Каждое утро отворялась дверь хлева, и стадо коров выходило на ухабистую улицу. Люди, которые раньше батрачили на Сого, по одному его окрику бежали вслед за стадом, теперь глядели на Сого как на осужденного. Сого не имел права голоса, не мог ни избирать, ни быть избранным, а вчерашний голодранец Еранос мог вдруг сделаться депутатом, вмешиваться в государственные дела и решать, как поступить с Сого.

Сого бесился. Громко ругался — а кого ругал, было неясно. Неважно — лишь бы люди знали: живет в Сого сила, подтверждающая, что он не ровня прочим. Все можно утратить, кроме чувства превосходства.

Он гнал стадо заливными лугами, следил за тем, чтоб скот не разбредался, и, опершись на палку, слушал мычание коров. В такие минуты казалось, что он ничего не ощущает, ни о чем не думает, что он безразличен ко всему, касающемуся белого света и человека. А на самом деле он уносился мысленно в Тавриз, где никогда не был, но где жил его сын Мурад.

Сого мечтал дать своему единственному сыну торговое образование — с тем, чтобы он открыл магазин в Тифлисе, Баку, Ереване. Однако сына прельстили военные погоны — погоны капитана. Долгое время он командовал в Кешкенде эскадроном. Однажды крестьяне поколотили его палками за то, что он бесстыдно волочился за сельскими девушками. К моменту прихода большевиков был он уже порядком изувечен. Оседлал коня и махнул в Тавриз. Два года назад один человек тайком переплыл Аракс и принес Сого весточку о сыне: раны его затянулись. Сого обрадовался. «Он связан с английской разведкой». Сого возликовал. «Мурад вернется, как только англичане сдержат слово — начнут войну». Сого засмеялся и заплакал, опять засмеялся и опять заплакал.

———

Через месяц тот же перебежчик вновь появился. От сына принес письмо. Мурад сообщал, что коллективизация в России вызвала недовольство. Англичане готовы встать на защиту раскулаченных. Скоро и сам он приедет домой, потому что есть у него в Армении дела. «Я все выдержу — пусть хоть каленым железом жгут, пусть хоть небо на голову рушат...»

Он тосковал по своим землям, подогревал чувство мести, помнил прежние дни.

«А ты есть, есть ты, господи...»

Он возвращался домой. Во дворе, под абрикосовым деревом, кто-то лежал. Это был Мисак, когда-то верный ему слуга!..

При большевиках Мисак от Сого отдалился, чтоб получить землю и денежную ссуду. Сого упрашивал Мисака вернуться в его дом, но тот проявил твердость. Съездил в Ереван, купил себе каракулевую папаху, сапоги со скрипом, костюм, воткнул кинжал за пояс, затем махнул в Кешкенд и принялся слоняться по улицам: жениться надумал. Разных девиц показывали ему, да ни одна не пришлась по душе. Захаживал он в винные лавки, попивал вино и клял на чем свет стоит Сого. Даже прикончить его грозился. Вызвали Мисака в милицию, отобрали кинжал и отпустили.

Сого все это знал, да терпел.

Кончились у Мисака деньги. Он снова ссуду попросил, на сей раз ему отказали. Потребовали, чтобы он прежний долг погасил. Мисак вымолил себе год отсрочки. Год пролетел, он стал уговаривать, чтоб еще на два года отсрочку ему дали. Но не уговорил. Из финотдела пришла бумага — выкладывай денежки. А откуда их взять-то? Папаха прохудилась, костюм потерся, сапоги давно уж перестали скрипеть, он продал их за бесценок сапожнику.

Разлегся под абрикосом в саду Сого и думает: «Ежели б не было у меня долгов, я б за словом в карман не полез, речь бы на собрании толкнул, у нас ведь страна бедняков. А я батрак...»

Мисак умел спекульнуть на том, что он неимущий. Да вот долг проклятый...

— Мисак!

Он вскочил, низко поклонился бывшему хозяину.

— Говорят, кто государственного долга не вернул, тому арест грозит. Это верно?

— Ведь и у меня долг, хозяин.

— А как тебе без долгов обойтись? У тебя за спиной теперь нет Сого, чтоб зерном тебя нагрузить — мол, забирай себе...

— Верно, хозяин, верно...

— Попаси-ка мое стадо. Потом поглядим — ежели прижимать станут, что-нибудь с твоим долгом придумаем.

— Вай, спаситель ты мой!..

Сого слова лишнего не скажет — осторожный. Налог взимают — пожалуйста. Насмехаются — молчит, терпит. Он вообще молчун. Днем ходит как неприкаянный вокруг своего дома, тут чего-нибудь сделает, там чего-нибудь приладит. А стоит прохожему объявиться, отворачивается, чтоб «здравствуй» не сказать и на «здравствуй» не ответить. Малыши, которые только-только начинают без матерей выходить на улицу, боятся Сого: только покажется — в сторону шарахаются. Сого детей не любит. Ненависть, которую питает к их отцам, и на детей перенес.

Однажды у него случайно палка из рук упала. Один мальчуган быстро поднял ее, протянул Сого в надежде услышать ласковые слова от этого мрачного деда. Любой бы сказал: «Молодец, расти большой». А Сого безразлично взял палку и продолжал путь, погруженный в собственные думы.

Часто его можно было видеть за околицей села — там стояло четыре новых дома, и Сого подолгу их разглядывал. Дома эти принадлежали четырем крестьянским семьям, которые в свое время все, от мала до велика, батрачили на Сого. После установления советской власти батраки получили землю, покинули Сого и первыми изъявили желание создать коллективное хозяйство. Совместными усилиями выстроили дома, объединили скот, и хозяйство их стало неуклонно расти. Когда Сого смотрел на эти дома, его каждый раз охватывало тягостное предчувствие. А глаза оставались внешне равнодушными, когда он дотошно пересчитывал коров и овец, выходящих из общего хлева, кур, кудахтавших во дворе, и все то, что в понимании крестьянина является богатством.

Прогулку за околицу села он предпринимал каждую неделю. Потом его можно было увидеть у подножия горы, возле полей бывших батраков. Придирчиво вглядывался, как вспахана земля, чем засеяна. Мысленно подсчитывал урожай и мрачно шел назад. Проходя мимо четырех новехоньких домов, останавливался, опершись на палку, и все смотрел, смотрел. У него сердце обрывалось, когда видел, что в колхозном стаде прибавилось коров или овец. Стало быть, еще одна-две семьи в колхоз подались. Бессловесные твари, скотина казалась ему повинной в том, что собственное его хозяйство рушится.

«Почему скот не собьется с пути, не станет добычей волков? Почему не затянет его трясина? — исходил ядом Сого. — Почему коршуны не летают над этими домами?..»

Представлял, как проклятья его сбываются: с грохотом рушатся дома, с диким мычанием дохнут коровы, раздается предсмертное блеянье овец, в воздухе реют пух и перья — гибнут куры. Все — женщины, мужчины, стар и мал — в панике, все рыдают, оплакивают свою участь.

В такие минуты Сого ликовал. Он опять чувствовал себя хозяином, богачом, с полей которого доносится унылый оровел[18] батраков.

А потом мираж рассеивался.

Сого осознавал, что проклятия его бессильны. Без конца проклинает, а колхозные поля зеленеют себе. Оружие необходимо, оружие!

«Ах, Мурад...»

Вот-вот придет весна. На пастбищах пока скудно, голодно. Не наесться там скоту, его в хлеву подкармливают. В горах снег, в теснинах — бестравье.

Сого быстро шагал к магазину. Увидал фундамент возле новых домов. Стало быть, еще одни дом вырастет. Сого постоял, посмотрел, проворчал себе под нос: «Хотел, чтоб прежние рухнули, а они новый строят?»

Показался Шаварш, председатель исполкома, — высокий, горбоносый, в солдатской шинели, на голове буденовка, на боку револьвер. Возле него шел, что-то доказывая, усач, тоже высокий, крепкого сложения, было ему, видно, уже под сорок.

— Не дам, и все, — говорил усач, — даже ягненка не дам. Весь скот зарежу...

— Дашь, — спокойно ответствовал Шаварш, — никуда не денешься. А не то раскулачим.

— Меня?

— Тебя.

— Да вы ко мне в дом войдите, взгляните...

«Это Левон, — узнал усача Сого, — партизан Левон... — Воздел руки к небу. — Есть ты, боже, есть! У них промеж собой дрязги. Пусть перегрызутся...»

Стемнело. Комаров тьма-тьмущая. Мисак, хлопнув себя по загривку, бежит к дому:

— Хозяин, раскулачивают!

Сого рассматривал обручи на бочке. Встряхнулся:

— Что ты мелешь?.. Кто кулак? Кого раскулачивают?

— Тсс! Услышат.

А Сого уже вскипел. Двинул бочку ногой так, что она покатилась. Заорал:

— Да говори же толком!

— Хозяин, только чтоб не знали, что я тебе это сообщил... Быстро прячь все, что имеешь. Из Эривани человек приехал, заседают, решают, кого кулаком объявить. Давай я часть твоего добра у себя спрячу. Мне за это ничего не надо, хозяин дорогой, только долг мой покрой. А добро свое, как только скажешь, я тебе верну.

— Ха-ха! Мисак Сого выручать вздумал! Ступай восвояси. Нету у меня добра...

Сого всю ночь не смыкал глаз. Припомнил все свое имущество, что, когда и почем оно куплено. Даже пустые бочки не забыл, утварь и... хлеб. У Сого еще амбар полон зерна.

А утром его вызвали в исполком. Он нарочно оделся победнее: в ветхую чуху, трехи, которые сроду не носил. Председатель предложил ему сесть. Он остался стоять.

— Вызвали... Зачем?

— Сого, продай лишнее зерно государству.

«Стало быть, государству туго...»

— А у меня ни зернышка нет.

— Есть.

— Бог свидетель. — Достал из нагрудного кармана бумагу, положил на стол председателю: — Откуда быть хлебу при таких налогах? Вон сколько отдал и еще столько же должен. Откуда взять? Уменьшили б налоги...

— Налоги не я назначаю.

— В твоей власти — захочешь, уменьшишь.

— Налог утвержден в соответствии с имуществом. Не отдашь, мы тебя раскулачим...

«Стало быть, и налог плати, и остальное зерно за копейки отдавай, чтоб они жрали да меня хаяли. Не дам! Ни зернышка! Пусть друг друга жрут».

Ему навстречу шел отец Агван. Одно время он был священником, имел приход. Потом стал дьяконом. От тех дней сохранилась у него черная ряса — ей, казалось, сносу нет. Отцу Агвану было уже около девяти десятков лет — мрачный старец, вспыльчивый. Он ленился на приветствие ответить, но ему не лень было пешим ходом добираться до кочевьев Абаны, чтоб раздобыть свежее масло и мацун. Если умирал кто-то из сельчан, он тут же появлялся на кладбище и с аппетитом поедал поминальное угощение. Женщины ахали: дети мрут, а отец Агван все живехонек. Никакие извивы судьбы, никакие случайности его не тронули. Люди судачили: «И не упадет ни разу, старый хрыч, ногу себе не сломает». Почтение к старикам, неистребимое у кешкендцев, отца Агвана не касалось. И он это знал, и все это знали. Чем больше его проклинали, тем здоровее он становился. Советскую власть отец Агван невзлюбил сразу, но скрывал это, мыслями своими ни с кем не делился.

Сого поздоровался, отец Агван кивнул в ответ.

— Не знаешь, Агван, кто в селе зерно продает?

— Не знаю.

— Узнай, скажи мне. Купить хочу. Вдвойне заплачу.

— На что тебе?

— Сожгу.

Отец Агван пристально посмотрел на Сого, словно пытаясь убедиться, не спятил ли тот. Потом, ни слова не сказав, собрался идти дальше.

— Постой, Агван, я тебе монету дам.

Отец Агван приостановился, взял монету.

— Я тебе и десять дам... И двадцать... И тридцать.

Возле дома у Сого имелись бурты. Он трудился весь лень, освобождая их от картофеля. А вечером пришел Мисак:

— Хозяин, в горах люди объявились.

— Плевать!

— Они из Тавриза.

Сого оставил работу:

— А что ж ко мне не зашли?

— Боятся, что схватят. Говорят: пусть хлеб уничтожит.

— Ну, это старо. А нового ничего не сказали?

— Нет, хозяин.

Теперь уж они вдвоем всю ночь вкалывали, засыпая зерно в бурты. Сверху зерно землей завалили. Поутру Мисак снова в горы отравился. Сого подметал двор, когда пришли двое из сельсовета.

— Сого, излишки зерна ты обязан продать государству.

— А что, государство с голоду помрет, ежели у Сого хлеба не будет?

— И без тебя выживет, но зерно ты все-таки продать обязан.

— Нету у меня ни грамма. Не верите — в амбар взгляните!

Работники сельсовета, ни слова больше не сказав, удалились. Сого горшок разбил вдребезги: от ворот поворот, и чтоб больше носу не казали!

Но сердце ему подсказывало: тихо ушли, да шумно вернутся.

В селах Араратской долины началось раскулачивание. Многих выслали неизвестно куда. В Кешкенде состоялось собрание, и говорили на нем только о продаже зерна государству Сого же чувствовал, что рано или поздно заговорят и о раскулачивании. И день этот настал.

— Рас-ку-ла-чивают!..

Первым в списке значился Сого.

Сого узнал об этом еще до того, как закончилось собрание. «Раз той ночью не пришли, на рассвете придут, чтоб застать скотину в хлеву, а хозяина дома».

Сого решительно пошел в сарай, прихватив с собой ржавый кинжал, точило, и долго там натачивал. Кинжал блестел все ярче. Коснешься лезвия — обожжет. Сого про себя порадовался.

Наточил кинжал, вытер его травой, небрежно отшвырнул точило, кинжал спрятал под чуху и вышел во двор. Послонялся вокруг дома, бесцельно поднялся на крышу, посмотрел на поля, на горы, спустился, вошел в дом, прошелся по всем комнатам, потом выглянул в амбар, поглядел на раскиданную там и сям утварь, паласы. Опять зашел в дом, в свою комнату, уселся на тахту, подложил под спину подушку и застыл.

Тут пришел Мисак.

— Новости с гор есть? — спросил его Сого.

— Нет, хозяин. Мне снова бумага пришла, долг требуют.

— Мисак, на рассвете будь за мостом, возле родника. Жди меня, я тебе двести рублей принесу. Ну иди.

Уже стемнело, а Сого все не двигался. Даже скот в хлев не загнал — оставил это жене. Сидя в комнате, он размышлял: «Каждый год обкладывают меня налогами, тянут мое добро. Сегодня им пятьдесят коров подавай, а завтра двести. Зерно им давай, деньги им давай... Да почему?»

И дом заполнился голосами, донесшимися из Тавриза в Кешкенд: «Не давай!.. Не давай!..» Он потрогал кинжал. «Будь я не один... Хоть пяток нас был бы, десяток... армия... Ах, Мурад...»

Перед мысленным взором Сого прошли те, кого он прикончил бы первыми. Сого машинально крутанул кинжал и взвесил его на ладони.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась его старуха в потертом фартуке, с лампой в руках.

— Послушай, я ведь уже стара, как мне с такой работой поспевать?

— Коров подоила? — сурово прервал ее Сого.

— Подоила.

— Овец в хлев загнала?

— Загнала.

— Дай мне лампу, а сама иди спи.

В старухе шевельнулось недоброе предчувствие. Она с ужасом глядела в глаза Сого, полные сдерживаемой ярости.

— Что я тебе велел?

Старуха растерянно дошла до двери, приостановилась.

— Иди!

Она пошла.

А немного погодя вышел в ту же дверь и Сого. Сердце его бешено колотилось. Он в своем собственном доме двигался, как вор. Будто вот-вот повыскакивают из темных углов люди и с криком на него навалятся. Он быстро вошел в хлев, замкнул дверь. Коровы, привязанные по две возле яслей, жевали сено, равнодушные к Сого и ко всему прочему на свете. А в другой стороне просторного хлева, за дощатыми воротами, лежали овцы. Сого встал посреди хлева, пристально оглядел коров, повернулся, посмотрел на овец. Глядел Сого на свое добро, будто на самого себя.

«Эх, началась бы война...» И так ему сделалось приятно от этой мысли, будто выпил он стакан шербета.

Вспомнил, как совсем недавно шла война, страшная война. Чего только не делал Сого — деньги тратил, хлеб раздавал гарнизону Кешкенда, людей вооружал, но голытьба все-таки победила, установила свою власть. Теперь у них земля, дом за домом растет, и все эти дома у дома Сого солнце отнимают. Множатся их стада, и стада эти затопчут стадо Сого. Орут: «Равенство!» — и тащат свое добро в общий котел.

«Ничегошеньки им не дам — ни цыпленка, ни теленка, ни козленка».

Сого казалось, что, если он своим добром не поделится, колхоз погибнет. Своя рубашка ближе к телу — над своим-то дрожишь, чтоб не пропало, не то что над общим...

«Мне не достанется, так и вам не достанется...»

Он вошел в овчарню. Схватил первого попавшегося барана за ноги, поднял его, грохнул спиной оземь и зарезал. С тем же остервенением он повалил второго, третьего, десятого... И ринулся к коровам. По хлеву поплыл запах крови. Коровы замычали, забеспокоились, затрясли головами, пытались разорвать веревки, которыми были привязаны к яслям. Но Сого ничего не видел, ничего не слышал. В ушах стоял звон, руки тряслись. Казалось, он ворвался в чужой хлев и, за что-то мстя хозяину, принялся резать скот, опасаясь, что вот-вот сюда ворвутся люди, застигнут его на месте преступления и учинят расправу.

Вдруг словно очнулся, взглянул на свои жертвы и в ужасе отбросил кинжал. В этот миг угасла, безвозвратно исчезла его энергия, сила. Он сразу обмяк, постарел.

Неверным шагом попятился назад, не отрывая глаз от зарезанного скота. Вышел во двор и быстро запер дверь. А потом еще долго стоял перед хлевом, пытаясь осмыслить, что же такое он сделал. Ему хотелось открыть дверь, будто забыл он там нечто очень дорогое, и вместе с тем было страшно.

Уже светало. Мутно прорисовывались очертания дома. Сого вошел в спальню, разбудил жену:

— Жена! Проснись! Дом мой рухнул. Я коров и овец своих зарезал!..

И плечи его заходили ходуном в рыданиях.

Потом он открыл сундук, достал шкатулку, вынул из нее шкатулочку поменьше, отсыпал в нагрудный карман немного золотых монет, пошел зарыл шкатулку в сарае и вернулся в дом.

Старуха сидела на тахте окаменевшая.

— Я закопал шкатулку в сарае, в правом углу. Сверху навозом завалил. Ежели со мной что случится, Мураду место укажешь.

Старуха подняла голову. Сого взял ее руку, поднес к губам, поцеловал.

— Я тебя много обижал. Ты мне и женой была, и матерью, и сестрой, и светлые, и темные дни со мной делила.

— Хочешь оставить меня?..

— Жди... Жди, покуда не ворочусь. Я и Мурада с собой приведу.

И ушел. Возле двери обернулся, поглядел. У старухи в два ручья сбегали по морщинам слезы.

— Ну, я пошел...

Старуха не проронила ни слова.

— Храни, господи, мой очаг...

Старуха не пошевелилась, не встала. Не проводила его в путь — окаменела.

Старик всю ночь глаз не сомкнул: слухи о бандитах были все тревожнее, а Шаварш поехал по селам, в нет как нет его.

Старику мерещились темные дороги. В пещерах прячутся вооруженные разбойники.

«Сого ушел в горы, теперь кровь польется...»

В висках топот копыт, тело зябнет и страдает от какой-то тупой боли.

«Хоть бы кто-нибудь заглянул ко мне, что ли...»

Он уже третий месяц был прикован к постели. Пилил во дворе дрова, и вдруг ему как стрельнет в поясницу — вытянулся, будто аршин проглотил, и закричал от боли. Его на руках в дом внесли, и с тех пор он с постели не вставал: паралич разбил.

«Сого ушел в горы...»

Конский топот продолжал стучать в виске. Возле него сидела добрая девушка с волосами цвета спелой пшеницы. Не девушка — огонь. В Кешкенде злословили: мол, она ради Шаварша старика выхаживает. А он это мимо ушей пропускал.

— Я читаю, вы слушаете? «Был высокий столб, а на нем гнездо. Там жили два аиста. Мать-аистиха перевязала травинками лапки птенцам, чтоб те не вывалились из гнезда. А они крылышками хлопают, готовятся к полету...»

— Много тех, что в горы ушли?

— Я только про Сого знаю.

— Раз Сого в горы ушел, значит, будет кровь литься.

Молния на мгновение озарила комнату. Загремел гром. Небо извещало о наступлении весны.

— Вы верите сказке про золотой город?

— Верю. Верю в то, что фасоль будет с орех, а ячмень с шиповник. Люди сочинили, чтобы достичь этого...

Кто-то кашлянул в коридоре. Потом в комнату вошел человек в синей шинели. Девушка растерялась:

— Пап, ты?..

Отец искоса взглянул на нее, снял мокрую шапку, отряхнул ее.

— Хороший хозяин собаку в такую погоду не выгонит...

— Какие новости, Симон?

— Пастухи отказываются в горы идти, хотя им дали оружие, а твой сын храбрец из храбрецов.

— Он никогда своей храбростью не хвастался, — сказала девушка.

— Что ты отцу перечишь? А еще учительница! Забываешь, что образование-то я тебе дал. Не корю за то, что сюда ходишь, но ведь и мать твоя хворает...

Девушка поставила лампу возле старика, на табурет — чтоб он мог до нее дотянуться.

Дочь ушла. Отец почувствовал неловкость.

— Назик моя — сердечная девушка, заботливая. Но ведь сплетников полно — судачат. Вот и приходится ей выговаривать...

— А ты не верь болтовне.

— Хочешь верь, хочешь не верь, а людям рот не заткнешь. Дочку замуж никто не возьмет.

— Замолчи. Сам ведь знаешь, что они любят друг друга.

— Так это у каждого первая любовь — соседская девушка. Сейчас еще милуются, а там, глядишь, и поссорились. Вам-то что — у вас сын председатель исполкома. Скажете ему — другой, что ли, не найдешь? А у нас-то не так...

— Это правда, что в комсомольца Назара стреляли? — перевел старик разговор на другую тему.

— Правда. Его недавно с гор в село перенесли... Он церковь разрушил. Я хоть и неверующий, но церкви рушить не дело...

«Назара убили... Террор начинается...»

Симон ушел. Старик долго думал о Назик, Симоне, комсомольце Назаре и о разрушенной церкви. Нет, не за церковь бандиты с ним расправились — Назар был одним из активистов колхозного движения.

Дверь вдруг с таким стуком распахнулась, что старик вздрогнул. Ему почудилось, что рухнули разом все окрестные скалы, а люди, прятавшиеся в пещерах, с криком, шумом принялись спасаться.

«Сого ушел в горы... А ночью ему ничего не стоит в село спуститься...»

Старику захотелось погасить лампу, и тут раздался оклик из коридора:

— Эй! Что — тут хозяев нет? Где председатель исполкома, почему не выходит?

Все замерло на белом свете — ни шороха, ни движения.

И вдруг тишина ожила — раздался шум шагов в комнате больного. Вошел человек — широкоплечий, злой, с густыми усами, в потертой шинели нараспашку, на боку револьвер. Из грубого солдатского сапога торчала рукоять финки. Не обращая внимания на старика, протопал по всем комнатам — людей искал. Не найдя, подошел к постели:

— Ты один, старый хрыч? И дверь не заперта. Бандитов не боишься? Умные люди теперь на семь запоров запираются.

— Левон, ты?

Старик узнал пришельца, и к нему возвратилось дыхание. Заговорил:

— Откуда ты?

— С неба. Не ждал? — Снял с табурета лампу, переставил на шкаф, сел, сдвинул шапку на затылок. — Подумал, я теперь с бандитами?

Старик вдруг заметил, что у него в крови руки. Закричал:

— Ты убил человека!..

Левон взглянул на свои руки. Видно, и сам впервые заметил на них пятна крови. С болью покачал головой:

— Я себя убил, собственными руками. Ух, как безжалостно я себя убивал! Зарезал семьдесят овец и пять коров за раз. Как я только это выдержал?

— Да в тебе теперь твоего ничего не осталось! — закричал старик. — Ты мертв, человек!..

— Мертв?.. Это ты верно сказал. Помер, да похоронить забыли. Если б кто пережил с мое, теперь бы, как бешеный пес, всех перекусал.

И замолк. Как очумелый уставился в одну точку. Потом сжал голову ладонями и зарыдал, зарыдал. Старик побоялся лишним словом подлить масла в огонь. Левон же распахнул на груди рубаху, обнажил грудь и ударил в грудь кулаком:

— Я тебя спрашиваю — было тут сердце или нет?

— Было, — вздохнул старик. — Когда-то тут было доброе сердце.

— Значит, было? — Он застегнул рубаху. — А больше нет... Выкрали... Друг мои выкрал! Помнишь, старик, что я имел? Две руки, нож да наган. И сражался за эту власть. Тогда героем считался. А потом как это из героя в кулака превратился? Припомни-ка двадцать первый год. Государство ссудило мне деньги. Купил я двух овец и одну корову. Землю дали — сплошной камень. Я на карачках земли туда наносил, камень засыпал, чтоб потом уж хлеб вырастить. Тогда Шаварш мне другом был. В дом мой заходил, стакан подымал за то, чтоб дом мой был полная чаша, чтоб добро мое удвоилось. Да я не из тех, кто на двойном остановится. За десять лет впятеро добро мое выросло. Кому от этого вред? А? Овец берег, они мне всё двойни приносили. Землю холил, она мне хлеб рожала. А в колхоз записываться не по душе мне было. Как мне на одном поле работать с лодырем Ераносом и бездельником Сегбосом? Уже десять лет этой власти, а они всё хвастаются, что неимущие, что батраки. Есть у них стыд и совесть? Как же вышло, что я, в поте лица трудясь, сделался кулаком, а они, бездельничая, стали угодными власти? Я помру, старик, от стыда помру!

— Так что ж, по-твоему, из-за двух лодырей колхозов не создавать? — сказал старик. — Ты честный человек? Так первым бы вступил в колхоз, организовал дело, приструнил бездельников. Кто не работает, тот не ест.

— Я, старик, не умею зря время терять. Ни свет ни заря уже вкалываю. Некогда мне с ераносами да сегбосами возиться. Рядом со мной труженик мне под стать должен быть... Ты с душой моей поговори, старик. У меня в глазах черно — я скот свой зарезал! Жену в кровь измордовал! Пришел с Шаваршем свести счеты, а потом податься куда глаза глядят...

— Ты что, спятил? — вскрикнул старик. — Товарищ в товарища чтоб стрелял?

— Товарищ!.. Сказанул!.. Да товарищ разве ж своего честного товарища в кулаки запишет, чтоб потом раскулачивать? Что я — на чужом горбу добро наживал? Я — да кулак? Нажитое за десять лет в один день по ветру пущено. Теперь я опомнился, старик, — отличаю врага от друга. — И направился к двери. — Скажи сыну — пусть в горах на меня не нарвется.

И хлопнул дверью.

— Сумасшедший!.. Сумасшедший! — раздался ему вслед безнадежный крик старика.

Вечереет. С гор в село спускается отара. Пастух ее понукает. Мисак спрятался за каменной глыбой, потом кубарем скатился к отаре. Увидел ягненка, понюхал его, лизнул и — раз на плечо добычу! Скалы отвесные, ущелье глубокое, по дну ущелья речка бежит, а вдоль речки — тропка. Недалеко от тропки есть пещера. Мисак передал ягненка в пещеру, Сого его принял. Потом и самого Мисака поглотила темная пасть пещеры.

— Мисак, Мурад мой должен этой ночью явиться. Так что давай прибережем ягненка, при нем зарежем.

— Кто тебе сказал, хозяин?

— Архангел Габриэл мне сказал. Говорит: «Мурад придет, и я с ним, чтоб врагов твоих придушить...» Этой ночью, Мисак...

Наступила ночь. На небе показалась щербатая луна, которая вскоре заплыла в облака, и ущелье погрузилось во мрак.

— Мисак, слышишь? Это Мурад!

Голос его донесся до бредущих во тьме фигур.

— Ах, Мурад, Мурад!..

— Отец!..

Людей было десятка три. Голос ударился о голос, дыхание о дыхание, сердце припало к сердцу.

— Господи!..

———

Старик вспомнил солнце. Глядел, глядел, глядел на него. Шаварш оседлал коня, ускакал. Шаварша и солнце старик видел одновременно. Солнце стало клониться к закату, село за церковь, и воображение старика не сумело вернуть Шаварша.

Небо перебирало краски — посинело, затем почернело. Ночь, как вишап[19], распахнула пасть и проглотила горы и ущелья. Старику стало одиноко, холодно. Мысленно он возвратил солнце. И Шаварш теперь вновь седлал коня. Но небо опять перебирало краски, остановившись на черной; из мрака сияла звездочка, в окошко светил теперь месяц. Показалось, молния прочертила в небе зигзаг. Нет, не она. И звезда не упала. И месяца никакого нет, а светится щель в сторожке — там лампа горит.

«Сумасшедший... Сумасшедший...»

Как ни пытался он воротить солнце, ничего не выходило. Вспомнил Левона. «Сого ушел в горы — будет кровь литься».

Представил Шаварша в комнате. И как в него целятся из револьвера через окно. И как сам он бросился, закрыл грудью сына.

Представил Шаварша на дороге. Из-за камня ружейный ствол торчит — в Шаварша метятся. Опять бросился, заслонил сына.

Скала стала рушиться. А под ней Шаварш проходил. Кинулся, успел сына назад оттянуть.

Гром загремел, будто конь заржал. Ружье выстрелило. Все будто в самом деле.

— Шаварш!..

Темнота небесная влилась в дом, и дом в ней растворился, исчез. Тьма, тьма, тьма-тьмущая... И вдруг все поглотило забытье.

В полутьме показалась вдруг буденовка — казалось, она сама по себе висит в воздухе. Но старик все же разглядел под буденовкой лицо и длиннополую шинель.

Его окликнули:

— Пап!

Уже рассветало.

— Шаварш? Ты? ..

Сын склонился над отцом, приложил ладонь к его лбу; больной почувствовал, как струя жизни влилась в тело.

...Тик-так... тик-так... Я — ты... Мы — вы...

Так, оказывается, часы все время шли...

К постели подошел коротышка:

— Еще один укол, и все пройдет.

Сделал укол, а старик и не почувствовал.

— Что со мной?

...Я — ты... Мы — вы... Тик-так... тик-так...

— Небольшой обморок. Со всяким может случиться...

Часа через два он пришел в себя окончательно. Шаварш сидел рядом и виновато смотрел на него. Назик готовила завтрак. От керосинки в комнате стало тепло. И тепло отдавало ароматом Назик. Она сменила старику постельное белье, подложила ему под голову еще одну подушку, покормила его и ушла. Отец с сыном остались вдвоем.

...Я — ты... Я — ты... Тик-так...

Шаварш был грустен, молчал.

Старику показалось — его что-то заботит. Сам он был похож на сухой осенний лист — дунет ветерок, сорвет. Но нет, цепляется еще за древо жизни. Хочется ему увидеть своими глазами счастье сына...

— Не смей стрелять в Левона... Выстрелишь — ты мне больше не сын...

Шаварш принялся нервно шагать по комнате.

— Какие вести ты принес?

— Еще один в горы сбежал. Приказано было сдать змеиную кожу и шкурки мышей. Он не сдал. Пригрозили ему лишением права голоса.

— Несправедливо...

— Я и сам против этого налога возражал. Что мы — кошки, чтоб мышей ловить. А если змеи нужны, пусть такую ферму откроют...

— Не смей в Левона стрелять. Ни люди тебе этого ни простят, ни земля...

Черный как трубочист человек со скрипучим ведром принес каменный уголь, поставил ведро возле печки. Подкинул кусок угля в печку, пламя разбушевалось. Ребятишки фыркнули.

В Кешкенде впервые жгли каменный уголь. Ребятишки собрались возле здания исполкома, чтоб стянуть по куску угля и удивить домашних. Шаварш увидал их, рассмеялся:

— Ребята, подходите, дам вам угля!

Они подбежали.

— Не топи мой рабочий кабинет. Раздай ребятне уголь. Пусть увидят, что такое Донбасс. Без каменного угля доменную печь не разжечь. Тут кизяком и дровами не обойдешься.

Не успел он войти в кабинет, секретарша к нему с известием:

— Новая беда! Жена Левона дом поджигает.

— Как так поджигает? Чей дом?

— Свой. Из милиции позвонили, она узнала, что муж ее в банду подался...

— Чертово отродье! Взбесилась!.. И из-за чего?..

Дом Левона стоял над обрывом. Трехкомнатный, одноэтажный, с плоской крышей... Неподалеку от дома находился хлев — всякий, кто вошел бы в него, содрогнулся: как попало валялось семьдесят зарезанных овец. По хлеву сновал туда-сюда некто в тряпье, обнюхивая, как пес, жертвы, словно решая, с какой же наконец начать свой пир. Отец Агван прослышал про то, что Левон овец зарезал, и, схватив нож, бросился в его хлев воровать овечьи селезенки.

Теща Левона, не баба, а ведьма, уселась у порога и, воздев вверх руки, причитала:

— Вай, Левон-джан!.. Рухнул твой дом! Дверь его затворилась!.. Хлев твой опустел!.. Дочь, спали дом, чтоб люди обо всем узнали!..

Отец Агван, равнодушный к ее причитаниям, выбирал овцу пожирнее, вспарывал ей живот и вырезал селезенку. Жена Левона яростно отбрыкивалась от милиционеров, которые пытались отвести ее в милицейский участок. Семилетний мальчишка цеплялся за подол матери и плакал. Чуть поодаль валялась керосинка. Чем громче причитала мать, тем больше и больше свирепела дочь. Пробовала вырваться из рук милиционеров, платье разорвалось, в прорехе белело плечо. А толпа стояла и глазела. Кое-кто сочувствовал бедной женщине. Старуха это понимала и поэтому кричала уже в полный голос:

— Нет у нас больше Левона!.. Нет у нас больше отары!.. Дочь, спали дом, чтоб все узнали, каково нам!..

При появлении Шаварша многие подтянулись. Даже старуха на минуту прекратила голосить. С ненавистью взглянула на председателя исполкома.

— Ты что разоралась? — налетел он на старуху.

— Пропал наш Левон! — нараспев заголосила старуха.

— Посмей еще пикнуть! Вмиг велю тебя в тюрьму отвести! — пригрозил ей Шаварш и обратился к милиционерам: — Так вцепились в женщину, будто сам дьявол перед вами. Дом спалить хочет? Черт с ней, пусть поджигает. Шантажирует советскую власть. — Придвинул к женщине керосинку, кинул коробок спичек: — Ну, поджигай! Пусть зола останется. Детей твоих в приют отдам, а тебя, скандалистку, в тюрьму посажу, чтоб тебе там мозги вправили. Ну, поджигай!.. Хочешь, и сама гори вместе с домом.

— И подожгу! — закричала женщина в ярости. — Но пусть разрушится очаг того, кто мой дом порушил!..

— Расходитесь по домам! Чего рты поразинули — цирк, что ли? — заорал на толпу милиционер, однако никто не двинулся с места.

— Мы для детей школы открываем, а вы овчарни расширяете! — продолжал Шаварш. — А мне наплевать на ваших овец! Дети должны посещать школу, чтобы стать полезными членами общества, промышленность развивать... Она дом поджигает! Шантажирует нас! Вчера бы подожгла, пусть нынче дело уж сделано было бы!

— Пусть! Пусть! Пусть!.. — она ударяла при каждом слове кулак о кулак.

И Шаварша оскорбила ее несдержанность и непочтительность.

Раньше Шаварш готов был простить ее, даже если бы она в отчаянии и впрямь подожгла свой дом.

А теперь в сердце его не было больше места для прощения.

Он с ненавистью посмотрел на женщину, из рук которой не раз принимал стакан с вином. Она попирает честь его друга!

— Ах, вот ты какая! — бросил он ей в лицо ядовито. — Муж твой заблудился, сбился с верного пути. А ты имя свое позоришь! Завтра муж твой, может быть, вернется, и овец новых купите, а уж доброго имени не купишь. — Повернулся к толпе: — Смотрите, что творят! Хлев в морг превратили! Такое Сого сделал — ну, там дело понятное. Кулак — последний оплот капитализма в нашей стране. Они организовывают антикоммунистические выступления, выдают себя за середняков и бедняков. Из-за угла стреляют в наших лучших людей. Подстрекают крестьян к уничтожению скота, распространяя слух, что колхоз все равно отнимет. А крестьяне верят.

Левон поддался на провокацию. Черт с ними, с овцами, — мы его, Левона, потеряли! Вот о чем тужить надо. Мы предложили ему вступить в колхоз, он отказался. Это его дело. Потребовали, чтоб он ребятишек не отрывал от школы, — не послушал. Хотел, видно, вырастить из них таких людей, как Сого. Жене запретил ликбез посещать — мол, бабе грамота ни к чему. А кто ж, как не мать, следить должен, чтоб ребятишки получше да побыстрее читать выучились? Стали ему разъяснять его заблуждения, а он ухмыляется. Я лично ему вдолбить пытался, что он идеи наши предает. Действительно, добро свое он потом нажил, но это же добро мешало ему правильно жить. Я пригрозил ему раскулачиванием, а он подался к Сого в горы. Так вот кое-кто и сбрасывает маску, и хватается за нож. И нож этот он попытается всадить во власть. А господа капиталисты в любую минуту готовы переправить им пушки. — Шаварш повернулся к милиционерам: — Составьте акт, пусть свидетели подпишутся, передадим дело в суд. А детей прикажу в Эривань в приют отправить.

— Господи, умереть мне за тебя! — поспешно крикнула старуха и обняла ноги Шаварша. — Не совершил Левон преступления! Несколько овец зарезал, так ведь свои же овцы-то!.. Не таи зла!

Жена Левона, обескураженная, сгорающая со стыда, опустилась на порог.

— Ну так придите в себя, — сказал Шаварш, — Левон не умер. Не сегодня завтра наши люди его приведут, и, может быть, он повинится.

— Да услышит господь твои слова! — воскликнула старуха, обезумевшая от страха потерять внучат.

— Не надейся, что Левон повинится, — с тихим отчаянием сказала жена Левона.

Шаварш то ли не слышал этого, то ли сделал вид, что не слышит, сунул руки в карманы шинели и зашагал своим упругим шагом.

В ту же минуту воровато смылся и отец Агван с мешком на плече.

Молния вытянулась на миг во всю длину неба, словно пытаясь его измерить. Тучи подали друг другу голос, и ветер, подхватив его на лету, разнес на сотни верст.

И Шаварш что та молния, и у мысли его разбег ветра. В Шаварше жила вера в землю, вера в родину. Земля и родина были для него тем самым безмерным небом. Безграничность веры рождала безграничность ощущения свободы.

Вот гектара два земли, а посреди — развалюха. Снег растаял, оголил землю, показались кочаны капусты, оставшиеся еще с прошлого года. Грядки свидетельствовали о том, что были засеяны овощами.

Шаварш постучал в дверь. На пороге показался взъерошенный человек. Он еле держался на ногах — хоть подпорки подставляй.

— Здравствуй, дядя Хачо.

— Доброе утро. Заходи в дом.

— Нет, я тебе тут скажу все, что хочу сказать. Решили тебе еще два гектара земли дать.

Хачо удивился, перекрестился:

— Когда-то день и ночь о земле молил, никто не давал. А теперь у других урывают, мне дают, чтоб с кулаком меня сравнять.

Шаварш засмеялся:

— Земля — земледельцу, дядя Хачо.

— Эх, где мне сил взять, сынок, чтоб работать?

— А мы тебе людей дадим. Выращивай овощные культуры. В этом году продашь колхозу семена. Ты сам себе хозяин. Одно попробовал вырастить, — не получается, другое выращивай.

— Спасибо, сынок. Сколько хватит ума и сил, все вам отдам, чтоб вашему делу помочь.

Шаварш тоже поблагодарил старика, хотел уйти. Потом вспомнил, что не все сказал:

— Дядя Хачо, за счет исполкома дом твой отремонтируем. Возле дома склад построим, чтоб семена не гнили. Придут мастера — ты им растолкуй, как строить.

Старик понял, что Шаварш закладывает фундамент опытной станции. Обрадовался: «Слава те господи...»

Стены кирпичные, сложены вкривь и вкось, они вроде самого бедняка Ераноса. Комната просторная, да пол ухабистый, глинобитный. Потолок из закопченных бревен. Икона богоматери. Тонир обложен по краям паласами. В тонире пепел, на нем закрытый горшок, а в горшке шорва... шорва... [20]

Вчера, сегодня, завтра...

Возле двери длинная тахта, покрытая узорчатым ковром. Сбоку — обернутые соломой фигуры из необожженной белой глины.

Перед тахтой на полу звериная шкура: охотник хозяин-то.

В темноте расстилают сложенные на тахте постели — в одной пяди одна от другой.

И тусклый вечер при свете керосиновой лампы. И темная безмолвная ночь.

От лика богоматери исходит свет, вырывается в дверною расщелину к небу, а с неба свет проникает в дом: хозяева набожны. В темноте шепот молитвы.

Обшарпанные стены, облупившаяся штукатурка. Со стены доносится некий звук: полушипение-полупопискивание. Может, змея поселилась в доме? Убивать не станут — не к добру. Ежели мышь — это забота кота. А если птаха свила гнездо, пусть живет.

Есть и амбар. Обычный — низкий, длинный, широкий. На стене вырезаны цветы, листья, девушка с косами, двуглавый Арарат. Амбар разделен на три части, одну от другой отделяют дощатые ворота, на каждых воротах по три засова. Есть еще три небольших квадратных оконца, закрывающиеся снизу вверх деревянными ставнями. Из одного оконца мука сыплется, из другого зерно.

В амбаре масло и сыр, подсолнечное масло и картошка, лаваш и мед. Ну а коли не станет всего этого — пустота зазвенит.

Случается, ежели в доме угарно, на крыше амбара спят.

Симон когда-то к своему большому дому пристройку добавил. Это все ради будущих тоненьких рюмочек да фарфоровых тарелок в цветочек. В амбаре их держать не станешь. А с полки кошка скинет. Да много ли причин надобно стеклу, чтоб расколоться? А покупка за собой новую влечет.

Назик аккуратно разместила стекло в ящики. В амбаре скатерть расстелила, на ней швейную машинку поставила. Вокруг тетради и книжки рядком разложила. Упросила окошко в стене прорезать. Сядет на коврик, вяжет кружева себе в приданое, чтоб украсить в мужнином доме скатерти и простыни.

Мать сидит на тахте, прислонившись к подушке, четки перебирает.

Чет, нечет, чет, нечет... «Чет» — Назикино счастье.

А все Назикино приданое-то — небольшой старый сундук, обитый погнувшимися жестяными обручами, да ржавая коробочка с потрепанной книжечкой заговоров. От деда осталась в наследство. Нет-нет да кто-нибудь попросит :

— Достань-ка книжку, Назик, глянь, как боль в животе лечить.

Назик загоняла в хлев коз, приостановилась: Шаварш шел мимо. Нарочно прикрикнула на коз. Шаварш ее заметил. Назик пошла в сторону хлева. Мол, иди сюда, стена нас от улицы заслонит. Шаварш поправил кобуру на боку, сдвинул на затылок буденовку, подошел к ней. Девушка запылала — щеки как маков цвет. Да и само счастье, наверно, такого же цвета.

— А я к вам, Назик,

— Ну вот и пришел.

— Женюсь!

Девушка носком ботинка ковырнула землю.

— Старику своему сказал, что отвечу на треп моих недругов свадебным барабаном. Он обрадовался.

Шаваршу захотелось завершить свое объяснение поцелуем. Он обнял девушку, прижал к груди:

— Я на тебе женюсь, Назик.

Девушка вскрикнула и тут же об этом пожалела — из хлева вышел ее отец, Симон.

— Охальник! — закричал он. — Бесстыжий!

Назик бросилась в дом, дрожащая, бросилась на грудь матери, все ей рассказала, ища у нее защиты от неминуемого отцовского гнева. Рассказала и расплакалась.

Симон зло посмотрел на Шаварша. Ему так хотелось залепить Шаваршу пощечину, да разум удержал его.

— Что ж ты не по-людски ведешь себя? Думаешь, раз я в твоем подчинении, так можно и дочь мою позорить?

Шаварш растерялся:

— Я... я жениться хочу... Ей со мной хорошо будет.

— Тебе лучше пока голову свою поберечь.

— Что?

— Сын Сого, Мурад, из Тавриза добрался до наших гор. Я-то уж знаю, какая это сволочь. Служил у него в свое время. Вот! — Он нагнул голову, задрал рубаху, на плече обнажился глубокий шрам. — Выхватил у меня скребок и как саданет. У такого рука не дрогнет человека убить. Может, его шайка сейчас рыщет, чтоб в тебя пулю всадить. Сперва разряди в них наган, а потом женихайся.

— Черт возьми, ты не за меня душой болеешь! Боишься, что бандиты меня прикончат и дочка твоя вдовой останется!

— А как же — я отец, должен все в расчет брать. Плохое время, а ты опасности не чуешь. Ходишь куда вздумается и когда вздумается.

— Я свое дело знаю, — сухо отрезал Шаварш.

— А я свое, — так же сухо отозвался Симон.

Прибой... Души-волны, ударяясь о горы, колотясь об утесы, разбиваются вдребезги, низвергаясь в ущелье, — русло ищут, чтоб с морем слиться.

От их шума и гомона в ярости горы.

А души — туда-сюда, взад-вперед, взад-вперед.

Бесы, да и только, черти, да и только.

Море кинувшие, заблудшие...

Если встретятся двое, тут же спрашивают — какие вести с гор? Партячейки готовились начать розыски заговорщиков. Пастухи отказывались пасти в горах скот. Нет дня, чтоб не пропадали овцы, коровы. Женщины жили в тревоге за взрослых сыновей и мужей. Средь бела дня группа вооруженных людей заходила в лавку Гидеваза за керосином, мылом, спичками. На дороге требовали у прохожих от имени милиции документы, а потом просто грабили. Грабеж был ими доведен до степени искусства.

Шаварш полагал — достаточно напасть на след бандитов, Чека их за день ликвидирует. Но на деле все оказалось куда сложнее.

В уездкоме собрались на тайное совещание. Из паркомата прибыл чрезвычайный уполномоченный. Он должен был руководить боевой операцией по ликвидации банды.

Было принято решение вооружить уездный актив и установить круглосуточное дежурство во всех населенных пунктах.

Шаваршу пришлось побывать в нескольких селах. И хоть села располагались далеко друг от друга, приняли в расчет то обстоятельство, что он там многих знает. Это было необходимо для быстрой организации обороны.

Был полдень. Водитель предупредил, что дорога кое-где еще завалена снегом. Но Шаварш решил во что бы то ни стало ехать на машине. К нему подошел чрезвычайный уполномоченный:

— Вас будут сопровождать два милиционера. Это необходимо. Не возвращайтесь ночью.

Отец Агван, опершись на палку, злобно смотрел на Шаварша. Их взгляды встретились. Отец Агван отвернулся. Шаварш направился к дому.

— Пап, я уезжаю. Возле тебя будет медсестра.

По щекам старика покатились слезы.

— Ты плачешь?

— Нет, это у меня глаза слезятся...

Беседуют сердце с сердцем, голос с голосом. В каждом сердце — свое слово, в каждом голосе своя печаль.

Беседуют день со днем, век с веком. Каждый день — лишь шажок на пути, каждый век — нить от старого к новому. Столетие — путник, идущий по нескончаемой дороге.

Шаварш отдался наплыву голосов. Ему самому было что сказать. Шагать в ногу с временем от старого к новому, верить веку. И ощущать в душе своей и новизну, и бессмертие вечности...

Машина набрала скорость, какую только позволила ухабистая дорога. На дороге показался отец Агван. Шагал он быстро, постукивая палкой по булыжнику. Когда подъехала машина, он поднял сразу обе руки.

— Чего слоняешься, старый хрен? Сидел бы дома, — пробурчал водитель.

Однако Шаварш велел остановить машину. Отец Агван сел на заднее сиденье и недовольно забормотал:

— Чтоб тебе пусто было! Не мог, что ль, подальше остановиться? Чуть не задавил меня! Нет, не осталось в людях почтительности...

— Вот и делай после этого добро, — нахмурился водитель.

А Шаварш спросил:

— Куда направляешься, отец?

— Да так...

— Наверняка где-нибудь барана режут, он запах учуял.

— Сперва я доеду, а потом уж резать начнут, — ответил отец Агван.

— А баран-то жирный?

Отец Агван взглянул на Шаварша, глаза его на миг загорелись и тут же угасли.

— Да не слишком...

Водитель, недовольный новым пассажиром, поинтересовался:

— Где тебя высаживать, святой отец?

— Я в Салли еду, сынок, — льстиво ответил отец Агван, опасаясь, что его высадят из машины раньше времени.

— А мы в Егегис едем.

— Мне в Кешкенде сказали, что вы в Караглух отправляетесь.

— Туда позже поедем.

— Тогда ссадите меня в Шатине, оттуда пешком доберусь.

Егегис располагался справа от развалин старинного города на берегу одноименной речки, притока Арпы. Речка брала начало от сорока родников. С двух сторон село окружали горы. Справа на вершине горы по сей день сохранились высокие крепостные стены сюникского князя Смбата. Тут вступили в бой остатки армянской конницы, дошедшей из Аварайра до Вайоц дзора и ищущей защиты в горах. В мирное же время крепость привлекала экскурсантов. В годы коллективизации крепость наводила на крестьян ужас. Поговаривали, что там бандитское логово, хотя никто туда не поднимался и бандитов там не видел. Просто уж очень подходящим для укрытия местом она была.

Тени как только не изламывались в горах, какие только формы не принимали. Взлетела птаха с общипанным хвостом — либо мальчишки-озорники ее когда-то поймали, либо побывала она в когтях у дикой кошки.

Пчела подлетела, будто принюхиваясь, к завязи цветка шиповника и потом улетела, выискивая расцветшую фиалку. Пичужка прощебетала в ответ на подобный щебет. Каждое существо искало в мире свое соответствие. Камень скатится, и тот об камень стукнется, будто найдя его. Звезда приблизилась к звезде, росток возле ростка проклюнулся. Вдали от леса умерло дерево. Небо глоток воды морской выпило, воспарилась она вверх, чтобы после дождем опять в море вернуться.

Снова весна. Меж скал пробился родничок. Жаба первая воду на вкус попробовала. Возле скалы цветок распустился, змея первая его понюхала. Когда даст плоды дикая груша, лучшие из них медведь сожрет.

Стоит весна-малышка, попивает себе солнышко. И еще походит она на девчонку в цветастом сарафане, в котором солнечные лучи запутались. Для всего сущего на белом свете зажглось светило.

Шаварш разглядел весну в зазеленевших горах. А слышал безмолвие — горное, прохладное. Близ дороги были полуразвалившиеся дома, и безмолвие казалось окаменевшим шумом, окаменевшими голосами. Сердце у него дрогнуло.

— Мы здесь выстроим новые города, подымутся заводы. Что там ни говорите, а нам еще шагать и шагать. Так ведь, отец Агван?

Отец Агван хорошо знал Шаварша, потому и не вышел в Шатине. Доехали до Егегиса. Выходя, Шаварш велел шоферу подбросить старика до Салли. Шофер недовольно повиновался и повел машину по узкой дороге, вздымая за собой тучи пыли.

Шаварша тут же окружила толпа крестьян. Один парень, с револьвером на боку, всячески старался произвести впечатление делового человека. Подошел к Шаваршу, протянул руку:

— Я секретарь комсомола. Зовут меня Марклен.

— Как то есть Марклен? — удивился Шаварш.

Этим новым именем одарила новорожденных Октябрьская революция. Однако возраст комсомольского вожака заставлял усомниться в том, что его родители осмелились так назвать сына в годы реакции, — ведь это сочетание имен двух вождей пролетариата: Маркса и Ленина.

Секретарь самодовольно улыбнулся:

— Меня звали Гарник, я сам себе имя сменил.

Шаварш попросил собрать в конторе коммунистов и комсомольцев. Собрали.

Когда Шаварш вошел в контору, она была битком набита людьми, многие стояли. Секретарь комсомола подошел к мужчине средних лет и движением руки дал ему понять, чтобы тот встал. Поправил кобуру и уселся напротив Шаварша. Это не ускользнуло от взгляда председателя исполкома.

— Как идут комсомольские дела? — спросил он.

— Хорошо, — оживился секретарь. — Собрания проводим, обсуждаем важные вопросы. Вчера на собрании окончательно выяснили, кого следует объявлять кулаком.

Шаварш сощурился:

— И кого же?

— Тех крестьян, у которых больше двадцати кур.

— А если у кого-нибудь двадцать одна курица и ни одной коровы, что ж, он тоже кулак?

— Конечно. Ведь это развитие частного сектора.

«Развитие частного сектора...» — мысленно повторил Шаварш.

— И сколько вы таких частных секторов выявили?

— Две семьи. Этой ночью мы их раскулачили.

— А как поступили с людьми?

— Решением комсомольского собрания они лишены права голоса. Председатель сельсовета, который связан родственными узами с кулаками, помешал довести дело до конца. На рассвете кулаки сбежали из села. На сегодняшнем комсомольском собрании мы поставим вопрос об исключении из партии председателя сельсовета.

Председатель сельсовета слушал этот разговор. Ему было уже под пятьдесят — с серебром в волосах, худощавый, грустный.

— Да это же самоуправство! — испуганно воскликнул он. — Двадцать первая даже не курица вовсе, а худущий цыпленок!

Секретарь комсомола, взглянув на него, покраснел от злости:

— А когда эти сволочи во время раскулачивания принялись советскую власть ругать? Вы попустительствовали им бежать в горы! Вам еще отвечать придется за усиление бандитизма!

— Я с бандитами никак не связан, а вот чтоб эти люди власть ругали, этого я не слыхал.

— Не слыхал?.. Что кричал Шахгялдян, когда ребята в мешки кур упрятали? А? Кстати, чего только одна фамилия стоит — Шах-гял-дян. Ну, «гял» — это слово турецкое, интернационализм соблюден. А что значит «шах»? Сама фамилия утверждает, что под флагом интернационализма скрывается классовый враг!

— Еще какие вопросы вы обсуждаете? — вконец помрачнев, спросил Шаварш.

— Решаем, как покончить с бандитами.

— Насущный вопрос. И как же?

— Потребовать, чтобы бандиты сложили оружие!

— А если они не подчинятся?

— Должны подчиниться.

Шаварш повернулся к председателю сельсовета:

— А вы, партячейка, чем заняты?

— Да этот парень не дает нам дух перевести. Стоит задумать какое-нибудь дело, он тебе тут же десять возражений. Начинаешь ему растолковывать, объявляет тебя «контрой».

— Слышите, товарищи? — обратился Шаварш к собравшимся. — Комсомольская организация, не считаясь с партячейкой, выносит решение считать кулаком владельца двадцати одной курицы. Комсомольская организация может вынести приказ об аресте, может держать в страхе сельсовет, может обсуждать вопрос члена партии. Кто теперь может вернуть назад те две семьи, что бежали ночью в горы, к бандитам? Вы, уважаемый, — ткнул он пальцем в комсомольского секретаря, — взяли имя Маркса и Ленина, а на деле вы враг их идей. У вас в ваши годы качества профессионального авантюриста. Советская власть не карает людей за имущество. У одного может быть четыре гектара земли, но это еще не кулак, а у другого ничего не будет, но он кулак. Надо души кулацкие раскулачивать! Несколько дней назад тот же молодой человек объявил кулаком скромного учителя, который имел неосторожность приобрести в городе граммофон и керосинку. Это, мягко говоря, разбой средь бела дня. Для кого же мы тогда производили граммофоны и керосинки?

Комсомольский секретарь, взволнованный, красный, с выкаченными в страхе глазами, вскочил:

— Товарищ председатель исполкома!..

И тут Шаварш сорвался:

— Ты, сволочь, бьешь по советской власти! У человека двадцать кур! Великое дело! Я бы хотел, чтоб у него сто двадцать было! Не вынуждать людей в горы бежать надо, а в колхоз звать! Не угрожать, а разъяснять важность дела! А уж коли до него не дойдет, будет мешать жить и другим, и собственным детям, тогда бы я вынес вопрос на рассмотрение общественности, и только после этого может идти речь о раскулачивании.

Председатель сельсовета был изумлен — он словно бы родился заново и не мог скрыть своей радости:

— Так ведь и мы то же самое говорили!

— Наша цель, — продолжал Шаварш, — осуществить важнейшую задачу, поставленную советской властью, — коллективизацию. Это следует делать осторожно, без насилия, выявляя настоящего классового врага — того, кто до революции наживался на крестьянском поте и крови, а теперь мечтает вернуть былое богатство. Твои авантюры на руку нашим классовым врагам. Ты, парень, двух солдат подарил кулаку Сого. Отравил душу их детям! Заставлял коммунистов жить в постоянной тревоге! Столько вреда вряд ли сумела бы причинить целая бандитская шайка. Немедленно сдай оружие!

При этих словах председатель сельсовета подошел к секретарю комсомольской ячейки и, положив руку на его револьвер, сурово сказал:

— Сдавай оружие!

Парень протянул ему револьвер, едва удерживаясь от рыданий. Шаварш подождал, пока председатель сельсовета сядет, а потом продолжал:

— Наша ближайшая задача — ликвидировать банду. Как это сделать, товарищи коммунисты и комсомольцы?..

И он изложил план действий. Утвердили состав патрульных отрядов, решили раздать оружие и беспартийным колхозникам, преданным советской власти.

Наступали тревожные сумерки. Ущелья наполнялись подозрительными шорохами, пещеры зияли устрашающе. И кажется, на каждой дороге — засада. И неизвестно, что на уме у встречного-поперечного. Медведь вылез из берлоги, змея притаилась под камнем. Смутное время, одним словом...

Тучи, рождаясь в одной точке, расползались затем по всему небу, заволакивая горизонт. Они громоздились друг на друга, словно стог на стог.

Шаварш заторопился к машине. Увидал подметенный двор, в котором месили глину. Глядели на него. С каждого двора хоть кто-нибудь да выглядывал. Его появление принесло с собой селу радость.

— Счастливого тебе пути!..

Вдруг хлынул дождь. Дорожные выбоины заполнились тяжелой липкой грязью. Мотор болезненно зафыркал. Шаварш не ощущал ни утомительной тряски, ни ударов дождя по крыше кабины. Переживал события дня. Представил себе секретаря комсомола на посту повыше. В душе всколыхнулась злость и против него, и против председателя сельсовета — испугался ничтожного шантажа!

«Что творится вокруг нас... У нас на глазах...»

Стемнело. Впереди слабо вычерчивалась дорога. Но свет фар вторгался во мрак, и дождевые капли сверкали жемчужинами. Водитель немигающим взором смотрел на дорогу, стараясь избегать по мере возможности выбоин и колдобин. Подъезжая к селу Салли, он нарушил тишину:

— Я что-то отца Агвана не понял. Вышел, не доехав до села.

— Его сам черт не разберет, — добавил милиционер.

Шаварш не отозвался.

В свете фар мелькнуло несколько фигур — перебежали через дорогу. Машина замедлила ход.

— В ущелье какое-то движение, — встревожился шофер. И вдруг вскрикнул: — Глядите, все вооружены! Нас окружают!..

— Погаси фары, — приказал Шаварш.

Шофер выключил и фары и мотор и, воспользовавшись наклоном, повел машину назад. С выключенным мотором можно было доехать до ближайшего поворота. При наступившей тишине отчетливо послышались шаги.

Сверху скинули большущий камень, он пролетел перед самой машиной, и ущелье огласилось грохотом. За первым камнем покатились следующие. Один краем своим коснулся машины, и кабина сотряслась.

— Выходите, — приказал Шаварш. — Наверху есть пещера, а внизу сады.

Все взяли оружие, вышли. Поблизости чернела скальная пещера, которая тут же поглотила маленькую группу людей. Отовсюду слышались выкрики, но один голос перекрыл остальные:

— Если вы мне змееныша живым не доставите, я со всех шкуру спущу!

Это был давно знакомый Шаваршу голос Сого.

Сверкнула молния. Небо выдало людей.

— Вон они где! В пещере!

Их стали окружать.

«У меня уже три дня как глаза сами собой слезятся», — вспомнились Шаваршу слова отца.

— Выходите, — приказал он, — спускайтесь в ущелье, а дальше садами к Салли.

Они вышли из укрытия. Шаварш, прижимаясь спиной к скале и пользуясь покровом темноты, стал двигаться к дороге. За ним последовали оба милиционера, потом водитель. Следовало незамеченными перейти дорогу. И тут небо вторично озарилось молнией.

— Удирают! Удирают!.. — послышался пронзительный крик.

За ним последовали выстрелы. Однако они, все четверо, благополучно перешли через дорогу и открыли по бандитам дружный огонь. Но бандиты сумели окружить их — те, что прятались в ущелье, ударили по ним с тыла. Один из милиционеров вскрикнул и упал. Шаварш попытался было оттащить его в ущелье. И в третий раз сверкнула молния. Громыхнуло с такой силой, что почудилось — рядом разорвалась граната. В этот миг у Шаварша сильно вздрогнула и тут же повисла плетью левая рука. Он хотел поддержать ее правой, и вдруг у него вылетел из правой руки наган: рухнул милиционер. Шофер успел скользнуть в сад и исчезнуть во мраке. Второй милиционер, раненный в ногу, заполз за каменную глыбу, затаился. Бандиты с шумом и гамом окружили раненых. Вновь раздался голос Сого:

— Не убивать! Мой голубок.

Кто-то весело свистнул, словно сзывая голубей, вылетевших из голубятни. Шаварш из последних сил обхватил милиционера, сделал шаг вперед, но нестерпимая боль в плече пронзила все его существо. Рука просто отваливалась. И в тот же миг под чьей-то тяжестью он рухнул — боль из плеча перехлестнулась в мозг.

Он потерял сознание.

— Мисак, стреляй! Куда глядишь, бестолочь?

Мисак выстрелил. Милиционер застонал и опрокинулся навзничь. Мисаку показалось, что в тот же миг оборвались все нити, связывавшие его с жизнью. Осталась одна нить — Сого.

Шоферу удалось замести следы в ивовой роще. А второй милиционер пополз к воде. Долго лежал на берегу, потом двинулся к Салли.

Автомобиль перевернули, облили его бензином и подожгли. На месте побоища долго еще горела машина, и пламя рассеивало нестерпимую предательскую тьму.

Есть пташка, самая маленькая на свете. Весь день она ест и все равно голодна. Одна у нее страсть: есть бы, и есть, и есть.

Есть люди, у которых одно стремление: копить, копить, копить. У скупца одна любовь: к вещам. Одна страсть — деньги. Подружился с тобой — обманет. Одна у него правда: владеть. Чувства у скупца притуплены. А животный инстинкт всегда начеку.

Страшенная старуха в черном сидит в темноте, на коленях у нее большой клубок черных ниток — вяжет на блестящих спицах. Она может раскрыть крылья, взметнуться в небо и оттуда разразиться диким хохотом. Но невдалеке от нее находится голова, выросшая на метле, и голова эта следит за старой хрычовкой. Если голова исчезнет, костлявые руки превратятся в могучие крылья, вознесут старуху вверх, оттуда взорвется хохот, и еще одно дыхание угаснет.

Голова медленно покачивается на метле, кротко смотрит вокруг и курит.

С неба свесился черный столб, скрутился наподобие ленты и тяжело вдавился Шаваршу в плечо. Двигаться нельзя: упадет столб, рухнет небо...

А голова на метле покачивается, неспешно покуривает.

Кто-то укрыл его шинелью, присел у него в изголовье, тихо запел.

Он вспомнил ночь, полыхавшую машину. Вскрикнул. Это был крик боли, застрявший в горле. Голова снялась с метлы, поднимая за собой солидное тело. Приблизилась к Шаваршу:

— Рана болит?

Но Шаварш не мог повернуть головы. Только чувствовал, что человек стоит с ним рядом. Человек подошел с другой стороны, и Шаварш его увидел. В руках винтовка. Смотрит печально. Шаварш даже запах почувствовал — овечий: когда-то пастухи загоняли в пещеру овец. Снизу доносился шум реки.

— Где мы? — спросил Шаварш.

Тог только рукой махнул:

— Разве не все равно, где помираешь. После смерти пусть хоть в море кинут.

Шаварш постарался получше оглядеть пещеру. Напротив, в нескольких метрах от него, к стене было приставлено в ряд около пятидесяти винтовок различных систем. Кто-то постирал белье и повесил его сушиться на штыке.

Из ущелья донеслись голоса. Из-за кустов полыни показалось несколько голов, а потом уж и фигуры. Обветренные, загорелые, обросшие лица, в разной одежде, с разным оружием. В глазах дикий, кошачий блеск, которым их одарило новое ремесло. Своим европейским костюмом выделялся среди них сын Сого — Мурад. Тридцатилетний, неженатый. У него никого из родни на свете не было, кроме отца. Мог стрелять куда угодно, уверенный, что в родню не попадет. К его прежней заносчивости Тавриз добавил форс и легкомыслие. При виде Шаварша он коротким жестом достал маузер, стволом сдвинул на затылок каракулевую папаху, потом сунул его назад в кобуру и подошел:

— Гутен так, мусье, проснулся? — скривился он. — Советская власть должна мне немножко золота. Ты его не прихватил с собой?

— Нет, — усмехнулся Шаварш, — не нашлось верблюдов и мулов.

— Пардон, сказали бы мне, я бы выслал несколько вагонов. — Сел рядом, выдернул у Шаварша несколько волос. — С пса хоть шерсти клок... — Взял двумя пальцами, подул. — Фьюить! Улетели в Индию, на радость тамошним девицам.

— Щенок! — с отвращением бросил Шаварш.

— Пардон, мы развлекаемся, — усмехнулся сын Сого и принялся расстегивать пуговицы на подштанниках Шаварша.

Шаварша прошиб пот, в глазах потемнело. Хотел было приподняться, но от нестерпимой боли голова его упала, глаза закрылись.

— О! — воскликнул сын Сого, уже завершивший свое дело. — Подходящий товар для Индии!

Эта распущенность никому не пришлась по душе. Подошел пожилой крестьянин и, хмуря брови, сказал:

— Господин, наш народ знает, что такое честь и совесть. Убей, но измываться мы тебе не дадим.

Сын Сого вскочил, хлопнул его по голове, оттолкнул в сторону и плаксиво воскликнул:

— Ты кривишь душой! Пообещают тебе прощение, ты меня и продашь! Отец мой этого не понимает. Что смотришь?.. Уже жалеешь, что с нами, по назад ходу нет — Чека прихлопнет! У тебя что отняли, а? А меня ограбили! Тоннами всего забирали!..

Крестьянин, делая вид, что не слушает его, склонился над Шаваршем, застегнул его подштанники, взял его руку в свои ладони, разжал ему кулак. Шаварш пришел в сознание.

— Турецкое отродье! — бросил он в лицо Мураду.

В пещеру вошло человек восемь. Впереди — Сого, высокий, хмурый, в черной чухе на желтой суконной подкладке, словно для того, чтоб выделяться из толпы, — в одеянии лучших своих дней. В этом облачении Сого ощущал себя хозяином, движения были раскованными, поступь гордой. За ним следовал Левон — за поясом два револьвера, на плече винтовка. Четверо крестьян тащили две освежеванные бараньи туши. При виде Шаварша Сого остановился. Мохнатые брови этого мрачного великана заставляли трепетать кого угодно. Он встал над Шаваршем, взглянул на него сверху.

Левон и Шаварш встретились глазами — взглянули друг на друга не мигая, и Левон не отвел взора. Шаваршу вдруг вспомнились причитания старухи, крик жены Левона, вид груды зарезанных животных. И Шаварш ужаснулся: друг стал врагом!

«Нс смей стрелять в Левона...». И губы скривились в насмешке.

Левон прошел мимо него. И слуха Шаварша достигло его глубокое, животное дыхание.

Сого обратился к крестьянам:

— Овец в ущелье, разожгите костер! Тут чтоб никого не было! Вон!..

Крестьяне нехотя повиновались. Мурад остался сидеть.

Сого был самым влиятельным лицом в банде — атаманом. К советской власти его ничто не тянуло. Он за банду думал, он принимал решения. Большие надежды связывал он — через сына — с английской разведкой в Тавризе. Был убежден, что сын перейдет границу с большим количеством людей, оружия, обмундирования. Сого лелеял надежду увидеть танки и гранаты. Но Мурад принес с собой одни лишь обещания да пятьдесят английских винтовок, которые с великим трудом удалось перетащить через границу. С ним явилось всего десятка два авантюристов. Это были бежавшие в двадцать первом году в Персию дашнаки, которые конечно же после февральской заварухи не могли рассчитывать на прощение. Английская разведка в Тавризе уверила их, что в Армении началась гражданская война и Ереван не сегодня завтра будет взят. Ну, они и поспешили к месту событий, чтобы вернуть былую славу своих маузеров. Но в Армении их ожидало разочарование. Несколько сот Сого в горах, рассеянных там и сям и занятых разбоем, — вот и все. А путь назад был отрезан. Англичане пообещали им войти в Армению в том случае, если часть Армении будет уже дашнаками занята и создано новое правительство. А Сого нужно было, чтобы англичане сами захватили Армению и сказали ему: пожалуйста, Кешкенд ваш. Сын его уже потерял уверенность в этом. И стал Сого атаманом. Надежда на возвращение назад с помощью Шаварша тут же исчезла, как только Сого встретился глазами с его хмурым взглядом. Нет, Сого не собирался махать рукой на утерянное богатство. У него с советской властью свои счеты. Он порядком поистратился и на сына, а что взамен? Не стал тот пока торговцем. Это тоже, думал кулак Сого, должок советской власти.

Вторым значительным лицом в банде был Левон. Его дерзкий, вспыльчивый нрав хорошо знаком Сого с двадцатого года, когда они были смертными врагами. Теперь Сого с Левоном очень считался — ни одного решения без него не примет, нужный человек Левон.

— Левон, давай поглядим — ежели даст он нам такую бумагу, хорошо, а нет, так заколю кинжалом.

Сого решительно подошел к раненому. Ножны так ладно прилегали к чухе, словно являлись неотделимой частью его тела.

Левон тоже приблизился к Шаваршу. Лицо его очень изменилось — сделалось мрачным, а глаза приобрели дикое выражение. Левон сел возле Шаварша, а Сого напротив, сурово откинул полы чухи, уперся ладонями в колени и, глядя прямо в глаза Шаваршу, с издевкой произнес:

— Узнали, что ты за нами едешь. Видим, твой конь прихрамывает, решили навстречу поехать. Говори, по какому ты к нам делу?

Шаварш не ответил.

— Ну говори, красный дьявол. Ах, не собрание! Это там у тебя язык скачет, как взбесившийся бык. Может, отец твой отару овец пригнал, мне подарил? Отец твой мне землю дал? Отец твой наполнил мой амбар отборным зерном? Сколько вы у меня всего забрали, а? Куда унесли? И что мне за все это заплатили? Думали, я у вас в ногах валяться стану? Нет, долг платежом красен, ждите от меня подарки!

Усы Сого подскакивали при каждом слове. Так что не надо было и в глаза ему смотреть, чтоб увидеть степень его ярости. Шаварш смотрел на его усы и думал: «Есть ли такая сила, которая растолковала бы этому гаду наши идеи? Ведь у него животная страсть к собственности!» И сам еще глубже понял, что такое классовый враг. Вот он — ненасытный, кровожадный. Да, в теперешнем его, Шаварша, беспомощном положении нужны сверхчеловеческие усилия для того, чтобы сохранить свое достоинство. Шаварш испытывал боль, муки, догадывался о предстоящих пытках, только покорности этому, смирения в нем не было. А покорность так искал Левон в его глазах.

— Что глядишь на меня, как лиса, которая угодила в капкан? — продолжал Сого. — То, что вы у меня отняли, вам поперек горла встанет. Власть называется! Поглядите-ка на рожу того, кто у власти! Думают, страной управлять — это хлеб с сыром есть! Каждый пастух нынче царь! Разбойники наверху, и вся страна — шайка. На место Исуса Иуда уселся! И мать свою продаст, и жену, и церковь разрушит!.. Господи, и откуда эти псы взялись? — И, испытав новый прилив безудержной ярости, он схватил Шаварша за ворот и стал трясти: — Явились, без ножа зарезали, ограбили! Ну-ка скажи мне, сколько стоит целый хлев скота, а? Сколько стоит отара овец? Можешь цену пониже назвать. А двадцать насестов кур? А шесть упряжек волов? А семь коней? Не ответишь, прирежу тебя, как барана!

И снова принялся трясти Шаварша. От нестерпимой боли Шаварш закрыл глаза. И голос Сого доносился теперь до него откуда-то издалека-издалека.

— Я бил батраков, да! Отняли их у меня, чтоб самим бить? Так им и надо! Будь они прокляты! Ну, говори же! Что, язык отсох? То, что имел, я б и за два пуда золота не отдал. Верните мне хоть половину! Да хоть половину половины! — Он выхватил кинжал, приставил к груди Шаварша. — Зарежу, как свинью, отвечай — вернешь или нет?

Левон схватил его за руку:

— Что ты натворил, старый хрыч! Человек ведь концы отдал! Тьфу!..

Как — боль прорвалась в голосе Левона? Человек в нем пробудился? Или вспомнил он давние деньки, когда делили они с Шаваршем кусок хлеба и спали под одной шинелью? Какое число овец может выключить из памяти ту дружбу? Были ведь они с Шаваршем одной душой, одним телом, одним сердцем. Между ними овцы межу проложили. Горечь потери овец была слишком велика. И Левон не сжалился над товарищем. Просто мучить человека было не в его характере. Он не был способен толкать и трясти раненого, хоть этот раненый и приговорен к смерти.

Окрик Левона заставил Сого опомниться. Сперва он недоуменно посмотрел на закрытые глаза раненого, потом буркнул:

— Помер? — И вдруг закричал в сторону ущелья: — Воды! Воды скорей! Нельзя, чтоб змееныш сейчас подох!

— Отойди! — Левон оттолкнул Сого, обнял Шаварша, который был без сознания, положил его к себе на колени, раздвинул ему челюсти, потряс.

Подошел Мурад с одним из крестьян, который нес в кувшине воду, взял кувшин, дал крестьянину ногой под зад — мол, пошел! — и небрежно с высоты плеснул воду в лицо Шаваршу.

— Пардон, маршал, разве можно так орать? Человека со страху кондрашка хватила!

— Нет, этих так легко кондрашка не хватит, — пробурчал Сого и сделал такое движение, будто собирался кинуться на сына и расправиться с ним за свои обманутые в связи с английской разведкой надежды.

Это был первый выпад против сына после возвращения из Тавриза. Мурад поставил наземь кувшин, совершенно не реагируя на негодование отца, перекрестил Шаварша и спустился в ущелье. Левон поднял кувшин и побрызгал водой в лицо Шаваршу. Сого был недоволен собой.

— Как же так вышло-то, а?.. Совсем я запамятовал, что змееныш ранен.

— Пес от хромоты не сдохнет, — тихо ответил ему пословицей Левон.

Шаварш открыл глаза. Ему показалось, что он возвращается к свету из далекой-предалекой тьмы. Вокруг царил густой туман, который начал мало-помалу рассеиваться. Шаварш услышал голос Левона, но смысл слов еще не доходил до него. Вспомнил, где он находится, и окончательно пришел в себя. Ему так хотелось, чтобы рядом был хоть один близкий человек и рассказал ему, как все произошло и отчего у него, у Шаварша, так нестерпимо болит грудь. Сого подкрался к нему мягко, по-кошачьи.

— Что — мой кинжал очень холодный, оттого ты не выдержал? — заговорил он. — А как же ты мне нож в сердце всадил? Думал, помру? Нет, я не помру. Мне еще с вами рассчитаться надо.

— Сволочь, — с трудом выговорил Шаварш, — тысячи таких псов, как ты, подохнут, а советская власть будет жить.

Сого готов был зубами перегрызть ему глотку. Но только выругался и подошел поближе к раненому:

— Я не стану тебя убивать, бог свидетель. И скот свой у тебя назад не потребую. И дом пусть вам остается. Но верните мне за все хоть половину денег, я все тут брошу и подамся куда глаза глядят — в Персию, Англию, Францию, к черту на рога, лишь бы сын мой мог там обосноваться. Вы мне осточертели, видеть больше ваши поганые рожи не хочу! Голову твою я б и на паршивого пса не променял раньше, а теперь, как золото, беречь буду. Ночью отвезу тебя в Кешкенд, отпущу, ступай на все четыре стороны. Я тебе жизнь дарю... Но, слыхал я, есть у вас право закупать. Хлеб закупаете, товары разные. А у меня вы все забрали: половину под налог подвели, половину просто так украли. Так вот оформи, будто я все государству продал — пусть по дешевке, за копейки. Я тогда вам еще хлеба дам. Сделаешь?..

— Все власть меняешь, негодяй? Хочешь золото получить и смыться? Тебе одно только дать стоит — веревку, чтоб ты повесился.

— Нет, не стерплю, — процедил Сого сквозь зубы. — Сейчас я из него кишки выпущу! — перешел он на крик.

На его голос поднялись из ущелья люди.

— Пошли отсюда! — заорал на них Левон. — Приди в себя, Сого! Дело надо по-умному закончить!

— Ладно, сам поступай как знаешь, — с безнадежностью в голосе произнес Сого, — а я уйду, чтоб сдержаться, не придушить его, не затоптать, глаза не выколоть. Ухожу. Вот тебе бумага. — Потом Сого крикнул столпившимся у входа в пещеру: — Что вы в чужие дела нос суете? У меня дело особое. Кто из вас столько овец потерял, сколько я? А коней, а быков, а земли, а кур?.. Что стоите рот раскрывши? Вон отсюда!..

Кое-кто, скрывая недовольство, снова спустился в ущелье, где костер уже полыхал вовсю. Сого подошел к огню и улегся на чьей-то разостланной шинели, подложив под голову руки.

Шаварш холодным взглядом смотрел в хмурое лицо Левона. Потом устало смежил веки. Левон потряс его за здоровое плечо:

— Что — уже помираешь?

Шаварш открыл глаза, усмехнулся:

— Нет, жив пока. — Посмотрел в глаза Левона, не выражавшие сочувствия. Странно, ненависти к нему Шаварш не испытывал. — И ты просишь золотом с тобой рассчитаться? Сколько же ты хочешь?

Сын Сого укрылся в зарослях близ пещеры — обгладывал баранью кость и прислушивался.

— Я вам счета за скот предъявлять не стану, — ответил Левон, и Мурад подполз поближе к пещере. — Я вам счет за свою душу предъявлю. Можешь мне ответить, с какого такого дня я кулаком сделался?.. Ты мне ссуду дал, чтоб я корову купил. Ты мне землю дал... Ты первый меня с новосельем поздравил...

— Ну и что? Мы для того революцию совершали, чтоб ты сутками в хлеву пропадал? — Шаварш говорил на удивление спокойно, боль в руке притихла. Ни обещание свободы, ни смерть — ничто его более не волновало.

— А почему вы сразу не начали с коллективизации, когда ни у кого ничего не было? — Левон спрашивал строго, сдержанно. — Почему я теперь должен своих семьдесят овец отдавать колхозу, а кто-нибудь другой даже ягненка не даст? А права у него со мной равные будут на мой скот! Почему лодырь за мой счет жить должен?..

— В то время мы не могли создать колхоз, — с прежним спокойствием объяснял Шаварш. — Голод был, время требовалось, чтоб жизнь наладить. Нам основа нужна была, фундамент... А теперь у нас основа есть...

— В гробу я видал вашу основу! Людей пораскулачивали, отняли скот, согнали его в Араздаян. Куда дальше погоните? И зачем? Он ведь дохнет от холода, голода, вашей бесхозяйственности! В день сотен пять овец дохнет! Конечно, вы своего пота не проливали, чтоб над скотиной трястись! — И, вспомнив про скотину, опять вскипел, а Мурад подполз еще поближе. — У тебя душа есть, а?.. Люди вы или нет? Получим мы, наконец, деньги за свой скот или нет! Будут виновные наказаны или нет?..

— Я уже все сказал.

— Что мы веревку получим?

— Ты, может, и свинец.

— Ну, Шаварш, не пощажу я тебя.

— Все это не имеет смысла.

— Убью, говорю!

— Убивай! Я умираю, но знаю, за что умираю. А ты... ты... Взгляни на себя. Ведь ты же труп, живой труп... Что в тебе осталось? Хочешь убить меня — убей. Одного убьешь, десятого, сотого, а после?.. Как ты сам-то себя назовешь? Кровавое чудовище. Моей крови тебе захотелось? Дай стакан, я ее сам тебе налью, лакай! Знай, что теперь уже, не проливая кровь, ты жить не сможешь. Сого тебя вышвырнет из шайки, а податься тебе некуда...

Левон выхватил наган:

— Вставай!

— Убивай здесь!

— Вставай!

Левон отшвырнул в сторону шинель, которой был укрыт Шаварш, схватил его за грудки, поднял и толкнул наганом в спину:

— Иди вперед... Что — дрожишь? Думал, мы христосы — молиться станем за наших мучителей?..

Куда исчезла боль? Мышцы онемели, а голова была ясной.

— Ты когда-нибудь видал, чтоб я над жизнью трясся, как заяц? Ведешь — пойду.

Он решил не оглядываться, не поддаваться страху. «Все равно ведь убьет. Так хоть по-людски умру. Пусть это будет утешением старику отцу».

И тут раздался голос Сого:

— Ты что — уже в расход его? А как с бумагой?

— Какая бумага?! — заорал Левон. — Ты, видать, совсем из ума выжил. Что к советской власти попало, то пропало!

— Тогда приканчивай его! — со злостью выкрикнул Сого.

Он с удовольствием своими бы руками придушил этого ненавистного врага, но уступил это дело Левону. Матерый волк отлично понимал, что, убив Шаварша, Левон отрежет себе всякий путь назад. Так что уж потом Левона можно будет использовать как угодно.

Левон снова толкнул Шаварша в спину:

— Иди!..

Шаварш пошел вперед. Странно — никакой боли, легкий шаг. Вышли из пещеры, поднялись немного в гору, оттуда открылся вид на долину Тух-Манук. Вдали паслась отара овец. Казалось, что кто-то оттуда смотрит на них, видит все. А в спину тыкался наган Левона. Вот Назик показалась — взглянула, вскрикнула. Вот отец простер к нему руки: «Шаварш! Шаварш!..» Появился Симон: «Ты сперва наган в бандитов разряди!..» Отец Агван встал перед ним: «Овечка жирная?..» — «Да нет, не очень...» Солнце ускорило свой ход по небосводу и исчезло. Горы и теснины наполнились криком: «Шаварш!.. Шаварш!..» Смертные, душераздирающие, скорбные крики: «Шаварш!.. Шаварш!..»

Он вздрогнул, остановился:

— Ну стреляй же!

— Иди! — жестко сказал Левон и опять толкнул его.

Откуда ни возьмись появился Мурад и, поигрывая маузером, преградил им дорогу.

— Пардон, генерал, — обратился он к Левону, — что ты намерен делать?

— Убью, обезьяна! — пророкотал в ответ Левон. — Расхрабрился, на пути моем встаешь?

— Пардон, — повторил сын Сого, лицемерно сглотнув обиду, — хорошо придумали... Отец Агван благословит тех лис, которые сожрут расстрелянного. Может, здесь расстреляете? Это мой совет.

И тут произошло неожиданное. Левон на мгновение окинул сына Сого жестоким взглядом и процедил сквозь зубы:

— Неплохой совет... Он мне по душе. Расстреляю... Всех!.. Всех!.. На этом свете нет чистых людей!.. Вы все — звери!.. На твою долю, гиена!..

И дважды выстрелил в сына Сого. Тот схватился за живот, присел, взглянул на Левона с ужасом и изумлением и упал. Шаварш видел, как побледнело его лицо, как задрожали губы, как закапала из носу кровь. Содрогнулся, застыв взглядом на корчащемся в предсмертных судорогах человеке. Прикоснулся к собственной смерти и ужаснулся...

— Шаварш!.. Шаварш!..

Закричал Левон — не услышал. Толкнул его — он не почувствовал. Толкнул сильнее — Шаварш пошел, то и дело оглядываясь. Равнина Тух-Манук заполнилась мертвыми Мурадами. На каждом шагу — Мурад...

«Почему, сволочь, не стреляет?»

Ноги у него задрожали, подкосились. Устал? А может, смерть настигла его прежде пули?.. И вдруг перед ним распахнулась огромнейшая пасть и засверкали два страшенных глаза, каждый с дом величиной. Еще два шага, и пасть проглотит его... Остановился.

— Не пойду! — выкрикнул почти истерически. — Стреляй тут!..

Никакого ответа. А за спиной чувствовал дуло нагана и дыхание Левона. Он здесь — куда он денется? Здесь он.

— Стреляй, говорю тебе!..

Резко обернулся. Никого. Задохнулся, зарыдал.

— Где ты?!

И вдруг увидел на небе солнце. Кошмар рассеялся. Он, Шаварш, один. Вдали на горной тропке, не оглядываясь назад и не спеша, уходил одинокий и понурый Левон.

Нет, это вовсе не было неожиданностью. Но не было и наградой за ту заботу, которую в свое время Шаварш о нем проявлял. Горечь, вызванная потерей отары, была столь велика, что Левон готов был расправиться с двадцатью председателями исполкома, даже если бы все они оказались его братьями. Он должен был разрядить свой наган. И разрядил. А там уж ему все равно, жив Шаварш или погиб. Он убежден, что ни жизнь Шаварша, ни смерть его ничего в мире не изменят. Но теперь у самого у него нет пристанища. В село вернуться не может. Такое ему даже в голову не приходит. Куда же податься? За границу? Да нет уж, он себя вне родной земли не представляет. Не привлекает его ни нарисованное Сого торговое будущее, ни роскошь. Горсть каменистой земли, физический труд, семья, тепло детворы — вот его мир. С Сого свел его случай — случай и развел.

Куда же идти? Дорога вела к ущелью. Опасаясь встречи с колхозниками, он свернул в сторону и сел под скалой, дожидаясь тьмы.

— Э-ге-ге!.. — донесся с вершины скалы голос пастуха. — Идите овец заберите, а то пропадут!.. Эй!..

Стало быть, у людей еще есть своя собственность, и при этом они живут свободно, никого не страшась. А почему ж его жизнь сложилась иначе?..

И затосковал по земле, по дому. Захотелось узнать, как живут родные. Поле засеяли?..

Стемнело. Казалось, черная громада гор тень свою откинула на равнины. Левон проверил оружие, поднялся и направился в сторону горы Гиж.

Вспугнутый конь вновь затопал в висках старика. Снова выстрелили из-за скалы, а он грудью, как щитом, прикрыл сына. Он погиб, а Шаварш остался жив. Снова рухнули скалы. Ему на спину рухнули, а Шаварш успел пройти. Уже тысячу раз он мысленно вернул сына домой, принялся наставлять его, тысячу раз ни свет ни заря проводил его в путь, а ночью в тревоге ожидал его возвращения.

Назик сидела возле старика, читала:

— «Был высокий столб, а на столбе-гнездо...»

— Не читай больше, не надо.

— Сегодня вы какой-то беспокойный.

— Душа не на месте.

Пришла соседка, принесла молока и, скрестив руки на груди, заговорила о бандитах:

— Милиционера убили. Его ночью привезли в больничный морг. Мать клянет их на чем свет стоит. Что творят, проклятые!..

Потом явилась медсестра:

— В Сейлане бандиты убили комсомольца Сикуча, в Гермере — двух коммунистов... Говорят, скоро они на Кешкенд нападут...

Старик побледнел:

— Уходи.

Пришла Назик, весело обняла старика:

— Шаварш в Караглухе. Я в земотделе узнала. Ночью звонил, чтоб машину прислали. Наверно, его машина вышла из строя. Сегодня непременно вернется.

Старик хотел поцеловать девичью руку, лежащую у него на груди. Назик еле вырвала руку.

— Ты плачешь?

— Да слезы сами собой текут.

— Ох, что в уездкоме творится! Одну из комнат земотдела освободили под оружие. Всем винтовки раздают, даже женщинам... Ну ладно, пойду тебе поесть приготовлю...

Ушла и вернулась не скоро.

— Меня отец из дому не выпускал, — сказала, задыхаясь. — Женотдел мобилизовали. Комсомольцам поручено патрулировать в селе. В списке есть и моя фамилия. Я буду дежурить ночью. Все подчиняются начальнику земельного отдела. Надо только видеть, как он направо и налево отдает приказы! Группу парней отправил за село... Тьфу, забыла сахару принести...

Вечер. Старик рассказывает Назик сказку. И вдруг шум с улицы. Топот копыт. Старик напряг слух:

— Вроде бы сюда...

Девушка вышла во двор. И тут окрик:

— Дорогу! Дорогу!..

А потом в комнату ворвался крик Назик:

— Шаварш!..

Глаза старика широко распахнулись, и взгляд застыл на двери. Руки вцепились в одеяло, тело подалось вперед, слух обострился. Заметил он или просто почувствовал, что Шаварша несут на носилках?

Сильно кольнуло в спину, словно там что-то лопнуло — то, что не давало ему распрямиться. Распрямился и... встал с постели, сделал шаг в коридор...

Носилки пронесли мимо него в соседнюю комнату. Взглянул в измученное, бледное лицо сына. Подошел заговорить. И Шаварш услыхал его голос.

— Пап, ты на ногах?..

Старик в белой ночной рубахе, задыхаясь от рыданий, нагнулся, поцеловал сына.

— Кто стрелял?

По щекам его катились слезы.

———

Сого искал Левона и не находил. Скатит камень — заглянет под камень, срубит куст — средь кустов ищет. Все вверх дном перевернул. Каждого спрашивает: «Не видал Левона?» — «Нет». Тогда накидывается на встречного с кулаками. Шайка дрожит — боится гнева Сого.

Час от часу стареет Сого.

Ночью он покинул шайку.

— На рассвете вернусь, — сказал. — Иди со мной, Мисак.

Ушли.

Сого почти бежит, Мисак за ним еле поспевает. Перед ними темная гряда гор. Над ними небо, а в небе звездочка. Мисак уставился на нее: «Может, это вовсе не небо со звездой, а гора с костром».

— Куда мы идем, хозяин?

Сого не слышит.

— Хозяин!..

Голос достигает Сого, касается его и со звоном разбивается у его ног. Сого топчет осколки, молчит. Мысленно он уже в Кешкенде — вошел в дом Левона, детям глотки перерезал. Слышит рыдания Левона. Чувствует скорбь Левона, его муки. И это Сого успокаивает.

— Хозяин!..

Голос достигает слуха Сого.

— Не отставай!

Ночь на исходе. Они дошли до садов Котура. Мисака продрал озноб. Холодом тянуло из Кешкенда.

— Хозяин, куда мы идем?

— Душу мою остудить идем. Душа крови просит.

— Хозяин, так Левона же дома нет.

— Жена, дети дома ведь, дурак...

Мисак остановился:

— Хозяин, все твои приказы я выполнял, а на это не пойду.

Сого положил на кинжал руку.

— Хозяин, я детей убивать не стану!..

— Я убью.

Сого достал кинжал. Мисак схватился за наган. Сого поразился:

— Наган против меня, гад?

Наган выстрелил впустую. Мисак сам упал.

А Сого распрямился — руки в горячей крови, одежда в крови. Ведь душа крови просила. Вот она, кровь!

Что это — патруль?

Сюда Сого шел быстро, а возвращался назад еще быстрее.

Чрезвычайный уполномоченный Чека в своей тяжелой шубе с трудом поместился на скамейке. Не успел смежить веки, его тут же стали одолевать кошмары — будто кто-то толкает в пропасть. Углубился в сон и чуть не кувырнулся наземь. Очнулся, и так повторялось несколько раз. В конце концов он разозлился, расстелил шубу на земле, растянулся на ней и уснул без сновидений. Его разбудили выстрелы, которые раздались поблизости.

Чрезвычайный уполномоченный подскочил, одернул форму и поспешил к месту происшествия. Возле садов обнаружили труп. Под строгим наблюдением отправили его в морг. Один из патрулей узнал в покойном Мисака.

Настало время расправиться с бандитами, покончить с ними.