Маринка заметно похудела со времени нашего последнего свидания. Если скотство, которое устроил двойник, можно назвать свиданием.

– Привет, – сказала она нерешительно. Таким тоном обычно говорят, когда не знают: погладят по головке или дадут пинок.

– Привет, – ответил я равнодушно.

Маринка несколько минут пытливо изучала меня, но я был на удивление спокоен и сам этому поразился.

– Ты не считаешь, что мы должны поговорить? – наконец спросила она.

Я немного подумал. Да, наверное, должны. Только говорить я с ней буду не раньше, чем получу от Тимки интересующие меня сведения. Тогда и сделаю выводы.

– Не сейчас, – отказался я.

– Почему?

Я невольно вздохнул. Прав Андрей, я сильно переутомился. Доведу до конца Юлькино дело и махну куда-нибудь на острова.

– Никита, я хочу тебе все объяснить, – тихо сказала Маринка. Я посмотрел на нее безо всякой злости. Перегорело. Но я ей больше не верил.

– Ты слишком часто врешь, – ответил я мягко.

Она побледнела. Наверное, уже догадалась, что я был у нее дома той ночью, о которой мне не хотелось вспоминать.

– Я скажу тебе всю правду, – заявила она твердо.

– Да? – спросил я без особого интереса. Правду я узнаю только от Тимки.

– Да, – подтвердила она запальчиво. – Я все тебе расскажу, и ты поймешь, что...

Она смешалась, остановилась и судорожно поискала нужные слова. Я насмешливо и грустно наблюдал за ее стараниями. Наконец не выдержал и взял за локоть.

– Иди домой, – сказал я так мягко и убедительно, как только мог. – Мы поговорим, но не сейчас.

Неожиданно Маринка всхлипнула. По ее лицу градом потекли слезы.

– Успокойся, – сказал я. Достал носовой платок, приложил к ее носу и велел, как маленькой:

– Сморкайся!

Марина медленно отвела мою руку.

– Никита, пожалуйста, не бросай меня, – попросила она с тихим отчаянием. Я немного растрогался, но удар, нанесенный ею, был слишком сильным, чтобы все забыть и простить.

– Я люблю тебя, – сказала она так же тихо, глядя себе под ноги. – Я не хотела тебя любить, и вот, пожалуйста... Что мне теперь делать?..

– Ты прости меня за то, что я наделал в прошлый раз, – сказал я виновато.

Она махнула рукой:

– Да плевать! Если б ты меня отлупил, как Сидорову козу, мне и то легче было бы...

Марина снова шмыгнула носом и неловко вытерла глаза рукавом пиджака.

– Что мне теперь делать? – повторила она, совсем как я несколькими днями раньше.

– Ждать, – ответил я, глядя в пространство.

– Сколько?

Я усмехнулся.

Похоже, мы поменялись ролями. Шутница-судьба устроила так, что в роли просителя теперь выступала она.

– Я не знаю, – ответил я ее словами.

Я действительно не знал, как быстро Тимка соберет нужную мне информацию. Поскольку данное судебное разбирательство напрямую затрагивало мою жизнь, я не намерен был торопиться. К тому же, впервые в жизни мне предстояло побыть прокурором. Ничего захватывающего, уверяю вас.

– Я дождусь, – пообещала Марина. Я вежливо кивнул.

Она еще немного постояла рядом со мной. Может, хотела насладиться моим обществом, а может, ждала приглашения.

Напрасно. Приглашения не будет, и не только в мою жизнь, но даже в мой дом. Я обжегся слишком сильно, чтобы рисковать в очередной раз.

– Я пойду, – сказала она нерешительно.

– Иди, – согласился я.

– Ты позвонишь?

– Конечно.

– Я дождусь, – повторила Марина и медленно пошла прочь, оглядываясь на меня.

Я не стал смотреть, как она уезжает. Вошел в подъезд, закрыл за собой дверь и отгородился от мира.

Тимка позвонил через несколько дней.

– Когда тебе удобно подъехать? – спросил он сухо, и я понял, что таким голосом мой приятель разговаривает с клиентами.

– Как можно скорее, – ответил я.

– Приезжай, – коротко пригласил однокурсник и положил трубку.

Я вскочил с дивана и заметался по комнате. Апатия, заморозившая меня в последнюю неделю, сменилась таким бурным извержением вулкана, что я даже испугался. Единственное, чего мне хотелось, это тишины и спокойствия, поэтому любые перепады настроения вызывал и у меня досаду. Я ехал к Тимке и страшно боялся услышать то, что не смогу пережить. Но отступать было поздно.

– Мне рассказать в общих чертах или хочешь прочесть сам? – спросил Тим.

Таким я его еще не видел. Приятель был собран, деловит и абсолютно отстранен от нашего многолетнего знакомства. Что ж, надо отдать ему должное, он умел отделять личное от общественного.

Я подвинул к себе папку. В нерешительности открыл ее и бегло просмотрел несколько листов, исписанных четким Тимкиным почерком. Похоже, приятель действительно занимался делом сам, не поручая его посторонним людям.

– Расскажи в общих чертах, – попросил я, дрогнувшим голосом.

Тимка коротко взглянул мне в лицо и сразу опустил глаза.

– Рассказывать особенно нечего, – ровным голосом начал он. – За девушкой было установлено круглосуточное наблюдение. Я привлек к работе только одного человека... Вполне надежного...

Тимка кашлянул.

– В общем, ее маршруты разнообразием не поражают.

У меня немного отлегло от сердца.

– Там все указано по часам... Кроме работы она ездила только по одному адресу. Адрес указан.

Тимка снова сделал паузу, уставившись в окно немигающим взглядом.

– Один жилец. Прописан в квартире с девяносто пятого года. Не женат, – сухо перечислял Тимка.

– Чем занимается? – перебил я его.

– Ничем, – ответил мой приятель. – Он инвалид.

– Что-о? – растерялся я.

– Полиомиелит, – пояснил Тим. – Давний, еще с детства.

При этих словах в памяти мелькнуло что-то очень знакомое... Я напрягся, пытаясь, ухватить за хвост воспоминание, но не успел этого сделать, и оно ушло в глубину.

– Девушка ночевала в его квартире всю прошедшую неделю, – бесстрастно продолжал Тим, а у меня сильно закололо сердце. – Два раза приезжала домой... То есть по адресу прописки, – уточнил приятель. – Оба раза в квартиру не заходила, а поднималась на этаж выше. В сто седьмую...

Тимка сделал паузу и посмотрел на меня.

– Кто там живет ты, надеюсь, знаешь.

– Знаю, – ответил я, едва шевеля пересохшими губами.

Тим снова уставился в окно.

– Теперь о девичьей фамилии.

Тимка в некотором затруднении погладил себя по выбритому подбородку, подсознательно повторив заложенный генами жест своих кавказских предков, степенно оглаживающих бороды во время намаза.

– Вот тут есть сюрприз.

– Не готовь, я не барышня, – сухо отрезал я. – Рассказывай все, что нарыл.

Тим положил перед собой листок бумаги и безо всякого выражения зачитал.

– Курбатова Марина Анатольевна. Родилась в Волгограде. Прописана по адресу: улица Нефтяников, дом три, корпус один, квартира пять. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой, тысяча девятьсот девяносто второй.

Он отодвинул лист в сторону и уставился в окно.

– Не понял, – сказал я. – А дальше?

– Дальше – все, – невозмутимо сказал приятель. – Не успела барышня нагрешить.

И только тут до меня дошло, что Тимка прочитал мне две даты, вместо одной.

– Утонула в реке, – сказал Тим, предупреждая вопрос. – Только-только седьмой класс закончила.

Я тронул пальцем бешено пульсирующий висок и поморщился.

– Ты прости, я тут по собственной инициативе кое-что раскопал. Рассказать?

Я кивнул, как автомат.

– Я поинтересовался, откуда выписался тот человек, к которому ездила интересующая тебя барышня. Выяснилось, что он коренной москвич. И раньше жил вот по этому адресу.

Тимка положил передо мной лист бумаги и подчеркнул пальцем.

– И что? – тупо спросил я.

– Ты у Криштопы на старой квартире был?

Я схватил лист и прочитал адрес еще раз. Точно. Они были соседями на старых квартирах.

– Я съездил туда и выяснил, что до переезда вместе с инвалидом жила какая-то девочка. Кем она ему приходилась – вопрос спорный, он с местным населением в контакт не входил... Предполагают, что инвалид был педофилом. А впрочем, это только слухи. Но, думаю, именно из-за них он был вынужден переехать. Это все.

Я на секунду положил голову на стол, но тут же снова выпрямился. Слабость, проявленная в присутствии Тимки, казалась мне особенно отвратительной. Почти такой же отвратительной, как новости.

Не знаю ничего гаже педофилии. Если я и могу убить человека, то только такого, потерявшего право на все человеческое. Господи, неужели Маринка прошла через такой ужас?

Я вспомнил старческие, недоверчивые глаза на молодом лице и судорожно передернулся всем телом.

Да, но почему она ездит туда по доброй воле? Шантаж?

Господи, я сойду с ума.

– Тим, можно у него установить прослушку? – спросил я. Тимка поднялся с места и прошелся по кабинету.

– В принципе, все возможно, – ответил он мне все тем же холодным сухим тоном.

– Установи, – велел я. – Хотя бы дня на два.

Тим мерил шагами комнату. Он явно хотел что-то сказать, и искал убедительные доводы. Наконец, остановился и заговорил, ломая себя на каждом слове.

– Никит, ты знаешь, я никогда не даю советов...

– Прекрасное качество! – похвалил я. И внушительно добавил:

– Вот, и сейчас воздержись...

– Выслушай меня!

Тимка с шумом выдохнул воздух, бросаясь с головой в неприятные откровения.

– Никита, я точно знаю, что есть вещи, которых нельзя делать. Если ты подозреваешь близкого человека и хочешь убедиться в своих подозрениях – убеждайся, но никогда не выясняй подробностей. Потому что есть такие вещи, узнав которые, ты уже не сможешь жить.

– Вот я и хочу убедиться, – ответил я логично. – Что, если дама дежурит возле одра больного, и я заподозрил ее абсолютно напрасно?

– А если нет? – спросил Тимка безо всяких экивоков, и я содрогнулся.

– Что, если ты услышишь то, что третьему человеку слышать не полагается? Как ты это перенесешь?

– Поживем-увидим, – ответил я философски.

– Никита, у меня в практике уже был такой случай. Муж следил за женой и выяснил, что она ему изменяет. И, так же, как и ты, возжелал подробностей. Я был тогда не слишком опытным детективом и не понял, что человек на грани. Понимаешь, до того, как муж получил пленки с записями разговоров, он собирался мирно разойтись.

Тимка остановился и замолчал, кусая губы.

– А после? – спросил я, хотя и так все понял.

– Убил он и жену, и ее любовника, – коротко бросил Тим. Сунул руки в карманы и отвернулся к окну.

– Хочешь верь, хочешь нет, но виноват в том, что случилось, именно я. Невольно, конечно, но виноват.

Тим вернулся к столу, аккуратно собрал все разложенные листы бумаги и веско сказал:

– Прослушку я ставить не буду. Хочешь что-то выяснить – спроси у нее сам.

– А если она снова обманет?

– Знаешь, иногда лучше быть обманутым, – ответил Тим. И добавил:

– Прости, но я умываю руки.

Я вернулся домой и разложил листы с отчетом на журнальном столике.

Мне было так плохо, словно я отравился.

Вот и прорисовалась прямая между Мариной и Романом Петровичем. Кстати, почему я называю ее Мариной? Настоящее имя мне не известно.

Задача с двумя неизвестными. Я получил сведения, которых ждал, но ситуация яснее не стала.

Вроде бы все составляющие преступления налицо. Организатор и вдохновитель афер, он же мой бывший преподаватель, плюс увечный любовник на закуску...

Я снова сморщился. Черт возьми, почему у меня сразу возникает какая-то ассоциация при мыслях о болезни Маринкиного любовника? И любовник ли он?

Еще минуту я сидел на диване и тупо пялился в белые бумажные листы перед собой. Наконец осознал, что не воспринимаю написанное, и поднялся с дивана.

Спрашивать объяснений у Марины мне не хотелось. Я ей не верил, и все тут. Но мне мучительно хотелось посмотреть на человека, в квартире которого моя бывшая девушка ночевала чаще, чем в своей собственной.

Я сделал над собой усилие, сконцентрировался на записях и нашел нужный адрес. Переписал его на обрывок бумаги, сунул в карман и пошел к входной двери.

Пускай все прояснится сегодня. Даже если я узнаю то, что не смогу пережить.

Дом, который я искал, стоял на самой границе Битцевского леса. Обычная блочная девятиэтажка, которая в советские времена служила для многих граждан предметом квартирного вожделения. Несмотря на плохую звукоизоляцию, комнаты в квартирах этого проекта были раздельными, а кухня – большой.

За домом сплошной сырой громадой простирался лес. Недавний дождь вымочил стволы деревьев и раскрасил их в грязно-бурый цвет. Прозрачная весенняя зелень еще не могла спрятать землю от влаги, и порыв ветра упоительно дохнул на меня мокрой молодой травой. Хотя дождь закончился, облака все еще затягивали горизонт серой парниковой пленкой, не давая влажным испарениям подниматься высоко к небу.

Я медленно шел вдоль подъездов, отыскивая нужный. Двор выглядел неухоженным и заброшенным: полные мусорные баки, скамейки, с облупившейся краской, заросшие сорняком газоны. Одним словом, картина была неприглядной. Но лес, стоящий возле дома, оказал людям посильное благодеяние: принял на себя ядовитые испарения города и выплеснул взамен щедрую порцию настоящего целебного воздуха.

Я остановился возле Последнего подъезда и прочитал указатель квартир. Потом посчитал в уме нужный этаж. Второй. Очень удобно, если учесть диагноз обитателя квартиры номер триста пятнадцать.

Домофона в подъезде не было, только кодовый замок. Я присмотрелся и без труда нашел три сверкающие кнопки, отполированные постоянными прикосновениями пальцев. Нажал на них, и замок, щелкнув, открылся.

Внутренность подъезда также не располагала к поэтическим сравнениям. Обшарпанные стены, исписанные и разрисованные так высоко, как только могла достать рука подростка. Запах мусоропровода. Пакеты с отходами, сваленные прямо на лестничных клетках. Да, не особенно здорово живет фаворит моей девушки.