Айрис следила за движением стрелки на своих наручных часах. Совершенно бессмысленное занятие, но она была настолько оглушена недавним открытием, что ни на что другое не была сейчас способна. В голове кипел хаос.

Ей казалось, она отсутствовала чуть не час, но когда вернулась в свою комнату, то поняла, что на самом деле прошло чуть больше десяти минут, – так быстро она пронеслась по коридорам и этажам.

А теперь она не знала, что ей делать. Она не хотела верить в то, что только что поняла, – что с самого начала в центре этой истории была леди Изабель, последний человек, которого она стала бы подозревать. Она-то думала, всё вращается вокруг книги, но нет, всё вращалось вокруг леди Изабель. Значило ли это, что она убила сэра Фрэнсиса? Нет. Пока нет. Но она явно была ко всему этому причастна.

Питер Этеридж бывал в Клэйхит-Корте. Намёки в его рассказах проскальзывали, однако не слишком очевидные, не такие, чтобы Айрис сразу решила, что это не может быть совпадением. Думается, были и другие, но Айрис недостаточно хорошо знала Клэйхит-Корт и окрестности, чтобы обнаружить их. А вот Родерик Шелторп обратил на них внимание. Он догадался, что автор книги бывал в его доме, но Родерик Шелторп прекрасно знал, что капитан Этеридж и близко к Клэйхит-Корту не подходил. Ему неоткуда было узнать про бронзовые жёлуди и тем более про давно проданный часослов Анны Орильякской. Поэтому он и отправился в Этеридж-Хаус: не просто навестить человека, с которым вместе служил, а за объяснением. И он его нашёл.

Айрис теперь тоже знала разгадку. Кто ещё мог указать на сердечко, выцарапанное на стекле в заброшенной комнате, если не один из тех, чьё имя стояло внутри него?

Генри Тиндалл.

В и Г. Вайолет и Генри.

Леди Изабель сама сказала ей, что из всех своих имён больше всего любила именно «Вайолет». Быть может, Генри Тиндалл именно так её и называл.

Когда он писал дарственную надпись на книге, он хотел, чтобы её прочитала она.

«Тех дней, что мы провели вместе, оказалось ничтожно мало в сравнении в долгой жизнью, что нам суждено было прожить».

Страшно изуродованный, лишённый голоса, но он был жив.

Что с ним произошло? Почему он занял место капитана Этериджа? Почему не сообщил ничего леди Изабель? Что его удерживало? Почему он не написал ей много лет назад? Почему не написал напрямую, когда Родерик Шелторп его разоблачил? Зачем эти странные шифры в книгах?

Странные или нет, но леди Изабель всё поняла. Она пришла в ту самую комнату в Осеннем крыле и приходила потом ещё.

Объединив все факты, что стали ей известны, Айрис восстановила примерную картину того, что здесь происходило после смерти лорда Шелторпа.

Книга была доказательством того, что Генри Тиндалл не погиб во Франции, как все думали. Может быть, такое доказательство не приняли бы в суде, но для леди Изабель этого было достаточно. Каким-то образом это стало поводом для шантажа сэра Фрэнсиса. С этим было не всё понятно, но Айрис была уверена, что объяснение есть. Зная, что умирает, лорд Шелторп милостиво оставил книгу сэру Фрэнсису, как бы освобождая его. Дэвид сказал, что в завещании было сказано, что лорд Шелторп желает своему другу свободы: он отпускал его.

Джулиус, не понимая, как именно книга помогала извлекать деньги, решил – как и сама Айрис в своё время, – что существует некий шифр; он забрал «Ворона вещей» и отправил мистеру Хаймовицу, рассчитывая, что к моменту оглашения завещания вернёт её назад.

Как только книга вновь оказалась в руках Джулиуса, он оставил её на видном месте в кабинете, предполагая, что Айрис, которая приходила туда каждое утро, книгу сразу же найдёт. Но Айрис опередили. Леди Изабель вставала очень рано и иногда столь же рано ходила поливать цветы в травяном саду. Она первая заметила книгу. По тому, как леди Изабель слушала её рассказы об Этеридже, Айрис видела, что той это не особенно интересно – потому что тогда Питер Этеридж был для неё малоизвестным писателем, не больше. В книгу она, скорее всего, заглянула просто из любопытства, чтобы посмотреть на источник стольких проблем и переживаний.

Как леди Изабель догадалась? Неужели столько лет спустя узнала почерк? Уверенный, изящный спенсериан, которому родственника управляющего обучили за компанию с графскими отпрысками. Вряд ли… В каллиграфических, выработанных многочасовыми занятиями почерках слишком мало индивидуальности. Или в самой фразе был намёк, ясный лишь ей одной? Цифры в дате?

Леди Изабель оставляет книгу на столе, возможно, не до конца веря в происходящее, но потом едет в Этеридж-Хаус, потому что от Айрис знает, где он находится и что там есть что-то вроде музея. Там она делает запись в гостевой книге, и ей отдают письмо.

Но зачем Этериджу-Тиндаллу было оставлять ей посмертные записки? Почему он не дал знать о себе раньше? И при чём тут был сэр Фрэнсис?

Как будто между Тиндаллом, Родериком Шелторпом и Фрэнсисом Лайлом существовал сговор.

Наверное, всё объяснялось в письме, и Айрис думала, что если бы прочитала его, то точно бы знала, что произошло дальше. Но она и так догадывалась.

Леди Изабель узнала то, что никогда не должна была узнать. Тёмную и гибельную тайну. И что же она сделала?

Айрис пока не могла, не хотела верить, что она убила.

Она обвела глазами комнату, а потом подошла к чемодану, где уже были уложены все её вещи. Из-под стопки одежды она вытащила блокнот, вырвала из него листок и написала короткую записку, в которой объяснила, что обозначал шифр и всё прочее.

Записку она сунула под дверь комнаты Дэвида, а затем направилась к комнате леди Изабель.

Сначала она подумала, что надо дождаться Дэвида или самой его позвать, но потом решила, что если придёт одна и честно всё расскажет, у неё будут шансы поговорить с леди Изабель и услышать объяснение; ей казалось, что между ней и леди Изабель было что-то вроде симпатии или, скорее, понимания.

И она так хотела, чтобы это был кто-то другой! Кто угодно, только не Изабель Томпсон!

Айрис даже думала, что если бы уже не сказала инспектору Мартину про письмо в Этеридж-Хаус, то сейчас промолчала бы. Она не хотела, чтобы с этой чудесной и без того уже несчастной женщиной произошло что-то плохое – по крайней мере, не с её помощью. И даже сейчас она шла к леди Изабель не для того, чтобы обличить её, а чтобы понять и дать время приготовиться.

Полиция всё равно придёт, не сегодня, так завтра.

Айрис постучалась.

Она втайне надеялась, что леди Изабель в комнате не окажется – она могла быть внизу в гостиной, могла гулять в парке, могла вообще уехать по делам, но из-за двери раздалось уверенное и предупреждающее «войдите». Предупреждающее, что леди Изабель не желает, чтобы её беспокоили по пустякам, и если кто-то отвлёк её по ничтожному поводу, он об этом пожалеет.

Айрис понятия не имела, как некоторым удаётся передать столько всего одним только тоном голоса, но леди Изабель была именно из таких людей.

Леди Изабель удивлённо приподняла брови, увидев Айрис, и по губам пробежала тревожная, как будто извиняющаяся улыбка:

– Вы уже уезжаете? Зашли попрощаться?

– Нет, по другому поводу. Я хотела кое-что спросить… Вернее, поговорить.

– Хорошо, тогда лучше присядьте.

Леди Изабель указала на кресло, похожее на то, что стояло в комнате Айрис, только не из белого, а чуть золотистого лакированного дерева. Да и всё прочее здесь не так уж сильно отличалось от гостевой спальни, разве что было развёрнуто в зеркальном отражении, дверь в туалетную комнату и камин были по левой стене от входа, а не по правой, как у Айрис, да и комната казалась куда более обжитой: небольшой комод у двери, уставленный фарфоровыми безделушками, стопка книг на столе и два маленьких цветочных горшка там же, несколько фотографий, пузырьки лекарств на прикроватном столике, серебряная зажигалка, забытая в другом кресле, одежда, переброшенная через спинку стула, – каждая вещь на свой лад боролась с холодной пустотой этого дома.

Айрис села в кресло, вытащила из-под руки подушку и обняла её, – просто чтобы потянуть время и не приступать к разговору прямо сейчас. Леди Изабель терпеливо ждала. Она села не в другое кресло, а в изножье кровати, рядом с сумкой. Айрис подумала, что леди Изабель собиралась куда-то поехать или пойти, но раз она не говорила, что беседа сейчас не ко времени, то Айрис не стала спрашивать, не помешала ли. В конце концов, у неё был важный разговор.

– Я была сегодня в Осеннем крыле, на втором этаже. Лестница Скорпионов, четвёртая дверь.

Ни единая чёрточка на лице леди Изабель не дрогнула.

– Да? И что там интересного? – спросила она.

Айрис даже подумала, что ошиблась. Что всё это – невероятное совпадение. Но нет, её этим непроницаемым безразличным лицом не проведёшь; она была уверена в своей правоте.

– Инициалы на стекле, – ответила Айрис. – Ваши и Генри Тиндалла.

– Откуда вы про него знаете? – Леди Изабель чуть подалась вперёд. – И что знаете? Деревенские сплетни, наверное? – Она пренебрежительно передёрнула плечами.

– Я знаю, что вы считали его мёртвым. Думали, что он погиб во Франции. Но он был жив и умер лишь два года назад, в Этеридж-Хаусе, где прожил почти всю жизнь.

– Что ж, вы правы. И что дальше?

– Сэр Фрэнсис знал про это, да? Ваш брат тоже. А вы узнали только сейчас.

Айрис заметила, как губы леди Изабель сжимаются в тонкую проволочную нитку, и ей стало страшно – поэтому она поспешила добавить:

– Я не стану сообщать полиции про это. Если они и узнают, то не от меня. Но так получилось, что ещё до того, как я всё поняла про вас и мистера Тиндалла, я рассказала инспектору Мартину про письмо Этериджа, которое кто-то недавно забрал. Он не бросится выяснять, кто это был, первым делом, но рано или поздно доберётся до Окли, узнает, что это были вы…

– Вы так уверены, что это была я? – Леди Изабель вскинула острый подбородок.

– Конечно. Кому бы ещё он оставил письмо? Он знал, что вы приедете, или надеялся…

Леди Изабель отвернулась так резко, словно кто-то изо всей силы её толкнул. Плечи её дрожали. Она так и сидела с неестественно повёрнутой головой, чтобы Айрис не могла видеть её лицо.

– Я не знала, – изменившимся голосом произнесла леди Изабель. – Только когда увидела книгу, я… Я даже не поверила сначала. Решила, что придумала это, что вижу то, чего на самом деле нет. Я вспомнила название деревни, про которую вы говорили, поехала туда, но даже в тот момент не верила до конца. И только когда мне отдали письмо… Знаете, что самое ужасное и отвратительное в этом всём? Генри думал, что я его предала. Отказалась от него. И всё равно оставил мне это письмо.

У Айрис в голове роились десятки вопросов, и среди их густого, низкого гула громче всех звучал один, самый важный, про сэра Фрэнсиса. Но она понимала, что задавать его пока нельзя.

– Полиция знает, – сказала Айрис. – Или скоро узнает. Я решила предупредить вас.

– Зачем? Чтобы я успела сбежать?

– Чтобы вы были готовы. Они будут задавать вопросы… Честно говоря, не знаю. Я просто хотела, чтобы у вас было время, а как уж вы им распорядитесь – ваше дело.

– Спасибо за заботу, Айрис, – леди Изабель повернулась к ней, – но я уже давно готова. С той самой ночи. Знаете, – она болезненно сглотнула, – я хотела признаться. Тогда же, сразу… Но мне не хватило смелости. Я представила, как вы все посмотрите на меня, как отшатнётесь. Я подумала, что лучше рассказать полицейским без представлений на публике, наедине. Меня тогда сразу увезут, и никто даже не увидит, ни Гвендолин, ни Элеонора, ни девочки. Мне не придётся видеть их лица. Но когда меня стали допрашивать, я опять солгала. Мне стало страшно. Я не смогла заставить себя. Решила, что всегда успею сделать признание… Сначала улажу свои дела, позвоню детям. Сразу находится столько причин не делать то, что следует, столько отговорок… А потом, когда я буду готова… Конечно, я не буду ждать ареста и суда. Это невозможно, чтобы я… Я не могу оказаться в тюрьме! – Леди Изабель решительно закачала головой. – Всё что угодно лучше этого.

– Что угодно – это что? Что вы имеете в виду? – спросила Айрис, крепче стискивая маленькую подушку.

Леди Изабель потянулась к сумке, достала из неё пёстрый платок, косметичку, ещё платок, а потом вынула чёрный пистолет.

Он, наверное, был очень старым и выглядел как-то нелепо: с толстой рукояткой и длинным тонким дулом. Казалось, это просто игрушка и он не выстрелит… Но матовый блеск металла, блики на ребристых поверхностях, ощутимая даже на вид тяжесть говорили о том, что это не игрушка.

Айрис вжалась в кресло.

– Не бойтесь, это не для вас, – сказала леди Изабель, кладя пистолет рядом на кровать. – Я написала письмо с признанием, оно лежит в ящике стола. На всякий случай я оставила второй экземпляр в Лондоне у своего адвоката в запечатанном конверте. Я сказала себе, что напишу письмо, а потом – всё…

– Вы не должны этого делать! – к Айрис наконец вернулся голос. – Это не конец жизни!

– В вашем возрасте – возможно, а в моём – конец. Даже если меня не повесят, я всё равно никогда не выйду из тюрьмы. – Леди Изабель гладила рукоять пистолета кончиками пальцев. – Какой во всём этом смысл? Проходить через допросы, суд, унижение, чтобы у всех на глазах дёргаться на виселице? – Она издала странный и жалкий звук, нечто среднее между всхлипом и кашлем. – Но я так и не смогла. Я всё сделала, что обещала, все мои отговорки кончились, но я не смогла. Я даже начала надеяться, что полиция так и не поймёт, в чём дело, и оставит нас в покое. Меня никто не подозревал. Я думала, вдруг мне это сойдёт с…

– Но ведь если не поймают вас… – не сдержалась Айрис.

– То могут осудить за убийство Селлерса, я знаю, – продолжила леди Изабель. – Я бы не позволила этому произойти, я же не окончательно потеряла совесть. По крайней мере, я на это надеюсь. Надеюсь, что если бы ему всерьёз грозила виселица или тюрьма, я бы созналась. Я и без того собиралась, клянусь вам, просто… Просто я слабая и трусливая, вот и всё! А сейчас я даже думаю, что хорошо, что вы не оставили мне выбора, новых лазеек, которые я бы изобрела, чтобы не сознаваться, что это я его убила. Я! И даже не жалею.

Айрис разрывалась между желанием сбежать отсюда под любым предлогом и желанием узнать, что же всё-таки произошло. А потом она вспомнила ещё и про пистолет и поняла, что если уйдёт – леди Изабель выстрелит, сделает то, на что так долго не решалась. И поэтому она должна остаться здесь – говорить любую ерунду, задавать вопросы, рассказывать о том, как вела расследование, лишь бы не прекращался этот разговор…

– Что он сделал? – спросила Айрис, не узнав звука своего голоса, таким он был сдавленным и ломким. – Я знаю, что он совершил что-то очень плохое или стыдное. Такое, из-за чего ваш брат несколько лет его шантажировал, а он платил, и платил, и платил…

– Представляете, он этим ещё и похвалялся! – Губы леди Изабель искривила злая усмешка. – Говорил, что это доказательство любви ко мне! Может быть, я бы и не смогла, если бы не это… И если бы не Доминик.

– Он был там? Ваш муж?

– Нет, нет, его там не было. Только я и Фрэнсис, этот жалкий человек… Этот слизняк. Вот в чём беда – мы недооцениваем подобных им. Они кажутся нам милыми и безобидными, не способными ни на какой решительный шаг или серьёзный поступок. Но они способны, ещё как способны… Они просто не станут делать это в открытую, дождутся удобного момента, и тогда… О, нет, они не нанесут удар. Они для этого слишком слабы. Впрыснут яд, – закончила леди Изабель с ожесточением.

– Что он сделал? – повторила Айрис. – За что вы…

Она не сумела договорить и замолчала, по-прежнему цепляясь за подушку и косясь на тускло поблёскивающий пистолет.

– Вы знаете, что это сделала я, но не знаете почему?

– Я не уверена, – сказала Айрис. – Просто предположила. Ваш брат шантажировал сэра Фрэнсиса, значит, он совершил что-то ужасное, что было связано с Генри Тиндаллом, а вы про это узнали. Но я не могу сложить все эти кусочки до конца.

– Я любила Генри, – сказала леди Изабель, опустив глаза. – Только его одного всю жизнь. Как будто то, что я чувствовала к нему, выжгло во мне все прочие чувства. Я так никогда и не оправилась от потери, жила как будто в полусне. Я не знаю, почему со мной так. Как будто моя настоящая жизнь закончилась, когда я узнала, что Генри погиб, а дальше всё было… было как театр, какие-то глупые телодвижения, притворство, заученные слова, но всё не по-настоящему. А он был жив. Я не встречала больше таких людей, как он. Он был… удивительный. Его все любили, может, не так, как я, но любили. Мистер Тиндалл, наш управляющий, вся прислуга, Родерик, даже мой отец, хотя такое трудно представить. Он иногда смотрел на Генри с таким выражением лица… С завистью. Да, с завистью, что это не Родерик блестяще справляется со всем, за что ни берётся. Отец обожал Джулиуса, самого старшего из моих братьев, а Родерика, кажется, вообще едва замечал и всегда был разочарован. А Родерик бегал за Генри хвостом, Фрэнсис тоже… Я не идеализирую его, не думайте. Он на самом деле был особенным. Все это чувствовали. Все его любили, кроме миссис Тиндалл, его тётки. Её злило, что муж слишком привязался к племяннику, а родными детьми вечно недоволен. Я их не видела, они были тогда уже совсем взрослыми, жили в Лондоне и всё время просили прислать денег. Когда Генри попал в армию, на него тоже обратили внимание. Он был сообразительным, толковым, много всего знал. Он мне часто писал, рассказывал, что его после учебного лагеря определили в инженерные войска, он должен был вести учёт материалов и прочего, что-то рассчитывать. Я надеялась, что он окажется вдалеке от передовой и вернётся. Но нет… – Леди Изабель начала нервно теребить край свитера. – Незадолго до битвы на Сомме, где он якобы погиб, Генри встретил Фрэнсиса, тот работал в госпитале. Он познакомил Фрэнсиса с капитаном Этериджем. Я тогда не знала этого имени, в письмах подробности писать не разрешали. Единственное, что мне было известно, что его начальник… Или как это правильно говорить? Командир? Наверное, так. Я знала, что командир оценил способности Генри, а их отношения были во многом дружескими, несмотря на разницу в звании и в возрасте. Но имя этого человека Генри никогда не упоминал. Если бы я знала… Он про всё это мне писал. Писал, что его командир познакомился с Фрэнсисом, а потом и с Родериком и очень хорошо к ним отнёсся, потому что это же друзья Генри, к тому же такие воспитанные и образованные молодые люди. Можно подумать – какое невероятное воссоединение в окопах товарищей по детским играм. Родерик тогда ещё не знал, что отец выставил Генри из дома из-за меня, никто ему про это не сообщил. А вот Фрэнсису я написала. Теперь я понимаю, что ему ничего нельзя было рассказывать! – Леди Изабель провела ладонями по лицу. – Это я всё испортила. Своими руками. Я была кошмарно наивна! Конечно, я знала, что Фрэнсис был в меня влюблён, но мне и в голову не приходило, что он способен на такое… – Она горько рассмеялась. – Он нашёл Генри в госпитале, в палате для безнадёжных. Не знаю, как он его опознал. Вряд ли по уцелевшему глазу, хотя кто знает. У Генри ещё был шрам за ухом в форме полумесяца. Лошадь не давалась, когда подковывали в первый раз… Боялись, что она проломила ему череп, но всё обошлось. Так вот, каким-то образом Фрэнсис его опознал, и у него созрел план. Может, он тогда не думал, что Генри выживет, и делал это действительно из сострадания ко мне, чтобы я не наделась, что он поправится и вернётся. Он солгал и назвал другое имя – капитана Этериджа, который тоже считался без вести пропавшим. А Генри он убедил, что так и надо всё оставить. Выдать себя за своего же командира.

– Но как? – У Айрис внутри всё закипало от возмущения и злости. – Как он сумел заставить его сделать такое?

– Генри не мог говорить, он не мог даже есть самостоятельно – кто-то должен был вкладывать протёртую пищу чуть ли не сразу в горло, иначе она выливалась обратно. Он был обездвижен. Фрэнсис рассказал, что будет, когда его отправят в Англию. У Генри не было родных, тётка точно бы не стала за ним ухаживать. Ему выплачивали бы небольшое пособие, но он не смог бы даже получать его самостоятельно. Он ничего не мог. Ему нужна была круглосуточная сиделка. Хватило бы его пособия на оплату сиделки, лекарств, жилья? У него не было дома, не было родных. Если бы ему повезло, его бы определили в заведение для таких же калек, где он за год сгнил бы заживо от пролежней. – Леди Изабель стиснула губы и громко выдохнула, не в силах дальше говорить. Её плечи ходили ходуном. – Я стала бы его сиделкой. Бросила всё и стала бы – если бы только знала! И Фрэнсис про это тоже напомнил. Сказал, что Генри обречёт меня на несчастную жизнь, если объявится. Что он разрушит моё будущее. Он спросил, неужели Генри хочет для меня такой судьбы – быть навеки привязанной к калеке? Конечно, Генри для меня этого не хотел. Он позволил Фрэнсису сделать всё так, как тот задумал, не стал опровергать его ложь. Уговорить страдающего от боли и потери крови, едва живого человека не так уж трудно… Главное – знать, на что давить. Запугать и одновременно вызвать чувство вины. Вот Генри и согласился. К капитану Этериджу армия отнеслась бы совершенно иначе, чем к рядовому Тиндаллу. А ещё у Этериджа были деньги, дом, слуги – всё, чтобы сделать жизнь калеки хотя бы сносной. Фрэнсис взял с Генри обещание никому не говорить об обмане – иначе они оба пойдут под трибунал. А когда война закончилась, Фрэнсис вернулся в Клэйхит и сделал мне предложение. Отец дал согласие. Фрэнсис должен был получить наследство, а отцу после того, как он узнал про Генри, не терпелось сбыть меня с рук. Этот мерзавец отнял у меня человека, которого я любила, и готовился к свадьбе! Наш брак с Домиником Томпсоном не был удачным, но я всё равно думаю: хорошо, что это был Доминик, хорошо, что я не вышла за Фрэнсиса. Если бы я все эти годы была его женой, а потом узнала… Я не знаю, что бы со мной было.

– А потом ваш брат что-то обнаружил в книгах Этериджа? – спросила Айрис.

– Да, описание леса у озера, какой-то диалог, почти в точности повторивший разговор Генри с Родериком. Генри в письме упоминал про часослов, который они с Родериком рассматривали в детстве, но я этого отрывка в книге не нашла.

– Это из другой. Из «Луны-близнеца».

– Жаль, что я её уже не прочитаю. Это единственное, о чём я жалею, Айрис Розмари. И ещё о том, что верила им… Своему брату и Фрэнсису. Оба меня предали. Родерик поехал в Этеридж-Хаус, узнал, что произошло, и взялся передать письмо Генри мне. Генри подумал, что теперь, когда мы оба немолоды, а он умирает, вреда от правды уже не будет. И знаете, что сделал мой замечательный брат? Он то ли уничтожил письмо, то ли спрятал, а Генри сказал, что я прочитала и сказала, что сейчас это всё бессмысленно и не желаю ему отвечать. Кстати, не уверена, что это была идея Родерика. Его ум не был практическим. Скорее начитанность, чем настоящий ум. Мне кажется, ему просто не пришло бы в голову, что из этой ситуации можно получить выгоду для себя. Скорее всего, он просто решил сначала пойти к Фрэнсису. В конце концов, тот жил рядом, они постоянно общались. Думаю, Фрэнсис уговорил его не рассказывать мне про Генри и пообещал, что не останется в долгу. Не знаю, так ли это было или я просто хочу оправдать своего брата, а Фрэнсиса выставить большим негодяем, чем он был. Ведь чем хуже он, тем больше у меня оснований желать ему смерти… А что было дальше, вам, полагаю, уже известно.

Айрис было известно далеко не всё, поэтому она спросила:

– Я знаю не всё, но про шантаж догадалась. Я нашла в библиотеке чековую книжку, счета за рестораны, за украшения и поняла, что лорд Шелторп получал откуда-то деньги, кроме обычных доходов.

– Рестораны и украшения? – насмешливо переспросила леди Изабель. – Ещё скачки, я полагаю? Вот этих подробностей я не знала. Я и про шантаж-то узнала только на лестнице. В ту самую ночь, – леди Изабель на несколько секунд прикрыла глаза. – Письмо я прочитала в среду, как раз перед приездом гостей. И я всеми силами старалась избегать Фрэнсиса, потому что думала, что не выдержу и вцеплюсь ногтями ему в лицо, устрою скандал… Никогда такого не делала за всю свою жизнь, но у меня внутри что-то клокотало. Такая ярость! Как у дикого зверя. Фрэнсис словно что-то почуял и, наоборот, старался со мной поговорить, остаться наедине. А я хотела дождаться, когда закончится вся эта мука с завещанием, гости разъедутся, и вот тогда я… Не знаю, чего я хотела! Не убить, конечно! Я хотела сделать с ним что-то такое, чтобы ему было так же больно, как мне! Потом ещё и муж рассказал мне кое-что. Я не могла говорить с Фрэнсисом, физически не могла, а он, как нарочно, преследовал меня. Может быть, боялся, что я уеду с Домиником. Не знаю. Фрэнсис так гордился своей любовью ко мне! Подозреваю, он любил эту идею, легенду о негаснущей любви, куда больше, чем когда бы то ни было любил меня. Меня он никогда не любил. Сейчас я это вижу. Я была для него ценным призом, не более того. Он… – леди Изабель покачала головой. – Ох, я не об этом хотела вам рассказать, а про шантаж. Про шантаж я сначала не знала. Я прочитала письмо и никак не могла понять, почему Родерик скрыл всё от меня. Решила, что он щадил меня, берёг, не хотел делать больно. Вот что я подумала. Никак не про деньги. А про шантаж сказал Фрэнсис… Он пришёл ко мне ночью, когда все спали. Хотел поговорить. Неделю назад я пустила бы его в свою комнату, но тогда уже не могла. Меня захлёстывало отвращением и ненавистью, когда я думала, что он будет касаться моих вещей, сядет на моё кресло… Я согласилась поговорить, но снаружи. Мы поднялись на третий этаж, там было меньше занятых комнат. К тому же у Гвендолин сон очень чуткий, она могла проснуться. Не знаю, что я рассчитывала от него услышать, зачем я с ним пошла! Я даже не собиралась говорить ему, что всё знаю про Генри. Но я, конечно же, не сдержалась. После письма, которое я постоянно перечитывала, после того, что сказал Доминик… У меня и без того нервы никуда не годились, а в ту ночь… У меня по рукам и ногам точно бежало электричество, так меня колотило. И я сказала ему. Сказала, что всё знаю, знаю про этот подлый, низкий обман, а Фрэнсис начал говорить, что сделал это ради любви ко мне, чтобы меня защитить, потому что желал мне счастья. А потом он сам сказал про шантаж, потому что считал его доказательством своей любви. Он почти гордился этим! Вы можете представить это, Айрис? Гордился! Сказал, что Родерик шантажировал его, а он платил, и платил, и платил… «Знаешь, сколько денег я отдал ему ради тебя?!» – вот что он мне сказал. «Понимаешь, как я тебя люблю?» Он похвалялся тем, что обманывал меня, и тем, сколько денег потратил… Они оба, и Фрэнсис, и мой брат, только и говорили о том, как любят меня, а на деле обоим было на меня плевать. И если до того я ещё сомневалась в словах Доминика, думала, что он просто врёт и пытается рассорить меня с Фрэнсисом, то теперь я уже не сомневалась. Он был способен на любую низость ради своей «любви», – леди Изабель с презрением выплюнула последнее слово.

– А что вам сказал Доминик, то есть мистер Томпсон? – спросила Айрис. Леди Изабель уже несколько раз упоминала про это, и Айрис начинало казаться, что это ещё одно важное ответвление истории, про которое она совсем ничего не знала.

Леди Изабель сидела неподвижно и молчала, словно не слышала вопроса. В её глазах, недавно болезненно-ярких, снова ничего не отражалось. У неё истощились все силы, и она замерла, как механическая игрушка, у которой закончился завод.

В их первую встречу леди Изабель напомнила Айрис фарфоровую статуэтку, изящную и безупречную – и очень хрупкую.

Фарфоровая статуэтка трескалась у неё на глазах.

– Не стоит верить всему, что говорит мой муж, – медленно проговорила леди Изабель.

– И всё же?

– Это не то, о чём рассказывают посторонним, но сейчас мне уже всё равно. Мой муж… – Она снова прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. – Мой муж – непростой человек, и у нас с ним непростые отношения. Но когда он был моим женихом, то искренне пытался завоевать меня. А я думала только о Генри и своей потере. Может быть, вы ещё слишком молоды, чтобы это заметить, но в таком возрасте, от двенадцати до двадцати, люди очень любят думать о смерти, о том, что всё вокруг не имеет смысла и жизнь не имеет смысла… Я была погружена в собственные страдания и игнорировала попытки Доминика сблизиться. Я была к нему жестока. Я не могла ничего с собой поделать, но если посмотреть на ситуацию глазами Доминика, конечно, это всё было ужасно несправедливо. Он не был виноват в том, что Генри погиб. Конечно, долго это продолжаться не могло. Мой жених стал со мной холоден, иногда я замечала, что он смотрит на меня с презрением, почти что с ненавистью. Я наивно надеялась, что он сможет сделать то, что не смогла я, – заставит наших родителей отказаться от свадьбы, – раз уж меня никто не слушал. У него тоже ничего не вышло, мы поженились, и это был кошмарный брак. Мы долгие годы мучили друг друга, и Доминик… Нет смысла рассказывать всё. Но когда Доминик приехал сюда, он кое-что рассказал про Фрэнсиса. Сказал, что я считаю его своим верным рыцарем, а на самом деле он человек без чести и принципов. Оказывается, много лет назад он пытался расстроить мою с Домиником свадьбу. Он пришёл к Доминику, тогда ещё моему жениху, и рассказал про Генри, даже показал мои письма. Сейчас мало кому до этого есть дело, но тогда узнать, что жена досталась тебе не невинной, было унижением и позором для мужчины. По крайней мере, в нашем кругу. Фрэнсис надеялся, что Доминик откажется от брака, когда узнает о моих отношениях с «лакеем». – Леди Изабель прижала пальцы ко лбу, как будто её мучила головная боль. – Но Доминик не мог отказаться. Его никто не спрашивал, хочет он этого брака или нет. Хочет он меня или нет. Он, кстати, хотел. Хотел и одновременно презирал. Он ничего мне не сказал, но я для него навсегда стала дрянью, ничтожеством. У нас с Домиником был шанс, может, не на счастливые годы, но хотя бы на мирные… Но Фрэнсис превратил мою жизнь с мужем в ад. Конечно, и я, и Доминик с возрастом стали спокойнее и терпимее, но к тому времени мы нанесли друг другу столько обид, что ничего исправить уже было невозможно.

Айрис, поражённая этой горькой исповедью, молчала.

Фрэнсис Лайл, такой доброжелательный и романтичный, казался ей жертвой – жертвой шантажа, жертвой неведомого убийцы, жертвой собственных чувств, в конце концов. Но на деле он был скорее палачом, чем жертвой. Палачом той единственной женщины, которую любил и которую мечтал завоевать. Он позаботился о том, чтобы она не обрела счастья – если не с ним, то ни с кем.

Леди Изабель снова заговорила:

– Он ничего не отрицал, повторял, что любит меня, что всё это сотворил только потому, что хотел быть со мной. Он казался мне не тем Фрэнсисом, которого я знала с детства. Кем-то другим. Даже не человеком уже. У меня мелькнула безумная мысль, что это монстр, преследовавший меня всю жизнь. Он, как чёрная птица, нависал надо мной долгие годы, кружил рядом и наносил удар каждый раз, когда моя жизнь могла повернуть в лучшую сторону. Злой дух… Я даже не ненавидела его в тот миг, это было что-то другое. Я чувствовала, что обязана уничтожить его, как уничтожают бешеных зверей или грызунов, которые иначе заразят холерой весь город. – Она задумчиво наклонила голову и посмотрела на Айрис: – Вы обращали внимание на то, какие здесь низкие перила?

Айрис кивнула.

– Я вдруг подумала, что могу сбросить его и всё закончится. Всё станет правильным. Он не заслуживал того, чтобы жить дальше. Я хотела его смерти, так что не буду притворяться, что это вышло случайно. Он почти не сопротивлялся. Он даже не понял, что я хочу сделать. Если бы я не скинула тогда, я бы убила его потом. Взяла бы пистолет и пришла бы к Фрэнсису домой. Я бы всё равно это сделала, – твёрдо произнесла леди Изабель. – Он уничтожал всё, что у меня могло быть хорошего, и ждал, что я рано или поздно приползу к нему. Он получил то, что заслужил.

У Айрис не было сил её осуждать. Она понимала, что нельзя скидывать людей с лестницы – даже если они предали тебя и превратили твою жизнь в кошмар. Но точно так же она понимала, почему леди Изабель сделала это. Она была несчастна и провела в тоске и сожалениях больше лет, чем Айрис прожила на свете, и хотя несправедливо было бы винить сэра Фрэнсиса во всех её несчастьях, для леди Изабель он стал воплощением всех неудач, всего горя в её жизни.

Тонкая фарфоровая оболочка была наполнена болью и яростью.

Айрис не знала, что ей сейчас делать: просто встать и уйти? Она ведь ничего больше и не хотела – только предупредить леди Изабель и, может быть, получить ответы на свои вопросы.

Но она не может уйти – не когда возле леди Изабель лежит пистолет.

Она облизнула губы, обдумывая, что же сказать, но сказать ничего не успела. Где-то далеко внизу, у входной двери, прозвенел звонок.

Рука леди Изабель легла на рукоять пистолета.