Я приехал к назначенному месту немного раньше времени. Вошел в маленький ресторанчик и оглядел полупустой зал. Выбрал столик у окна с видом на помещение фонда и уселся за ним. Сразу подлетел официант с заботливой готовностью на лице.

– Сто грамм коньяка, – попросил я. Увидел невольную гримасу разочарования на его лице и сухо добавил:

– Я жду даму. Заказ мы сделаем позже.

Он почтительно наклонил голову и улетел на кухню. Я уставился в окно.

Через пять минут дверь дома напротив распахнулась, и на улицу вышла девушка моей мечты. Я поперхнулся принесенным коньяком и быстро выхватил из кармана носовой платок. Боги словно предупреждали меня об опасности, исходящей от этой женщины, но я рвался к ней напролом, через все препятствия, вопреки здравому смыслу и доводам рассудка.

Марина перешла узкую дорогу между рестораном и стареньким особняком, мельком оглядела машины, припаркованные рядом. Мой пыльный джип стоял на самом видном месте. Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидный мне узор, и направилась к двери ресторана. Я встал со стула и повернулся к ней.

Маринка была одета точно так же, как в нашу первую встречу, когда мы умудрились произвести друг на друга преотвратное впечатление. Светло-голубые джинсы с ковбойским ремнем, белая рубашка и клетчатый шерстяной пиджак. Она шла мне навстречу с таким отсутствующим, холодным выражением лица, что у меня пересохло в горле. Это была не та женщина, которая читала мне вслух чудесные стихи испанского поэта. И не та, которую я раздел в спальне, на разобранной кровати. И не та, с которой мы вместе смеялись над историей моего интимного конфуза пятилетней давности.

Сегодняшняя Марина была не похожа даже на ту деловую женщину, с которой я познакомился две недели назад. Та вызывала у меня сильнейшее раздражение своим внешним видом, гримасой снисходительного превосходства и, как мне казалось, неуместными попытками сострить.

Женщину, которая села напротив меня, я не знал и не видел раньше. У нее было осунувшееся лицо с темными провалами под глазами. И смотрела она на меня не насмешливо и снисходительно, как в нашу первую встречу, а спокойно и уверенно. И от этой уверенности веяло нехорошей определенностью трудно принятого решения.

– Привет, – сказала Марина безразлично и положила сумку на соседний стул. Она не избегала моего взгляда, но и не искала его, как человек, чувствующий себя виноватым.

– Ты что-нибудь ела сегодня? – вырвалось у меня. Она кивнула так спокойно и равнодушно, словно я задал самый обычный деловой вопрос.

– Что? – настаивал я.

Марина нетерпеливо побарабанила пальцами по столу.

– Я кофе пила, – ответила она, наконец. И потребовала:

– Давай!

– Что «давай»? – не понял я.

– Бланк договора. Ты же хотел его подписать?

Я поставил локти на стол и спрятал лицо в горячих ладонях. Вот, значит, как. Никаких посторонних разговоров. Первым делом – самолеты, ну а девушки... А девушки уже нет.

– Маруся, – позвал я другую, невидимую женщину, которая была наглухо забаррикадирована внутри этой, незнакомой мне оболочки.

Марина холодно посмотрела на меня:

– Что?

– Я не за деньгами приехал, – сказал я безнадежно.

– А зачем?

Действительно, зачем? Самым разумным сейчас было бы подписать договор и откланяться навсегда. А еще лучше – отказаться от защиты и порекомендовать другого адвоката, благо крепких профессионалов в нашем деле предостаточно. Но вместо всего этого я спросил:

– Почему ты мне не рассказала, как там все произошло?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду твоего мужа и настоящую причину его смерти. Почему ты не рассказала мне, что Юля занималась проституцией, твой муж узнал об этом и решил ее выгнать? Ладно, предположим, ты не хотела говорить об этом с адвокатом. Но почему ты не рассказала правду близкому человеку? Или, пардон, насчет близкого человека я возомнил?

Марина не отвела взгляд в сторону. Она смотрела мне в глаза уверенно и без вызова.

– Потому, что поняла, как ты относишься к таким женщинам. И мне не хотелось, чтобы Юлька осталась без единого шанса на более-менее мягкий приговор.

– Я – адвокат, Марина! – взорвался я. Парочка за соседним столиком перестала разговаривать и испуганно оглянулась. Я понизил голос. – Это моя профессия – защищать человека, даже если он виноват. Понимаешь?

– Профессия – защищать... – повторила она за мной и задумалась.

– Вот именно! Неужели ты думаешь, что я, узнав правду, пустил бы все на самотек и подставил клиента?

Я бросил в сторону платок, который комкал в руке и раздраженно откинулся на спинку стула. Мне стало немного легче, когда она, не задумываясь, дала вполне правдоподобное объяснение своей неискренности, но я все еще злился.

– Никита, ты был у Юли в тюрьме хоть раз после того, как узнал о ее прошлом? – спросила Марина в упор и я растерялся.

– В этом не было необходимости...

– И в курице, которую ты ей принес, тоже не было необходимости. В конце концов, кормят же в тюрьме... С голоду она бы не умерла.

Я промолчал. Совесть говорила мне, что в чем-то Марина была права. Не во всем, но во многом.

– Я не говорю, что ты плохой адвокат и бросил бы Юльку на произвол судьбы, – устало продолжала Марина. – Но ты еще и человек. И твои человеческие эмоции имеют над тобой сильную власть. Как адвокат ты, конечно, постарался бы ее защитить. По обязанности, – напомнила она мои слова и усмехнулась с горькой иронией. – А как мужчина, ты бы все время помнил, что она грязь под ногами и не заслуживает защиты.

– Я не считаю...

– Считаешь, считаешь! Помнишь ту визитку, которую я нашла на смотровой площадке? Помнишь, как ты велел мне бросить ее и не пачкаться? Господи, если бы ты видел тогда свое лицо!

Она задохнулась, посмотрела в окно и покачала головой. Я молчал, потому, что отвечать было нечего.

– Я не осуждаю тебя, – продолжала Марина. – Ты такой, какой есть. Но я не могла подставить эту дурочку, зная, как ты будешь к ней относиться после того, как я тебе все расскажу. А я хотела рассказать. Честное слово, хотела!

– Расскажи сейчас, – попросил я. – Все равно главное мне уже известно.

– Ты полагаешь? – спросила Марина все с той же горькой гримасой. – Ну, хорошо. Вацлав взял ее на какую-то тусовку. Там оказался человек... В общем, бывший Юлькин клиент. Вот тогда Вацлав все и узнал.

– И решил ее выгнать?

– Да. Он, как и ты, исходил праведным негодованием против таких женщин. Хотя сам пользовался их услугами.

Марина пожала плечами.

– Вот и все, что мне известно.

Я раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но к нам на всех парах несся официант.

– Здравствуйте, Марина Анатольевна! – радостно поздоровался он. – Извините, что заставил ждать.

– Ничего. Мне, как обычно, с собой. Отправьте человека в офис, – велела Марина.

– Хорошо. А вы что будете заказывать? – повернулся он ко мне.

Я оторопел.

– Ты, что, уходишь? – спросил я Марину, не веря своим ушам.

– Да. Извини, у меня масса дел.

Официант нетерпеливо топтался возле нас. Я уставился на Марину, ожидая, что это всего лишь неудачная шутка, но она и бровью не повела, чтобы меня убедить.

– В таком случае, еще сто грамм коньяка, – велел я. Официант изумленно уставился на меня.

– Вы, что, оглохли? – грубо спросил я. Он еще раз оглядел меня уже с некоторой брезгливостью и неторопливо ушел.

– Он-то здесь при чем? – резонно заметила Марина. Немного помолчала и велела:

– Ну, давай договор.

– Зачем?

– Хочу насладиться криминальным чтивом.

Я вытащил из портфеля бланк контракта и шлепнул его на стол. Наслаждаться чтением она не стала. Достала из сумки печать, подышала на нее и оттиснула в конце бланка. Расписалась на фиолетовом пятне и отодвинула от себя бумагу.

– Сумму проставишь сам, – сказала она.

– Хорошо, – ответил я сквозь зубы. Обида и удивление комом сидели в горле. Но я вспомнил слова сына, сказанные вчера вечером и, превозмогая себя, спросил:

– Когда мы увидимся?

Марина вздохнула.

– Никита, я сейчас встану и уйду. И больше мы, наверное, не увидимся. Деньги тебе переведут на счет сразу после процесса, этим будет заниматься мой финансовый директор. Не звони мне больше, ладно?

– Что?! – не понял я, и даже засмеялся от неожиданности.

– Не звони мне, я говорю. Желаю удачи.

Она поднялась, забрала свою сумку и ушла. Я в оцепенении наблюдал, как Марина пересекла узкую дорогу, поднялась по ступенькам, ведущим в дом, открыла дверь и исчезла за ней.

– Ваш коньяк!

Я с трудом повернул голову. Рядом стоял обиженный официант. На подносе сиротливо красовалась маленькая рюмочка с коричневой жидкостью. Я больно ущипнул себя, надеясь, что кошмарный сон рассеется, но все осталось на своих местах. И тогда я попросил официанта:

– Принесите бутылку. И что-нибудь на закуску.

Боевой огонь сверкнул в его глазах, до этого напоминающих глаза снулой рыбы.

– Что?

– На ваш выбор, – тупо ответил я.

И день рухнул в безумный пьяный хаос.

Начало безумия осталось в памяти. Я пил в маленьком ресторанчике напротив старого особняка и смутно надеялся на то, что Марина вернется.

Я пил стопку за стопкой, не отрывая глаз от двери, за которой она скрылась. Но время шло, из особняка выходили какие-то люди, а она все не показывалась. Наконец меня кто-то тронул за плечо и попросил рассчитаться. Я послушно достал бумажник и отдал его официанту. Он еще что-то говорил, но я уже с трудом воспринимал происходящее и ничего не понял. Меня взяли под руку, сунули за пазуху бумажник и выставили на улицу. Еще некоторое время я бродил под окнами старого особнячка, потом сел за руль и очень медленно поехал в неизвестном направлении, останавливаясь возле каждого питейного заведения. Там я тоже что-то пил, не помню, что и в каком количестве, потом меня просто перестали пускать в рестораны.

По-моему, я пытался с кем-то подраться, во всяком случае, мой пиджак оказался порванным, и я с удивлением смотрел на обнаженные нитки плечевого шва. Меня, очевидно, пожалели и по-настоящему бить не стали. Просто крепко взяли за рукав и выкинули на улицу. Помню, что мне очень хотелось поехать к близкому другу и порыдать ему в жилетку. В пьяном помутнении я пытался сообразить, к кому я могу придти со своими соплями, и не вспомнил ни одного человека. Помню, что я почему-то плакал в машине под заунывную мелодию песни с повторяющимися словами: вандефул, вандефул лайф. Помню, что я в раздражении стукнул кулаком по панели радиоприемника. Даже моего скудного английского словаря хватило на то, чтобы понять эти два слова, а моего почти отключенного сознания – чтобы возмутиться ими. Лайф была совсем не вандефул, и я сильно ободрал костяшки пальцев, мстя ни в чем не повинной технике за несоответствие желаемого действительности. Помню, что остатки разума вначале еще призывали меня сделать то, что я должен сделать. Например, съездить в институт и поинтересоваться успеваемостью сына. Или, например, поработать над делом Юли Барзиной, которое будет слушаться меньше чем через два месяца. Но я взбунтовался так бесповоротно, что скудные трезвые мысли испуганно юркнули в гигантскую пьяную тень, нависшую над мозгом.

Всю жизнь я делал только то, что должен был делать. Добросовестно учился. Женился на женщине, которая забеременела от меня. Работал и содержал семью. Обеспечивал комфортное будущее своему ребенку. Изворотливо защищал преступников. Честно отрабатывал гонорары нанимателей. Читал книги. Не пил спиртного, не употреблял наркотиков и не вводил в заблуждение женщин ложными обещаниями. И что? Я получил пятерку по поведению?

А моя незабвенная тетка? Та, которая отдала свою жизнь мне, а не близкому мужчине? Что получила она? Мое запоздалое понимание и уже ненужную ей теперь благодарность? Все было ради этого?

Помню, что в жесточайшем приступе ненависти ко всему на свете я купил в ларьке возле дороги банку пива и выпил ее почти одним глотком. Помню, что меня долго и мучительно рвало где-то в кустах. Помню, что в конце концов, я возненавидел себя так же сильно, как окружающих, решил лечь и умереть.

И уже совсем смутно выплывало из недр памяти лицо таксиста, спрашивающего у меня адрес. Как я оказался у него в машине и что я ему ответил – не помню. Наверное, что-то ответил, потому что он кивнул, и мы куда-то поехали. Дом, к которому он меня привез, показался смутно знакомым. Таксист вывел меня из машины и потащил к подъезду. Как мы прошли через кодовый замок, осталось для меня загадкой. Мой нежданный благодетель взгромоздил меня на третий этаж и позвонил в черную металлическую дверь. Она распахнулась, я увидел знакомое лицо, и меня охватило такое блаженное спокойствие, что все вокруг перестало казаться помойной ямой. Я шагнул в узкую прихожую, и мир, наконец, оставил меня в покое. А может, я его. Но это было уже неважно.

Меня поглотило благодетельное беспамятство.

Я никогда не падал в обморок. Но если бы меня спросили, как я провел эту ночь после безумного, почти непристойного карнавала, я бы ответил двумя словами: как в обмороке.

Это был не сон. И даже не кошмарный сон. Я просто перестал существовать на какое-то время, нырнув в длинный подводный тоннель безо всякого освещения. Тоннель начинался в узкой прихожей, где слева от меня стоял большой зеркальный шкаф-купе. Когда я вынырнул на другом конце, то обнаружил, что лежу на кровати в чужой, но смутно знакомой комнате. Тяжелые черные шторы закрывали окно почти герметично, и слава богу, иначе я бы ослеп от взрыва солнечного света. В полутьме, не раздражающей глаз, я увидел отражение кровати в высоком зеркальном шкафу, и это тоже вызвало какие-то ассоциации. Почему-то горькие и приятные одновременно. Осторожно, чтобы не взболтать то, что у других людей называется мозгами, я приподнялся на постели, и отражение в зеркале точно повторило все мои движения. Я уставился на человека напротив.