– Давай выпьем нормальный горячий чай, – предложил мне сын.

– Ну, что ж, поухаживай за своим стариком, – не стал возражать я.

Дэн завозился в кухонном отсеке. Я встал с дивана и перебрался к нему поближе.

– Пап, – сказал он вдруг, – а ты сам не хочешь жениться на маме?

– Я уже был на ней женат, – напомнил я.

– А еще раз не хочешь?

Он с надеждой посмотрел мне в лицо, вздохнул и помрачнел:

– Жалко. А так было бы хорошо, без напряга... Жили бы вместе... Ты ее совсем не любишь?

Я с сожалением покачал головой. Совсем не люблю.

– А помнишь, как мы летом ездили на пляж в Крылатском? – спросил сын.

– Помню.

– А помнишь, как ты дверцу захлопнул, а я ногу вытащить не успел?

Дэн просветлел. Ничего себе, светлые воспоминания детства! Никогда бы не подумал, что безрадостные события столетней давности так крепко сидят у него в подкорке. Бедный ребенок. Он, оказывается, тоскует по полноценной семье, а я ничем не могу ему помочь.

– А помнишь, как ты меня купал? – взахлеб продолжал сын. – Помнишь, как ты мне голову намыливал?

– Помню...

Он недоверчиво посмотрел на меня:

– Пап, а нельзя, чтобы ты вернулся?

– Зачем?

– Как зачем? Мама турнет того козла, и мы будем жить вместе. Ты не хочешь?

– А потом?

– Что потом? – не понял Дэн.

– Я говорю, что будет потом, когда ты женишься и уйдешь из дома? Ты ведь не пожертвуешь своей личной жизнью ради меня. Встретишь свою девушку, потеряешь голову и уйдешь с ней куда угодно. А мы что должны делать?

Он задумался.

– Не будь эгоистом, сынок, – устало сказал я. – Мы с твоей матерью уважаем друг друга, но совсем не хотим жить вместе. А ты предлагаешь нам пожертвовать собой ради тебя. Это эгоизм. Понимаешь?

Дэн вздохнул. Я сменил тему.

– Ладно, давай чай пить. Тебе завтра к первой паре?

– Ага. Только я без рюкзака.

– Ничего, – решительно ответил я. – Пойдешь без рюкзака. А вечером съездим домой и заберем твои книжки-тетрадки. Ладно?

– Ладно, – неохотно согласился сын.

Мы заварили свежий чай и сели вдвоем у телевизора. Что ж, вечер получался не совсем таким, как я планировал, но все равно мне нравился. Дэн с шумом прихлебывал горячую жидкость, а я удерживал себя от любых замечаний в его адрес. В конце концов, стоит немного потерпеть, и мы станем парочкой «не разлей вода». Надеюсь.

Следующим утром мы вместе толкались на кухне. Я торопился на встречу с новой клиенткой, Дэн опаздывал на первую пару. Он долго бубнил про то, что у многих в его возрасте есть собственная тачка, и он согласен даже на самый завалящий вариант, типа «Нексии», но я предложил ему заработать на машину самому. Тогда он обиделся еще больше и ушел, не прощаясь. Я быстро допил чай, спустился к машине и поехал на работу.

По дороге я обдумывал проблему моей потенциальной клиентки. Убийство в состоянии аффекта квалифицируется как непредумышленное, но был ли убийца в состоянии аффекта или нет – может решить только суд. Конечно, лучше, чтоб был. Сроки поменьше, да и условия отбывания наказания намного мягче. Но все же тюрьма есть тюрьма, и жизненный опыт, который она дает, бывает очень горьким.

Я давно заметил, что все люди, совершившие подобное преступление, впоследствии страшно сожалеют о содеянном. И вовсе не потому, что раскаиваются. Жалость их направлена не на жертву, а на самих себя. Очень тяжело смириться с тем, что примерно десятилетие твоей жизни пройдет за стенами тюрьмы. И почти все произносят одну фразу: «Если бы вернуться назад...»

Печально, что понимание иногда приходит слишком поздно.

Держатся все по-разному. Одни стараются вести себя хладнокровно, другие пытаются добиться понимания своего поступка, третьи замыкаются в себе и уходят от реальности. Мне было интересно, под какую категорию попадет моя новая клиентка.

Юлия Александровна Барзина оказалась молодой и хорошенькой девочкой. Она очень волновалась, когда ее вызвали в комнату для свиданий с адвокатом, и с трудом сдерживала слезы. Она была трогательной и беспомощной на вид, но я не мог забыть, что эта хрупкая маленькая девочка почти в упор застрелила человека. Наверное, можно сослаться на шоковое состояние, но множество людей, испытывая стресс, не стреляют в лоб своим ближним.

По-моему мнению, способность к убийству закладывается в человека генетически. Я никогда не верил популистским утверждениям, что все люди рождаются равными. Чушь. Люди рождаются умными и глупыми, сильными и слабыми, способными и бездарными... Посмотрите на детей, которые недавно научились ползать. Они еще не воспринимают мир умом, но уже ведут себя удивительно по-разному. Один ребенок всегда отбирает у всех игрушки. Второй хнычет по малейшему поводу и без повода, а третьего не заставишь расплакаться даже шлепками. Детские психологи говорят, что личность в детстве еще можно скорректировать, но когда ребенок вырастает, то менять его поздно. А скорректировать можно те неприятные черты, которые рано становятся заметны: жестокость, сильную возбудимость, лживость, склонность к агрессии. Но ни один детский психолог еще не поставил диагноз «склонность к убийству». Эта генетическая черта сидит очень глубоко внутри и может никогда не проявиться. Но если обстоятельства станут складываться против человека, носящего ген убийцы, то можно сказать наверняка: он способен уничтожить любого, кто создает дискомфорт в его жизни.

Внешность, возраст, пол и образование здесь не важны. Невольным убийцей может оказаться любой человек, в котором есть предрасположенность к такому решению проблем.

Мне немного жаль этих людей. Они носят в себе вирус, который не умеет лечить современная медицина. Как правило, они милые и безобидные граждане в повседневной жизни, и окружающие просто не могут поверить в то, что их добрые знакомые совершили одно из самых тяжких преступлений, предусмотренных Уголовным Кодексом.

Вот и у Юлии Александровны было бы очень мало шансов получить роль убийцы в современном детективе. Это, скорее, героиня мелодрамы. Девушка с трудной судьбой, сама пробивающая дорогу в жизни. Она смотрела на меня с надеждой и отчаяньем, а я говорил обычные слова утешения. Хорошей новостью было то, что я прозондировал почву насчет освобождения под залог и не встретил сопротивления. Девушка не была социально опасным элементом, и прокурор соглашался до суда выпустить ее из тюрьмы. Проблема состояла в том, где взять пятьсот тысяч рублей. Ни у девочки, ни у ее родных таких денег не было.

– Юлечка, давайте подумаем, кто из ваших знакомых способен одолжить пятьсот тысяч? – спросил я для успокоения совести, но в успех предприятия почти не верил. Как правило, посторонние люди никогда не рискуют своими деньгами ради человека, сидящего в тюрьме.

– У меня нет таких знакомых, – ответила она безнадежно.

– А друзья у вас есть?

Она немного подумала.

– Теперь уже и не знаю, – сказала Юля неохотно. – Меня здесь никто из них не навещает.

– А знакомые вашей семьи?

Она махнула рукой.

– Да вы что! Они мне без конца кости перемывали! Как же, крутит любовь с женатым человеком, срам какой! Да Вацек с Маринкой уже не жил, когда мы познакомились! У них отдельные квартиры были.

– А Марина Анатольевна как к вам относилась?

Юля нерешительно пожала плечами.

– Да вы знаете, можно сказать хорошо. Она меня один раз предупредила, чтобы я на постоянство Вацека не надеялась. По-доброму предупредила, как подруга. Только я не послушала.

Ее глаза остекленели от слез. Нужно было быстро переключить внимание, и я спросил, почти не думая:

– А Марина денег не даст, как вы считаете? У нее-то наверняка такая сумма есть.

Девушка перестала всхлипывать и с надеждой уставилась на меня.

– Правда! – растерянно сказала она. – Как я не подумала? Маринка может дать, она такая...

– Какая? – спросил я с любопытством.

Юля снова пожала плечами.

– Странная. Я ее вообще никогда не понимала. Каждое утро приезжала за нами с Вацеком и отвозила на работу, представляете?

– Честно говоря, с трудом. И как она себя вела?

– Как на дипломатическом приеме. Входила, здоровалась, спрашивала, как дела, улыбалась... Я бы на ее месте глаза выцарапала...

Она подавилась словами, очевидно, вспомнив, что сделала на своем месте.

– А почему она так странно себя вела? – снова предотвратил я истерику.

– Не знаю. Не любила его, наверное.

– А он ее?

– Вацлав?

На губах девушка мелькнула слабая, но искренняя улыбка.

– А он ее боялся.

– Почему?

– Понятия не имею! Но она всегда говорила ему, что нужно делать, и Вацлав никогда не спорил. Никто не мог заставить его делать что-то против желания, а Маринка могла. Он и ворчать себе позволял только у нее за спиной, в глаза никогда.

– Шантаж? – предположил я.

Юля усмехнулась.

– Да какой шантаж! Знали бы вы Вацека!

Я заметил, что она не сказала: «Знали бы вы Марину!».

– В его жизни никогда не существовало повода для шантажа.

– А подпольные аборты?

– Ну, когда это было! – пренебрежительно протянула она. – И потом, кто это сейчас станет доказывать?

– Я говорю к тому, что повод, возможно, был. Вы о нем не знали.

Она вздохнула.

– Вацек от меня ничего не скрывал. Даже своих женщин.

«Очень глупо с его стороны», – подумал я, но вслух не произнес.

– Ладно, – подвел я итог и поднялся со стула. – Не будем гадать. Сначала я съезжу к Марине Анатольевне и прозондирую почву, потом вернусь и сообщу вам результат.

– Как? – изумилась она. – Мы же совсем не говорили о деле...

– Вот вытащу вас отсюда, тогда и поговорим, – пообещал я и вызвал конвойного.

Когда ее уводили, я долго смотрел вслед худенькой фигурке с детскими торчащими лопатками. Женщина в тюрьме. Это так же противоестественно, как айсберг в пустыне.

После свидания с клиенткой я поехал в прокуратуру, к следователю, который вел дело. Мы часто пересекались в суде и, хотя стояли по разные стороны барьера, относились друг к другу уважительно. Юрий Андреевич, в перерывах между заседаниями просто Юрик, был опытным, грамотным профессионалом и вполне приличным человеком. Крови моей подзащитной он не жаждал, по-человечески вполне понимая, какую глупость совершила девчонка, а как отец двух дочерей просто ей сочувствовал. Но работа есть работа, и эмоции совершенно не мешали ему добросовестно делать свое дело. Допросы были проведены грамотно, вещдоки оформлены тщательно, результаты экспертизы и признание клиентки довершали картину. Да, дело было очевидным. Остается только давить на молодость и глупость.

Навстречу мне по коридору стремительно шла ухоженная моложавая женщина. Полы элегантного пальто развевались в такт движению. Ее лицо показалось мне смутно знакомым. Где мы могли встретиться?

Женщина поймала мой любопытный взгляд, недовольно поджала губы, и по этой гримаске я сразу узнал ее. Я вспомнил похороны Левицкого и даму, сидевшую через ряд от меня. Интересно, что она делает в прокуратуре?

Я обернулся и задумчиво посмотрел ей вслед. Одно из двух. Либо ее муж занимает здесь руководящее кресло, либо дама попала в переплет. В такое место не приходят просто так, от нечего делать.

Юрик встретил меня приветливо.

– Входи, погорелец, – подковырнул он, припоминая мое последнее дело. Клиент, который остался без дома и которому страховая компания не желала платить страховку, долгое время жил в моей квартире по той простой причине, что больше жить было негде. Документы сгорели вместе с домом, та же участь постигла банковскую книжку и договор о страховании. Клиент оказался один на один с жестоким миром, имея в своем арсенале только нательные вещи и автомобиль «Нива». Жить в автомобиле зимой было прохладно, а мне этот человек нравился хотя бы тем, что не потерял чувство юмора. Вот я и предложил ему организовать временную штаб-квартиру в моей библиотеке. Впоследствии, когда клиент все же получил страховку и восстановил все документы, он щедро рассчитался со мной за гостеприимство, не принимая никаких возражений.

– Привет. Слушай, – сразу поинтересовался я, – тут в коридоре мелькнула дама в бежевом пальто и персиковом костюме. По-моему, я ее знаю. Не подскажешь, кто такая?

Юрик засмеялся:

– Это, Никит, потерпевшая. А знать ты ее можешь и по фотографиям. Это жена Симакова.

И, увидев мои удивленные глаза, подтвердил:

– Да-да, того самого.

Симакова я не любил. Далеко не бездарный писатель, всю жизнь ваявший политически правильные книги, менял убеждения и идеалы гораздо быстрей, чем хамелеон расцветку. При коммунистах он поставлял на книжный рынок идеологически выдержанные романы с нужными комментариями и расстановкой сил. Несчастные школьники были вынуждены читать его книги и писать по ним сочинения. Издательства братских стран были вынуждены издавать его книги, переведенные на местные языки. Симаков получил массу правительственных наград и премий и облобызался почти со всем составом Политбюро.

С крушением социализма Симаков быстро ощутил себя демократом (бывают же такие счастливчики!) и органично влился в ряды победителей. Объяснил читателям, что все предыдущее творчество было полузадушенной песней под железной пятой коммунистической цензуры и только теперь он, Симаков, покажет истинные масштабы своего таланта.

В доказательство он написал книгу о проклятых тридцатых и о культе личности, которая получила престижную западную премию, редко присуждавшуюся отечественным литераторам. Каким образом писателю удалось добиться столь высокой оценки, остается за кадром. Очевидцы, правда, утверждали, что публика в зале хохотала, свистела и улюлюкала, когда Симаков выходил на сцену за призом, но это, конечно, были интриги завистников.

Сограждане приняли книгу прохладно. Возникло простое человеческое недоумение: что Симаков, собственно, сказал нового и интересного про период, о котором в последнее время не написал стихов, песен, статей и не снял фильмов только параличный? Немногие не боящиеся Симакова критики, употребили очень правильное слово: конъюктура.