– Вы что-то знаете про вечную философию? – спросил профессор Ментон-Уайт.

Айрис мало что знала. Слышала краем уха.

– Это то, про что писал Олдос Хаксли? – уточнила она.

– Да, я об этом.

– Я не читала Хаксли, но, насколько я поняла, это в какой-то степени схоже с тем, о чём писали Грейвс и Фрейзер.

– Это довольно грубое упрощение, но раз вы не читали Хаксли и других авторов, то будем пользоваться Грейвсом и Фрейзером в качестве примеров. Они писали более поэтично, но и более конкретно. Если вы помните, Фрейзер, а вслед за ним Грейвс считают, что если мы начнём сравнивать мифы разных народов, то обнаружим, что все они имеют сходные и даже идентичные сюжеты и мотивы.

Айрис показалось, что она перенеслась на год назад и находится на лекции.

– Вечная философия идёт несколько дальше. Она предполагает, что все народы мира в основе своих религиозных верований имеют общие принципы, которые были получены ими извне.

– Извне – это как бы свыше?

– Вроде того. Согласно одной точке зрения, у каждого народа были свои пророки, жрецы, шаманы, и в своих поисках они всегда приходили к одной и той же универсальной истине. И даже сейчас духовно развитый человек может получить такого рода откровение, пробиться к этому знанию. Есть мнение, что человеку знания такого рода могут открыться в пограничные моменты его существования, когда он находится между жизнью и смертью и одной ногой уже… Ну, вы понимаете.

Айрис взяла из вазочки печенье и откусила кусочек. Она начала догадываться, о чём шла речь: Питер Этеридж неоднократно переживал тот самый опыт и застревал между жизнью и смертью, и он писал странные, тревожащие рассказы. Не просто страшилки про призраков, явившихся отомстить, а истории, которые никогда не получали окончательного объяснения – словно автор по какой-то причине умолкал за миг до раскрытия настоящей Тайны.

– Этот ваш знакомый решил, что Этеридж получил что-то вроде откровения? – спросила Айрис.

– Да, именно так он и думает. Он уверен, что Этеридж обладал неким знанием и понимал куда больше, чем осмелился написать на бумаге. Мой знакомый в детстве перенёс корь. Доктора считали, что он не выживет, и предупредили семью, что мальчику осталось около суток. Но он выжил, и когда много лет спустя прочитал рассказ… Не знаю, читали ли вы его: в самом начале человек идёт по лесу, а потом оказывается, что он уже умер и находится по ту сторону.

– «Лесное покрывало», – сказала Айрис.

– Да, оно. Так вот, когда он читал «Лесное покрывало», то вдруг понял, что Этеридж в некоторых абзацах описывает то, что испытал он сам. Он забыл, что пережил в детстве, а когда прочитал, то вспомнил то, что не вспоминал сорок с лишним лет. Этот человек искренне верит, что Этеридж что-то знал и что его рассказы – это способ донести в терминах несовершенного человеческого языка вечные истины. Что любопытно, я и до того слышал о рассказах Этериджа странные вещи: несколько человек говорили, что иногда им кажется, что Этеридж залез им в голову и вытащил их мысли и ощущения. Даже Филлис Берлинер… Она мне рассказывала про какой-то отрывок, где фигурировала еда или питьё, хотя я не уверен… Я, конечно, не могу вспомнить детали, но она сказала, что это было ощущение скорее пугающее, чем приятное. Как будто кто-то сумел разузнать, о чём ты думаешь.

Айрис испытала что-то похожее, когда читала самый первый рассказ Этериджа. Страх крадущейся по дому девушки был её страхом. Очень, очень странное чувство. Получается, не она одна подобное испытывала?

Она так сильно сжала пальцы, что печенье, о котором она совсем забыла, раскрошилось и выпало у неё из рук. Кусочки посыпались ей на брюки.

– Извините. – Айрис принялась собирать крошки в салфетку. – Такое хрупкое…

Она была даже рада этой короткой передышке.

Садясь на поезд в Оксфорд, она ожидала услышать историю о книжных раритетах, о книге, за которой охотятся букинисты, но никак не это… Не рассказ о страшно обезображенном писателе-затворнике и богаче, считающем его книги откровениями. Самое жуткое: она тоже думала, что в книгах Питера Этериджа что-то было. Что-то не поддающееся объяснению.

– А вы, профессор, тоже такое чувствовали? – спросила Айрис.

– Нет, никогда. Но я читал его книги как редактор. А это совершенно иной способ чтения. Ты внимательно следишь за структурой предложений, за ритмом, за стилем, не можешь отвлечься от формы и сосредоточиться полностью на содержании. Если что-то там и было, оно проскользнуло мимо меня. Хотя… Я думаю, это всё игра воображения. Удачно подобранные фразы, которые откликаются в другом человеке, – ничего больше.

– И тем не менее кто-то готов платить за это тысячи фунтов.

– Этот человек очень богат. И если ему захотелось получить книгу с собственноручной подписью Этериджа, цена его не смутит. Да и коллекционеры в целом странные люди, они бывают настолько одержимы, что их поступки и траты со стороны кажутся безумными.

Айрис прикусила губу. На языке крутился вопрос, но надо было задать его так, чтобы он не прозвучал как обвинение.

– Скажите, а ваш знакомый мог бы, скажем… Я не говорю, что он стал бы красть книгу… Но мог бы он кого-то послать? – Заметив, как Ментон-Уайт меняется в лице, Айрис добавила: – К примеру, он попросил какого-то букиниста раздобыть ему книгу, тот её нашёл, но когда владелец отказался продавать, просто-напросто выкрал.

– Нет! – заявил Ментон-Уайт. – Это просто невозможно, чтобы такой человек был замешан в воровстве или чём-то подобном! Исключено! Он джентльмен. Что касается букинистов… Не могу представить ни одного из тех, кого я знаю, ворующим книгу. Не могу, – он решительно покачал головой. – И вряд ли мой знакомый вообще знает о существовании того самого «Ворона» с автографом. Откуда?

– Узнала же я, хотя даже не интересовалась Этериджем. И он мог. Нет, не подумайте, что я в чём-то его обвиняю!

– А вы знаете, что за надпись была на той книге? – спросил Ментон-Уайт.

– Нет. Никто её не читал или не запомнил. Наверное, что-то заурядное вроде «С наилучшими пожеланиями».

– Не уверен. – Ментон-Уайт встал из-за стола. – Сейчас я покажу, что написано у меня в «Глазах Орфея».

Стекло в дверце громко задребезжало, когда Ментон-Уайт открыл шкаф. Он пробежался глазами по полкам и достал с одной из верхних книжку в мягком серо-коричневом переплёте.

– Вот, посмотрите. – Он подошёл к столу и протянул книгу Айрис.

Она открыла её на середине.

Бумага была сероватая и шершавая, а шрифт непривычно мелкий.

– Да, выглядит не очень, – вздохнул Ментон-Уайт. – После войны не так много времени прошло. Экономили на всём, на чём могли.

Айрис нашла первый разворот. На пустом листе между обложкой и титульной страницей было написано:

Редактору от автора.

С благодарностью за помощь в переводе с сокровенного языка моих снов на язык людей.

– Необычная формулировка, – сказала Айрис.

– Это тем более необычно, что в нашей переписке он никогда не использовал ничего подобного. Никаких метафор.

– И какой почерк! – не могла не отметить Айрис. – Вы сказали, что ему тяжело было писать, и я ожидала увидеть каракули, а тут…

Почерк Питера Этериджа можно было назвать как угодно, но не каракулями. Это был прекрасный спенсериан[15] с изящными завитками и искусными утолщениями линий. Начертание было приземистее стандартного, с излишне угловатыми изгибами, но благородная основа всё равно чувствовалась. Линии местами становились нечёткими, буквы едва заметно «гуляли» по высоте, но сейчас сложно было сказать, что тому причиной – нетвёрдость руки пишущего или гадкая неровная бумага.

– О да, просто-таки каллиграфия, – согласился Ментон-Уайт. – Спенсериан… Меня обучали уже по методу Палмера, а про тех, кто младше, и говорить нечего. Ещё пара десятилетий, и мы больше не увидим таких образчиков почерка, только в музеях. Но читать его – одно мучение, если честно, – поморщился Ментон-Уайт.

– Знаете, – несмело произнесла Айрис, – когда я читала рассказы Этериджа, у меня тоже было это ощущение… Немного пугающее…

– Что он залез к вам в голову и прочитал мысли? – спросил Ментон-Уайт.

– Вроде того. Как будто я не просто за героиней наблюдаю, а сама чувствовала бы то же самое, окажись на её месте. Сложно объяснить. – Айрис протянула книгу Ментон-Уайту.

– Так вы что, тоже готовы поверить в мистическую природу этих книг? – усмехнулся профессор.

– Нет, я, как и вы, думаю, что это хорошее знание человеческой натуры и удачный выбор слов. Но я хотела спросить вас ещё об одной вещи… Вы слышали о часослове Анны Орильякской? Я понимаю, это не ваша сфера интересов, но вдруг.

– Конечно, слышал. Максвелл Коул такой шум поднял из-за него. А часослов-то вам зачем?

– Мне стало интересно, кто его всё-таки купил и за сколько. Если я позвоню в «Сотбис», вряд ли они мне скажут. Вернее, я уверена, что не скажут. Может быть, вы знаете, как такие вещи узнаются?

– Разумеется! – уверенно заявил Ментон-Уайт. – Цену можно узнать в Бодлеанской библиотеке. Зал 132. В нём хранятся каталоги всех книжных аукционов, начиная с семнадцатого века. По ним устанавливают провенанс. Понятно, что это каталоги только известных антикваров или букинистов, но уж «Сотбис»-то там точно есть. После торгов они всегда публикуют или отдельный каталог с финальными суммами, или хотя бы странички-вкладыши для обычного каталога.

Айрис даже не ожидала, что решение окажется таким простым. И она так кстати сейчас в Оксфорде! Она посмотрела на часы: времени до отправления поезда было не так много, но, если она не успеет найти нужный каталог, то может уехать на следующем или даже послеследующем. Главное, заранее предупредить Фреда Селлерса.

Но, пока Айрис прикидывала, сколько у неё может уйти времени на библиотеку, Ментон-Уайт придумал ещё более простое решение:

– Можно же просто позвонить Коулу! Уж он-то наверняка в курсе, где теперь его драгоценный часослов.

– Я хотела ему написать, но потом подумала, что он меня не помнит и вряд ли станет отвечать незнакомцам на такие вопросы.

– Да, Коул вряд ли соизволит уделить кому бы то ни было хотя бы две минуты своего драгоценного времени. Подождите секунду, я ему позвоню… – Ментон-Уайт быстро взглянул на часы у себя на запястье. – В это время у него уже не должно быть лекций.

Ментон-Уайт уселся за письменный стол и подтянул к себе телефон. Разговор он начал с болтовни о каких-то собраниях и возмутительных, по его мнению, изменениях в правилах университета, а потом спросил про часослов. Ответ занял у Максвелла Коула удивительно много времени, наконец Ментон-Уайт поблагодарил его и распрощался.

– Он не знает, кто купил часослов. Покупка была сделана через фирму «Лейк и Винтерботтом», это крупные торговцы антиквариатом. Они часто выступают как агенты в тех случаях, когда покупатели хотят остаться анонимными. Коул говорит, что к ним обращаться за информацией бесполезно, они строго охраняют анонимность клиентов. Но сумму Коул знает: три тысячи двести фунтов.

– Не ужасает, но всё равно очень много…

– Вполне соразмерная цена за такого рода манускрипт. И всё же зачем вам понадобился часослов?

– Просто вспомнила, как из-за него тут спорили. – Айрис решила на всякий случай не говорить всю правду. – И вдруг поняла, что не знаю, чем в итоге дело кончилось.

– Часослов принадлежал графам Шелторпам, сэр Дэвид, кстати, с ними в родстве… Да вы ведь сами должны были видеть графиню, она приезжала на похороны! Она родная тётка леди Клементины.

– Да, я с ней познакомилась. Поверхностно, конечно…

Айрис невольно опустила глаза.

Леди Шелторп просила не распространяться о том, что у них пропала книга, и поэтому Айрис не сказала Ментон-Уайту, у кого гостит. Но теперь, когда разговор зашёл о Шелторпах напрямую, ей было тяжело делать вид, что она про них ничего не знает. От неё не требовалось лгать – просто промолчать, но даже от этого становилось стыдно. Профессор Ментон-Уайт всегда хорошо к ней относился, помог с работой, рассказал всё, что знал, о Питере Этеридже и даже помог узнать судьбу часослова Анны Орильякской; изворачиваться и скрывать что-то от него ужасно не хотелось.

– Я гощу как раз у них, – сказала Айрис. – У Шелторпов. Вот и вспомнила про часослов.

– Вы гостите у Шелторпов?! – Профессор часто заморгал, точно не мог поверить в услышанное. – Сейчас?

– Да, леди Шелторп попросила немного помочь с библиотекой покойного мужа. В отличие от Эбберли, библиотека Клэйхит-Корта содержалась в идеальном порядке. В очень необычном порядке, но тем не менее…

– А «Ворон вещей», который пропал? Он принадлежит им?

– Нет, одному джентльмену, живущему по соседству, – сказала Айрис и даже почти не солгала. Книга ведь на самом деле теперь принадлежала сэру Фрэнсису Лайлу. – И меня просили об этом не рассказывать.

– Но если книга найдётся… Предупредите владельца, что она очень ценная, гораздо более ценная, чем он думает.

– Обязательно расскажу при случае. Правда, вряд ли он захочет её продать.

– Кто знает, как жизнь повернётся. Вот кто бы мог подумать, что леди Клементина… Боже мой, я до сих пор не могу понять, как такое могло произойти… Что толкнуло человека на такое зверство?

Ментон-Уайт знал о случившемся в Эбберли только то, о чём было написано в газетах, то есть лишь имя преступника. Ему не были известны ни обстоятельства, ни мотивы, ни тем более предыстория – невероятное стечение обстоятельств, которое привело к трагедии.

– Ужасно. Просто ужасно, – затряс головой Ментон-Уайт. – Дэвид, бедный Дэвид… Он держится?

– Ну, он… – Айрис не знала, как ответить на этот вопрос. Даже если бы Дэвид Вентворт был в отчаянии, он бы никому этого не показал. – Не могу сказать, что у него всё хорошо, вы же понимаете, в какой он ситуации, но… держится он неплохо.

– Всё же очень повезло, что прислали этого толкового инспектора из Скотленд-Ярда. Боюсь представить, чем бы кончилось дело, если бы его доверили местной полиции. Эти дилетанты ничего бы не нашли и навесили всё на… Да на кого угодно! Они и на меня бы могли, если бы захотели! Просто потому, что я там в тот день был!

– Да, инспектор Годдард подошёл к делу тщательно, – сказала Айрис, жалея, что не может рассказать о своём участии.

Так они договорились с Годдардом: у него были бесспорные доказательства, поэтому показания Айрис и рассказ о том, как она раскопала ту старую историю, суду не требовались, а значит, не было необходимости сообщать о её участии в деле. Вмешательство постороннего человека только бы всё осложнило и запутало присяжных и судью; адвокаты могли даже поставить под сомнение подлинность улик, добытых ею, ведь она не была ни сотрудником полиции, ни настоящим частным детективом, ни даже свидетелем. Она просто случайно оказалась в доме, где много лет назад произошло преступление.

Может быть, инспектор Годдард старался держать её в стороне ещё и потому, что это могло плохо сказаться на его карьере: самые важные доказательства были найдены им не самостоятельно, а по подсказке вчерашней студентки, перебирающей книги в библиотеке Эбберли. Это не делало чести старшему инспектору Скотленд-Ярда. Но Айрис всё же казалось, что инспектор Годдард не такой человек, который стал бы присваивать себе чужие заслуги из корыстных побуждений или в попытке сохранить лицо. Он действовал в интересах следствия, но Айрис всё равно было немного обидно. Она хотела бы, чтобы о её участии в деле знали не только те, кто жил в Эбберли.

И нет, она вовсе не мечтала прославиться, давать интервью газетам или оказаться на передаче Би-би-си. Она просто не хотела быть вычеркнутой из этой истории, но само собой получилось, что её стёрли с рисунка.

Когда Айрис, спустившись по истёртой каменной лестнице, вышла на двор колледжа, то словно бы оказалась в другом дне. Низко нависавшие плотные тучи исчезли, уступив место полупрозрачным белым облакам, в разрывах между которыми выглядывало ярко-голубое небо. Влажные от дождя стены, дорожки и газоны блестели, и Айрис на пару секунд показалось, что сейчас не поздняя осень, а, наоборот, самое начало весны.

Настроение было хорошим. Сложно сказать почему: профессор Ментон-Уайт не рассказал ей ничего по-настоящему обнадёживающего, никакого объяснения она не получила, но зато нашла возможный мотив. Мистический. Книгу могли похитить для перепродажи эксцентричному знакомому Ментон-Уайта. Он явно был не в своём уме, но какая разница? Он был готов платить настоящие, а не мистические деньги за подпись человека, которого считал кем-то вроде пророка.

Как можно в середине двадцатого века в это верить? Айрис не удивляло, что в девятнадцатом веке даже умнейшие люди, вроде Артура Конан Дойля или Александра Белла, верили в медиумов и спиритические сеансы. Но сейчас? Тот человек явно должен был быть хорошо образован, и всё равно верил, что капитан Этеридж принёс нечто непостижимое с той стороны и в своих загадочных историях постарался это передать.

Привратник вызвал ей такси, и, пока Айрис ждала машину, она мысленно составляла ответ на вопрос, правда ли Этериджу могли быть ведомы тайны мироздания. Она прикидывала аргументы, на лету подбирала контраргументы и разбивала затем и их.

В каком-то смысле идея звучала соблазнительно: абсолютная, непреложная истина действительно существовала, и существовала книга, где она записана. Этеридж сам признал в посвящении, что его рассказы – это перевод с языка снов на язык людей. Наверное, эти слова только укрепили уверенность знакомого Ментон-Уайта в том, что в книгах Этериджа скрыто нечто большее. Интересно, что он написал в экземпляре Филлис Берлинер? И что было написано в книге, которая принадлежала Родерику Шелторпу?

Айрис подумала, что сама уже готова включиться в охоту за книгами Этериджа и за короткими строками, написанными его рукой. Она чувствовала примерно тот же азарт, что заставил её изучать ежедневник леди Клементины и разыскивать родителей Руперта, – с тем лишь отличием, что книги не были связаны ни с какой трагедией и не грозили вторжением ни в чью частную жизнь. Так было гораздо лучше. Безобидное, но всё равно волнующее приключение, сродни поиску шоколадных яиц на Пасху.

В вагоне поезда Айрис приготовилась читать – оставался ещё один рассказ, – но в итоге положила книгу на колени и просто смотрела в окно. Ей всегда хорошо думалось в дороге, и сейчас она решила воспользоваться возможностью и подумать. Для разнообразия – не о Дэвиде Вентворте. Разумеется, Айрис нравилось о нём думать, но последнее время эти мысли становились уж слишком навязчивыми.

Они с Дэвидом жили в одном доме, часто разговаривали, даже гуляли по парку, но границу дружеского общения так и не перешли. Дэвид, как Айрис казалось, до сих пор не мог отойти от того, что открылось два месяца назад, а полиция, адвокаты, журналисты и родственники ни на день не давали ему об этом забыть. Айрис не решалась сделать первый шаг, потому что не хотела показаться навязчивой, ошибиться с выбором момента и ещё по десятку причин, которые немедленно лезли в голову, едва она решалась подумать об этом.

Мать ошиблась – она не опасалась быть отвергнутой. Она знала, что Дэвид этого не сделает, потому что постоянно замечала мягкие и ни к чему не обязывающие знаки симпатии с его стороны, вроде предложения самому отвезти её в Клэйхит-Корт. Она боялась быть отвергнутой когда-нибудь потом.

Айрис почти не сомневалась, что это произойдёт. Она не его круга – Энид Причард была права. Впрочем, Айрис и не требовались советы Энид, она сама это прекрасно понимала. Они с Дэвидом могут нравиться друг другу, но затем для серьёзных отношений ему потребуется совсем другая девушка.

Айрис несколько раз повторила про себя это странное, почти оскорбительно звучавшее слово. Потребуется… Но ведь так оно и есть.

Она поморщилась и потянулась за сумкой. Такое направление мыслей ей совсем не нравилось, и надо было срочно переключится на что-то другое. На пропавшую книгу Питера Этериджа.

Айрис достала блокнот и карандаш и начала кратко записывать всё, что узнала от профессора, и итог поездки выходил не самым впечатляющим: вопросов было больше, чем ответов.

Книга действительно оказалась ценной, но знал ли лорд Родерик Шелторп, сколько она могла стоить, когда писал завещание? Айрис сомневалась. Финансовое положение Шелторпов нельзя было назвать благополучным; разумеется, они не бедствовали, но их расходы тоже были очень большими, и всё очень жёстко контролировалось Гвендолин Шелторп. Если бы Родерик Шелторп знал, что за книгу можно выручить больше тысячи фунтов, он бы сам её продал или оставил бы родственникам, указав, что книга может быть продана за крупную сумму. Этих денег хватило бы на хороший дом или квартиру, да, не в Лондоне, но хватило. Айрис не очень разбиралась в ценах на машины, но машин можно было купить не одну. Конечно, графу Шелторпу не нужна была квартира или ещё одна машина, но тем не менее полторы тысячи – приличная сумма, даже для графа. Особенно для такого, который женился на состоятельной женщине и полностью зависим от неё финансово.

И тем не менее он как-то сумел заполучить часослов.

Это была ещё более странная история, чем с книгой Этериджа: лорд Шелторп мечтал выкупить фамильную реликвию, несколько месяцев изводил жену, а когда выкупил – спрятал среди других книг. Видимо, чтобы жена не узнала.

Айрис решила, что расскажет про часослов, когда приедет. Вчера резкий ответ леди Шелторп выбил её из колеи, но за ночь эмоции сгладились, она уже не чувствовала той резкой, едва не до слёз обиды и больше злилась на саму себя, чем на леди Шелторп.

И почему некоторым людям так легко приходят в голову острые, умные ответы? А она в лучшем случае может придумать такой ответ через несколько минут. Вот, например, вчера ей надо было просто сказать что-то вроде: «Странно, я более чем уверена, что именно ваш фамильный часослов только что листала в библиотеке», – и произнести это с таким видом, словно ей совершенно всё равно, поверят ей или нет, она-то знает, что видела. И пусть бы леди Шелторп сидела с растерянным видом.

Утешало лишь то, что не на неё одну леди Шелторп действовала таким образом – никто из домочадцев и даже более дальних родственников тоже не решался ей возражать.

Поезд снова начал замедляться. Станции в Оксфордшире были понатыканы настолько часто, что Айрис казалось, она едет в метро: они только и делали, что останавливались и разгонялись, разгонялись и останавливались.

Когда двери открылись, выгон качнуло, и мужчина, мирно посапывавший напротив Айрис от самого Оксфорда, встрепенулся. Он испуганно озирался, видимо, пытаясь понять, не проспал ли он свою станцию. Его соседка, усталая женщина в непромокаемом плаще, покосилась на мужчину и равнодушно произнесла:

– Шиптон.

Айрис размышляла буквально одну секунду – на это просто не было времени. Она схватила сумку и бросилась к дверям.