брат...

По пути Коля рассказывал о чудачествах старика и смеялся.

— Этот мотоцикл я, честно говоря, для него и покупал, но ему, конечно, не сказал. Пусть возится с ним, надоест — машину какую завалящую куплю. А мотоцикл нам с Артаком пригодится.

— Лодку будете делать из коляски?

— Думаем собрать автомобиль с двигателем на батарейках.

— Верно, тогда и мотоцикл понадобится, чтобы сдвинуть его с места.

— Ты прав. Поначалу нам будет нужен его мотор, чтобы подниматься по косогору.

— А вообще напрасно все это. Над такими двигателями работают люди и поумнее нас с тобой.

Николай остановился и сердито взглянул на меня:

— Нет, дорогой, не работают. Наш аккумулятор заряжаться будет от ветра, ясно? Даже колеса... А крыша кузова будет снабжать нас солнечной энергией, и... как бы это тебя ни удивляло, она послужит гори-зон-таль-ным парусом.

Я словно снова очутился на уроке Арамяна.

— Когда начинаете?

— Как только состыкуемся забоями.

Мы зашли в здание управления, поднялись на второй этаж. Секретарша начальника, видно догадавшись о цели нашего прихода, сказала:

— Ваш товарищ уже в кабинете. Только сейчас вошел.

Из кабинета доносился сердитый голос начальника. Николай приоткрыл дверь, и мы отчетливо услышали разговор:

— Ты что, хочешь, чтобы я остановил забои? Нет, брат, не выйдет. Зине вот разрешаю, Коле нет. Каладзе может ехать, Давид — нет. Кто это там дверь открыл?

Коля слегка притворил дверь и вновь тихонько потянул за ручку.

— Понимаете, Николай мне кум.

— Тоже нашел себе кума! Да какой из него кум? Ступай найди себе кума поприличней.

— Без Николая свадьбе не бывать. А Давид мой брат.

— Все вы тут, понимаешь, друг другу кумы да братья.

Николай резко открыл дверь, вошел в кабинет и быстро подошел к столу начальника.

— Либо вы дадите разрешение ехать на свадьбу, либо я перехожу в третий забой. Мы это решили с Давидом Папаяном только что.

— Не дам. Идите.

— Сейчас принесу заявление.

Николай пошел к выходу. Но не успел он выйти, начальник воскликнул:

— Вернись! И ты тоже входи, Давид, — добавил он, увидев меня в двери.

Недовольно качая головой, он поставил резолюцию на заявлении.

— В день свадьбы тридцать мест оставите за нами. Имейте в виду, мы приедем только на ночь.

Нас как ветром сдуло. В дверях мы вновь услышали голос начальника:

— Оставьте дверь открытой.

Второго ноября в поселке горнопроходчиков забили тревогу. В ущелье Арпы горит можжевеловый лес. Эти вечнозеленые редкие деревья могли вспыхнуть как солома даже от самого незначительного огня. Пламя охватывало сразу все дерево, и за считанные минуты оно чернело. Там, где сгорел можжевельник, для восстановления леса требуются десятилетия. Пожар распространился примерно на двадцать гектаров, и огонь грозил полностью уничтожить густые заросли деревьев в ущелье реки Арпы и, пробежав по сухой осенней траве, перекинуться на росшие в отдалении деревья.

Когда мы добрались до места, небольшой отряд лесников мужественно боролся с огнем. Одна за другой подъехали наши машины. С разных участков дороги они сворачивали к реке, притормаживали прямо у берега. Туннельщики, вооруженные кирками и лопатами, выпрыгивали из машин прямо в реку, переходили ее вброд и спешили на помощь. Подходили колхозники, рабочие, служащие. Уже со всех сторон лес был окружен спасательными отрядами. Борьба продолжалась до позднего вечера, и только на закате люди медленно и устало спустились к Арпе. Лес погиб, лишь черные обугленные стволы напоминали о прекрасном можжевельнике.

Недалеко от меня под одним из опаленных деревьев сидел Артак. Лицо почернело, одежда висела клочьями.

Прислонив голову к стволу и закрыв глаза, он размышлял о чем-то своем, а может, спал. К нему подошел лейтенант милиции и без сил опустился рядом, рукавом вытирая потный лоб.

— Завтра снова пойдешь на рыбалку. Возьмешь только Николая.

— Куда ехать?

— На водохранилище.

— Может, в другое место?

— Нет, только на водохранилище.

— Вода же холодная.

— В воду заходить не надо. Рыбы вам дадут. Накиньте сети на кусты, чтобы издали было видно.

— Хорошо.

Лейтенант поднялся:

— Ну, пошли. Кажется, нас зовут.

Я ничего не понял из этого загадочного разговора. С дороги нетерпеливо сигналили «КрАЗы», торопили горняков. Мы молча зашагали к реке. Вдруг лейтенант остановился. Прямо у его ног был разложен костер, в котором еще оставалась куча сгоревших веток. Он поднял руку, сделав нам знак не подходить.

— Никак браконьера застукал?

— Похоже на то. Осторожно, постарайтесь ни на что не наступать. — Он внимательно рассмотрел угли, рыбьи кости, раскиданные вокруг, и заключил: — Огонь развели на рассвете. Вы ступайте, ребята, я еще здесь побуду.

Наконец подсчеты показали, что до сбойки остается тридцать метров. Маркшейдер не выходил из забоя. Стоило бурильщикам прекратить работу, как он, приложив ухо к стене, напряженно вслушивался, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук из второго забоя. И порой ему казалось, что он слышит треск перфораторов.

— Ребята, ну-ка послушайте... Молотки... Правда, слышно?

— Нет, не слышно.

Маркшейдер задумчиво отходил в сторону, садился на камень, часами дожидался нового взрыва.

«Еще два метра прошли. Сейчас должно быть слышно».

По распоряжению начальника управления бригады расформировали. Николай, Артак и я теперь все время вместе. Когда выпадает возможность отдохнуть, отходим в сторонку, устраиваемся на воздуховоде, разговариваем о дальнейших наших планах. Татевик станет крупным специалистом по экономической географии, будет заниматься изучением сегодняшних требований государства к ученым, изобретателям. Николая уговариваем подать заявление на заочное отделение физического факультета Московского университета. Моя специальность инженера-горнохимика полностью отвечает нашим запросам. Артаку суждено изменить свой выбор. Мы предлагаем ему учиться на факультете кибернетики. Сона с Зиной у нас тоже не бездельничают. Зину отправляем в Ленинград поступать на заочное отделение физико-химического факультета. Сона после окончания института должна оставаться в политехническом, наладить нашу связь с лабораториями. Мы с Артаком параллельно с учебой должны изучать научно-техническую литературу, чтобы получать научную информацию по всем направлениям.

— Мы что, так и будем ходить словно пришитые друг к другу?

— Да, мы всегда должны быть вместе, — подтверждает Артак.

В третьем забое температура нарастает с каждым днем, загазованность превышает норму. Твердые породы постепенно уступают глинозему, и кое-где появляются темно-коричневые грязевые скопления. Подтверждается, что забой проходит через подземную трещину. Тяжелое оборудование оттащили, так как каждый день черная масса может обернуться жидким потоком и громадное горячее чудище медленно поглотит дело наших рук. Бурильщики продвигаются вперед по сантиметрам, а до сбойки у нас осталось восемнадцать метров.

Артак весело входит в забой, становится против меня и говорит:

— Пожми мне руку.

Жму.

— Этого недостаточно, поцелуй.

Целую.

— Скажи: спасибо тебе, Артак.

— Ну и к чему все это?

— А к тому, что обнаружена большая банда профессиональных браконьеров. В течение трех лет они из заповедников похищали редких животных, вплоть до муфлонов и косуль, из рек и водоемов систематически крали рыбу и продавали ресторанам, закусочным, а те — своим завсегдатаям воротилам.

Мне пришел на память тот загадочный диалог между Артаком и лейтенантом милиции на месте пожара.

— Может, ты сейчас расскажешь мне, как это тебя ни разу не осудили за браконьерство?

— А кто сказал, что я был браконьером? Это, брат, был всего лишь спектакль. Такие «браконьеры», как я, водились и в других заповедниках. Только они стреляли в воздух, а мне разрешалось ловить рыбу.

— Ну и что дальше?

— А то, что эта игра требовала большой сноровки и времени. А как она проводилась, секрет работников милиции.

Оказывается, после выступлений Арамяна и моего отца Бородатый Смбат и его сын были вынуждены вернуть совхозу участок. Гарсевана Смбатыча освободили от должности инспектора исполкома. Он поступил на работу в столовую, собрал вокруг себя браконьеров и получал немалые прибыли. На него-то и вышли работники милиции.

До сбойки остается шесть метров. Ребята в одни голос уверяют маркшейдера, что от взрыва во втором забое почувствовали сильный толчок. Петрос, скрывая волнение, спрашивает то одного, то другого:

— Ребята, в самом деле толчок был? Скажите правду.

— Почувствовать-то мы его почувствовали, но черт его знает, может, это было землетрясение...

Дан приказ прекратить бурение во втором забое и отойти. У входа в наш забой поставили дощатую преграду. Никто, кроме бурильщиков, не имеет права входить. Мы остаемся в забое. Снаружи пришла весть: у входного портала собралось много народу, все поют, пляшут. А какие корзины приготовили женщины! Это надо видеть.

Молоток запел в руках Артака. Вот бур его прошел последние сантиметры и провалился в пустоту. Николай побежал к скважине.

— Свет... Я вижу свет из второго забоя!

Маркшейдер, дрожа всем телом, подошел к скважине, посмотрел, и вдруг плечи его затряслись. Проходчики обняли его:

— Ой, дядя Петрос, как же здорово, что ты не ходил в лес и медведи тебя не съели!

...Толпа обступила нас. Мы словно плывем в море цветов. Бухнули бутылки шампанского, пена побежала по камням. Волны Арпы, которые первыми достигли Севана, слизнули с камней, унесли с собой слезы нашей радости.

А дальше... Ребята ушли из участка, как отлетает стая ласточек, как взмывают в небо журавли одновременно и вместе.

Я заканчиваю свою историю. Прости меня, читатель, если об этих людях, душой богатых, верой чистых, я не смог рассказать с достойным их чувством. Поищи в себе недосказанное мною. Непременно найдешь.