Как говорил на экзамене мой университетский преподаватель, если не знаешь, с чего начать, начинай сначала; и я заинтересовался историей особняка.

Здание было построено в конце девятнадцатого века богатым немецким промышленником и благополучно пережило две мировые войны и национализацию. Я попытался узнать, что же стало с семьей бывшего владельца дома. Преодолевая вежливое, но ощутимое сопротивление в архивах, регистратуре и магистрате, я связался с адвокатской конторой в Германии и попросил навести справки. Поиски стоили дорого, мой клиент был страшно недоволен и начал терять ко мне доверие. Напряжение росло, но только до того момента, когда наконец пришел ответ.

Наследник фабриканта был не просто жив. Он, оказывается, имел все необходимые документы, удостоверяющие, что, дом принадлежал его семье до национализации. По закону о реституции, действующему в Латвии, это означало, что собственность должна быть возвращена бывшему владельцу без всяких оговорок. Я связался с наследником по телефону, и он поведал мне через переводчика, что совсем недавно, буквально месяц назад, вернулся из Латвии, где заявил и доказал свои права на дом. Правда, латыш, который считался раньше владельцем дома, попросил о небольшой отсрочке. Немец не возражал. Надо же человеку найти себе новое жилье. Тем более, что за эту отсрочку латыш пообещал заплатить ему десять тысяч долларов. О том, что дом попадает под закон о реституции, было прекрасно известно и в магистрате, где я проверял документы, и в регистратуре, и в адресном бюро. Никто не сказал мне об этом ни слова.

Мой клиент, узнав обо всем, на несколько минут лишился языка. И слава богу, потому что когда он снова обрел дар речи, мне пришлось заткнуть уши. Интрига была проста, как пять копеек, но провернуть ее можно было только с русским лохом, который лично, надо полагать, оккупировал Латвию и подавлял ее свободолюбивый народ.

Много говорится о клановости кавказцев. Уверяю вас, эта их особенность просто ничто в сравнении с клановым национализмом прибалтов. Честно говоря, меня удивляют эти бесконечные разговоры о русской оккупации со стороны народа, который время своей государственной независимости может пересчитать на сутки. Полистайте исторические справочники. Сколько они были под немцами? А под поляками? А под шведами? То-то и оно. Но претензии обращены только в одну сторону, а с немцами у них, как недавно выяснилось, общие культурные корни.

Мораль? А мораль простая. Нужно быть сильными и богатыми, а не бедными и слабыми. Когда такими станем, тогда, возможно, выяснится, что общие культурные корни у прибалтов с русскими тоже имеются. Все это было бы смешно, когда бы не стоило пятьсот тысяч долларов.

Клиент пришел в себя, и я поинтересовался, кто в Москве подкинул ему информацию о продаже дома. Выяснилось, что ему позвонил мой коллега, которого уважающие себя люди предпочитали обходить стороной. Если бы мне сказали сразу, откуда дует ветер, то все встало бы на свои места значительно раньше. Хотите знать, чем все закончилось? Я уговорил клиента, жаждущего мести, не оставлять за собой трупов и вернуться в Москву. Он послушался меня безропотно, как ребенок. В Москве я стал богаче на пятьдесят тысяч долларов. Как впоследствии выяснилось, именно такую сумму пообещал моему нечистоплотному коллеге-адвокату латыш за содействие. Впрочем, коллега все равно не успел бы насладиться этими деньгами, так как через месяц после нашего возвращения попал в аварию и сгорел в машине. Я не хотел знать, действительно ли это был несчастный случай или ему выписали счет. Откровенно говоря, меня это не интересовало. Но с тех пор я твердо придерживался правила выяснять, кто подкинул мне кусочек сыра. Потому что он может оказаться отравленным.

Я доел мороженое, посмотрел на часы и откинулся на спинку скамейки. Половина четвертого. Я лениво размышлял, как лучше потратить оставшуюся часть дня. Лучше всего, конечно, приехать домой, заварить свежего чаю, достать новенькую книгу Вудхауза и на несколько часов уйти в его мир, тем более, что он нравился мне гораздо больше реального. Но проклятое чувство долга отравило бы все удовольствие. Поэтому я поднялся со скамейки и с тяжелым вздохом вернулся к машине. Нужно поехать на похороны. Там и посмотрим, какие общие знакомые у меня с Мариной Анатольевной.

Я никогда не был на Востряковском кладбище, хотя родители и тетя Настя похоронены недалеко, на Троекуровском. Место выглядело богатым и ухоженным. Новая отремонтированная ограда, вдоль которой сидели пожилые тетеньки с венками и искусственными цветочками. Два симпатичных павильона с ритуальными принадлежностями на входе. Синагога и православная церковь. И бесконечный лес, стоящий отдельно от городской суматохи.

Я немного побродил между могилами, читая фамилии и даты, выгравированные на памятниках.

Воздух был неподвижным. Старые высокие деревья не пропускали ветер, и он путался где-то в самом верху жестких крон. Тишина стояла такая, словно в нескольких кварталах отсюда не разрастался молодой юго-западный округ. Гомонили птицы, и слегка шевелились верхушки деревьев, пропуская сверкающие солнечные пятна. От этого места не веяло печалью или страхом. Только отрешенностью и спокойствием.

Не торопясь, я брел к церкви, деревянная крыша которой виднелась издали. Хотя день сегодня будний, на кладбище было людно. Кто-то копошился на могилках, кто-то сажал цветы, мыл памятники, красил ограду. Навстречу мне то и дело попадались женщины с ведрами, и как назло, пустыми.

Я почти дошел до церкви, когда на тропинке показался мужчина, тяжело опиравшийся на костыли. Я отошел в сторону и остановился, пропуская его. Он быстро взглянул мне в лицо, поблагодарил кивком и ускорил неуклюжее движение. Это был красивый мужчина средних лет, хорошо одетый и ухоженный. Только ноги, выгнутые неестественной дугой, говорили о тяжелой болезни. Скорее всего, у него полиомиелит. Мужчина проковылял мимо так торопливо, как только мог, а я украдкой перекрестился и сплюнул через плечо. Не дай бог.

Церковь, как и полагается, встретила меня распахнутыми дверями. Я потихоньку вошел в прохладный сумрак и огляделся.

Обстановка удивительно напоминала голливудский фильм. Прямо по центру от входа стоял дорогой тяжелый гроб с закрытой крышкой. Небольшое помещение уставлено стульями, на которых чинно расселись друзья и родственники покойного. Я поискал-глазами веселую вдову в клетчатом пиджаке и джинсах, но Марина Анатольевна на этот раз не стала бросать вызов приличиям. Она сидела в первом ряду, одетая в строгий черный костюм и небольшую черную шляпу. Кажется, такие называются таблетками. Волосы собраны под шляпкой, ручки сложены на коленях. Выражение лица вполне богоугодное. Она внимательно слушала толстого коротконогого человечка, прочувствованно говорившего что-то вроде проповеди. Черный воротничок с белым квадратиком посередине, застегнутый сзади, навел меня на правильное умозаключение: священник католический, а не православный. Впрочем, оно и понятно. Судя по имени, покойный был поляк.

Я присел на свободный стул в последнем ряду и попытался незаметно оглядеть собравшихся. Народу собралось много, но с моего места оказались видны только спины и макушки голов. Что ж, подожду, когда все двинутся на выход, а пока попытаюсь рассмотреть соседей.

Справа, через ряд от меня, сидела светловолосая женщина неопределенного возраста, уткнувшаяся в носовой платок. Время от времени она коротко и судорожно всхлипывала, нарушая плавно льющуюся речь пастора. Почувствовав, что на нее смотрят, дама повернула голову и продемонстрировала анфас. Лицо было очаровательным, несмотря на опухшие покрасневшие глаза и полное отсутствие косметики. Столкнувшись с моим назойливым любопытством, дама неодобрительно поджала губы и снова отвернулась. Если бы я не знал, кто у нас в этом спектакле играет главную роль, то решил бы, что она. Еще одна любовница? Судя по тому, что мне рассказала Марина Анатольевна (если она рассказала правду), покойный был большим шалуном.

Рассматривать людей, сидящих впереди, было неудобно и я ограничился тем, что посчитал макушки и поделил их по половому признаку. Да, вполне возможно, что Марина Анатольевна не соврала. Всего присутствовало сорок две персоны. Из них – десять мужчин, остальные женщины. Комментарии излишни.

Проповедь закончилась, все встали. Я выскочил на улицу первым и поторопился. Из церкви понеслась негромкая музыка, но возвращаться туда я не стал: закурил и присел на боковой уступ крыльца. Мне не хотелось встречаться с веселой вдовой второй раз за день, хотя, конечно, это было не принципиально. Наконец шум шагов возвестил о том, что все двинулись на выход, и я быстро отошел за угол здания.

Служащие ритуальной конторы вынесли гроб, за ними вышла вдова. Она шла одна, твердым строевым шагом, и ни черные очки, ни плотная вуаль не скрывали абсолютно сухих глаз. Впрочем, притворство в таких случаях так же отвратительно, как и безразличие к происходящему.

Я внимательно оглядывал приглашенных на похороны людей. Дамы были неопределенного возраста, который наступает после сорока у женщин, следящих за собой и соблюдающих диету. Видимо, покойник предпочитал опытность юности. Знакомых я не увидел и уже решил махнуть рукой на свою неудачную идею, как вдруг с удивлением заметил человека, которого не просто давно знал и уважал. Я у него учился.

– Роман Петрович!

Он повернул голову в мою сторону и прищурился.

– Никита?..

Да уж, мир тесен. Роман Петрович Криштопа читал у нас на первом курсе римское право. Человек он был замечательный: умный, ехидный и славился тем, что категорически не брал. По принципиальным соображениям. Еще он был злопамятен, как слон, и способен был отравить жизнь любому студенту на любом курсе, если тот пытался откупиться от экзамена денежным эквивалентом. Я хорошо помнил и его жену, очаровательную женщину, работавшую врачом в студенческой поликлинике. Об их отношениях на факультете слагались легенды. Все знали, что Роман Петрович любит жену до полного самозабвения. Об этом говорили с усмешками, но, в общем, уважали его за способность к сильному чувству. Ольга Дмитриевна часто появлялась в университете, и всякий раз наши девицы закатывали глаза при виде ее туалетов. Мне кажется, что она одевалась хорошо не потому, что вещи на ней были дорогими, а потому, что обладала врожденной небрежной элегантностью и никогда слепо не шла за модой. Это своего рода талант, который дается отнюдь не всем красивым женщинам. Например, когда я смотрю фильмы с Элизабет Тейлор, то каждый раз поражаюсь тому, как нелепо смотрятся на ней самые сногсшибательные наряды. Не зря все-таки Марлен Дитрих называла ее разодетым бревном. Кто-кто, а она понимала в этом толк. Более элегантной женщины, чем эта немка, я в жизни не видел.

У меня с Криштопой в университете сложились уважительные отношения. Я никогда не отлынивал от учебы и честно зарабатывал свои хорошие оценки. Не знаю, как сейчас, а во времена моей юности в альма матер существовало неписаное правило: хочешь учиться – учись, не хочешь – плати. Многие преподаватели закрывали глаза при заполнении наших зачеток, если для этого существовал материальный стимул, но человеку, который честно занимался, никто и никогда не вставлял палок в колеса. Я, например, получил свой красный диплом безо всяких материальных вложений.

Роман Петрович являлся блистательным исключением из общих правил. У него было прозвище – «шлагбаум», и он заслужил каждую букву этого слова. Чтобы проехать у него на экзамене, нужно было знать предмет хотя бы на тройку, альтернативы не существовало. Он с тупым упорством назначал недоучкам по пять переэкзаменовок, а после пятой студента могли запросто отчислить за неуспеваемость. Так что римское право было чуть ли не единственным предметом, который намертво застревал в подкорке у каждого выпускника. После университета мы встречались всего раз, на десятилетии нашего выпуска, и честно говоря, он тот человек, которого мне всегда приятно видеть.

Узнав меня, Криштопа без лишних расспросов протянул руку, и я с удовольствием ее пожал. Что ж, за прошедшие пятнадцать лет он, конечно, изменился, но не слишком сильно. Прибавилось седины в густой шевелюре, и резче проступили морщины на загорелом лице с яркими серыми глазами. А так, он по-прежнему был тем энергичным и подтянутым Романом Петровичем, которого я помнил со студенческих времен.

– Рад тебя видеть, – сказал он коротко, умудряясь выглядеть искренним, даже при произнесении формальной любезности. – Как дела, Никита?

– Идут потихоньку, – ответил я неопределенно. – А как вы поживаете?

– Пока неплохо.

– Как Ольга Дмитриевна?

Как всегда при упоминании имени жены, он просветлел.

– Оля здорова, слава богу. Работает.

– Рад слышать. А вы работаете?

– Пока да, но уже подумываю об отставке.

– Роман Петрович!

Он отмахнулся от меня досадливым жестом:

– Оставь, Никита. Мне шестьдесят.

Он взял меня под руку, и мы медленно пошли вслед за вереницей людей в темной одежде.

– Не ожидал вас тут увидеть, – сказал я.

– Мы дружили с Вацеком, – объяснил Криштопа. – Еще со студенческих времен. Он учился в первом медицинском, и мы бегали к ним на танцы. У юристов была сильная нехватка дам, а у медиков – кавалеров. Там мы с Олей и познакомились.

Он снова заулыбался, вспоминая жену. Все-таки приятно, что существуют на свете такие высокие отношения. Я немного помолчал, ожидая встречного вопроса, но он его не задал.

– Роман Петрович, – спросил я напрямик, – это вы рекомендовали меня для ведения дела?

– Я, – сознался он. – Мы с Мариной соседи по квартире, она просила совета. Вот я и взял на себя смелость... Надеюсь, ты не в претензии?

Я задумчиво покачал головой, наблюдая, как гроб начали опускать в яму. Женщины, все как одна, уткнулись в носовые платки. Все, кроме вдовы. Железная леди. Криштопа отошел от меня, приблизился холмику, набрал в руки горсть земли и бросил ее на гроб. Вслед за ним потянулись остальные. Марина Анатольевна общему примеру не последовала: может, не могла простить былые обиды, а может, просто не хотела испачкаться. Криштопа подошел к ней, что-то тихо сказал, потрепал по руке и вернулся ко мне.