– Это может быть кто угодно, – быстро произнесла Айрис, вскакивая с кресла. – Заказ из бакалейной лавки или мистер Гринстрит, к примеру. Пожалуйста, не делайте глупостей!

– Что ещё за мистер Гринстрит? – спросила леди Изабель, чуть нахмурившись.

– Поверенный сэра Фрэнсиса. Дэвид вам рассказывал про него вчера.

– Ах, этот… – вяло качнула головой леди Изабель.

Её теперь ничто не заботило – на лице не отразилось ни тревоги, ни интереса, ни хотя бы любопытства. Она как будто уже отрешилась от этого мира.

– Я так и живу, – произнесла леди Изабель и поднялась на ноги. – Все эти пять дней я вздрагиваю от каждого звонка в дверь, от каждого телефонного звонка, от незнакомых голосов внизу. Думаю – ну всё, они поняли и пришли за мной. Хорошо, что это всё закончится. Вам нужно уйти, Айрис…

– Нет! – Слова сорвались с губ прежде, чем Айрис успела подумать. – Я вас не оставлю тут!

– Вам придётся уйти, – с нажимом произнесла леди Изабель. – Нет, погодите! Я должна попросить у вас прощения. Я взяла книгу из вашей комнаты, «Ворона вещей». Мне негде было её купить, и я… Я должна была прочитать то, что он написал. А попросить, сами понимаете, я не могла… – Леди Изабель подошла к столу. – Она лежала где-то тут…

Внизу тяжело хлопнула дверь, пустив гулкую волну дрожи по всему дому.

Леди Изабель резко повернулась. Айрис тоже.

– Это не обязательно полиция, – сказала она почему-то шепотом.

– Сейчас посмотрим.

Леди Изабель пошла к двери.

– Вы пойдёте вот так? – Айрис указала на пистолет.

Она чувствовала, что должна что-то предпринять, как-то переломить эту жуткую и абсурдную ситуацию, но не знала, что делать. Не вырывать же пистолет из рук! Вдруг он выстрелит?

Попробовать уговорить? Или хотя бы потянуть время, пока кто-то ещё не придёт на помощь?

Леди Изабель посмотрела на пистолет в своей руке, на Айрис, дёрнула плечом, мол, какая уже разница, и толкнула дверь.

Она, двигаясь вдоль стены, чтобы её не было видно с первого этажа, пошла вдоль галереи. Айрис растерянно и беспомощно последовала за ней.

Она хорошо слышала звонкий голос миссис Хардвик и невнятный, глухой мужской голос. Скорее по раздражённо-повелительным интонациям, чем по самому звучанию, Айрис узнала инспектора Мартина.

Леди Изабель сжала оружие так, что руки мелко затряслись от напряжения, а костяшки пальцев побелели.

Она развернулась, чтобы идти обратно к комнате.

– Не надо! – умоляюще прошептала Айрис и преградила леди Изабель путь назад. – Вы даже не знаете, зачем он пришёл! И вы же можете всё отрицать! Пожалуйста, уберите пистолет!

Внизу скрипнула, а затем хлопнула дверь, послышались ещё голоса. Там был Дэвид и ещё кто-то…

– Дайте мне пройти, – сказала леди Изабель. – Это всё больше не имеет смысла…

– Нет, – сказала Айрис. – Я не уйду, пока вы не отдадите мне оружие.

– Не вынуждайте меня…

Несмотря на явную угрозу в голосе, Айрис и не подумала отойти. Она знала, что леди Изабель ничего ей не сделает.

– Леди Изабель! Мисс Бирн!

Инспектор Мартин стоял внизу и, задрав голову, смотрел на них. Рядом с ним с таким же озадаченным лицом стоял детектив-сержант Хокинс, а чуть ближе к началу ступеней – Дэвид и Джулиус.

– Леди Изабель, вы бы не могли спуститься, у ме…

Дэвид единственный из них понял, что на втором этаже что-то происходит – возможно, по перепуганному и напряжённому лицу Айрис.

Он бросился по лестнице наверх, перескакивая через две ступени. Оба полицейских понеслись вслед за ним.

Леди Изабель резко оттолкнула отвлёкшуюся Айрис и отступила.

Айрис думала, что она сейчас запрётся в своей комнате, но леди Изабель всё пятилась и пятилась, пока не остановилась в дальнем конце галереи, возле двери в главную спальню.

Её грудь высоко поднималась, словно она пробежала по меньшей мере милю, но лицо заливала всё та же пугающая бледность. Взгляд метался из стороны в сторону. Пистолет она всё ещё держала дулом вниз.

– Вентворт, остановитесь! Куда вы? – ругался внизу Мартин, прыгая по ступеням. – Хокинс, живее!

– У неё пистолет, сэр! – предостерегающе выкрикнул Хокинс.

– Уходите все оттуда! Вон! – завопил Мартин. – Вентворт, вы с ума сошли! Мисс Бирн! Уходите!

Но Дэвид уже был на галерее.

Он обхватил Айрис за плечи и повёл – хотя скорее потащил – подальше от леди Изабель.

– Что тут происходит? – выпалил сержант Хокинс, который поднялся на несколько секунд позднее Дэвида.

– Остановите её! – закричала Айрис. – Она застрелится! Она сказала… Господи, да не стойте вы! Сделайте что-нибудь!

Ни Хокинс, ни подоспевший Мартин не знали, что с этим делать, – точно так же, как и Айрис.

– Леди Изабель, прошу вас, положите оружие. – Мартин, выставив руки перед собой, осторожно двинулся к ней. – Объясните, что случилось. Я уверен, всему есть объяснение…

Леди Изабель медленно отступала, но пистолет не убирала. Она, наоборот, подняла его выше – не угрожающе направила на Мартина, а просто держала теперь на уровне живота дулом вверх. Неловко, напуганно, как будто не зная, что со всем этим делать.

– Это я, инспектор, – неожиданно твёрдым, спокойным голосом произнесла она. – Я убила его, скинула с лестницы. Это официальное признание.

Мартин повёл себя так, словно это его вообще не интересовало:

– Хорошо, я понял, но это потом. Сейчас – опустите пистолет. Прошу вас! Вам не надо бояться, мы не…

– Потом не будет. Я говорю вам это сейчас! Я оставила письменное признание, этого достаточно.

С лица леди Изабель точно смыло всю красоту. Тонкие, правильные черты стали почти неузнаваемыми, исказились от чудовищного напряжения и страха.

Она подняла пистолет и приставила к шее. Громко всхлипнув, повела дулом выше, пока оно не упёрлось в подбородок.

Айрис вскрикнула, прижала ладони ко рту, не в силах поверить, что всё это сейчас совершается на её глазах. И тут Дэвид рывком развернул её и крепко прижал к себе.

– Не смотри, – произнёс он.

Он держал её затылок рукой, не давая повернуться назад.

Айрис слышала, как все разом кричали, а она зачем-то вырывалась из рук Дэвида.

Потом раздался громкий, тяжёлый стук, а Мартин с Хокинсом побежали к леди Изабель. Это Айрис могла понять по доносившимся звукам.

Дэвид наконец отпустил её.

Сержант Хокинс, ухватив леди Изабель за руку повыше локтя, уже вёл её вдоль галереи. Инспектор Мартин с клетчатым носовым платком в руке склонился над лежащим на полу пистолетом и примеривался, как бы половчее его ухватить.

Айрис на ощупь нашла ладонь Дэвида и вцепилась в неё.

– Она не выстрелила, да? – спросила она, понимая, что вопрос был глупым. Но ей нужно было проговорить это, чтобы поверить до конца.

– Не смогла, – тихо ответил Дэвид.

На первом этаже послышался голос леди Шелторп, требовательно что-то вопрошавшей. Айрис посмотрела вниз: хозяйка дома поднималась по лестнице в сопровождении дочери и миссис Хардвик.

– Леди Изабель, возьмите документы и что-то из тёплой одежды, – сказал Мартин. – Я увожу вас для допроса.

В сопровождении обоих полицейских леди Изабель зашла в свою комнату и быстро вышла – уже с сумкой в руках. Сержант Хокинс с почтительностью слуги нёс её пальто.

Леди Изабель бросила быстрый взгляд на поднимающуюся по лестнице леди Шелторп и тут же уставилась в пол. Вид у неё не был виноватым или пристыжённым – на лице снова появилась та холодная, безучастная маска, – но вот спина и плечи точно надломились от того, что за плечо её по-прежнему держал полицейский.

Когда леди Изабель проходила мимо Айрис, она остановилась:

– Мне ни на что в жизни не хватало смелости, никогда. И сейчас… тоже… – голос её прервался. – Не смогла.

Айрис протянула к ней руку и хотела ответить, но инспектор Мартин уже увёл леди Изабель к лестнице.

Из Клэйхит-Корта Айрис и Дэвид смогли уехать только в четвёртом часу. Детектив-сержант Хокинс в сопровождении констебля увёз леди Изабель в Херефорд, а инспектор Мартин снова организовал в жёлтой гостиной дачу показаний. Айрис пригласили первой, потому что она стала непосредственной участницей последних событий.

Леди Шелторп, разумеется, настойчиво предлагала ей и Дэвиду остаться ещё на одну ночь, но они вежливо отказались. Дэвид уже давно хотел уехать из нелюбимого им «стеклянного дома», а Айрис находиться в нём стало невыносимо.

Когда они только приехали сюда, дом казался ей печально-грандиозным, подавляющим, даже пугающим. Тем не менее она быстро свыклась с его холодом и сквозняками, скрипом полов и гудящими трубами, бесконечными лестницами и неестественно огромными окнами, так свыклась, что почти перестала замечать их странность и неуютность. Так, наверное, человек привыкает к любому обиталищу, хоть к низкой и тесной каюте, хоть к тюремной камере. А сегодня чары словно развеялись, и Айрис видела Клэйхит-Корт совсем иным: умирающим и гниющим, осыпающимся и готовым рухнуть. Этот дом был точно неизлечимо больной, посыпающий себя пудрой и прикрывающий иссыхающую голову париком, чтобы скрыть предвестников приближающейся смерти.

Агонизирующее чудовище.

Клэйхит-Корт строился не для того, чтобы в нём жили, – лишь наезжали время от времени и принимали титулованных гостей, проводили их по анфиладам и галереям, уставленным драгоценной мебелью и произведениями искусства, и похвалялись остроумной задумкой с двенадцатью лестницами, семью башенками и знаками зодиака. Огромный календарь, театральная декорация, музей – что угодно, но не дом.

Когда они сели в машину, Айрис посмотрела на часы:

– Думаешь успеть в Лондон до конца рабочего дня?

Дэвид покачал головой:

– Нет, не представляю, как работать после этого. – Он кивнул в сторону серой громады Клэйхит-Корта. – А ты?

– Планирую ли я сегодня работать? Нет. Да и в Эбберли приеду, наверное, поздно вечером.

– Я не про работу, про другое… Куда мне тебя отвезти? – Дэвид развернулся к ней. – Может, нам просто уехать домой?

– То есть в Эбберли? – Айрис не была уверена, что Дэвид имеет в виду, потому что он жил на два дома.

– Да. Аллен привезёт из офиса всё что нужно, с утра пораньше. А у нас была бы возможность провести время вместе и… – Дэвид покрутил в воздухе пальцами, подбирая подходящее слово, – и в нормальной обстановке, а не… – он опять кивнул на Клэйхит-Корт.

– Можно, – согласилась Айрис.

Дэвид повернул ключ в зажигании. По сильному телу машины пробежала лёгкая дрожь, и горшочек с невысоким растением, который стоял у Айрис на коленях, качнулся. Она успела его поймать и крепко обхватила ладонями.

– А это что? – спросил Дэвид.

– Это Айрис.

– Это точно не ирис. У ирисов крупные листья, а это какой-то маленький куст.

– Розмарин. Я взяла его в саду леди Изабель, всё равно он никому теперь не нужен. Я его забрала и назвала «Айрис» в свою честь. Так что теперь у нас одинаковые имена. Ну почти.

– То есть это розмарин Айрис? – немного недоумевающе улыбнулся Дэвид. Он на секунду отвлёкся от дороги и повернулся к маленькому растению в горшке: – Приятно познакомиться.

Ещё до того, как они доехали до ворот Клэйхит-Корта, Дэвид сказал:

– В Эбберли много ирисов, увидишь весной. Можно выбрать один и назвать «Розмари».

– Нет, это слишком предсказуемо. – Айрис осторожно погладила веточки своего розмарина, а когда поднесла пальцы к лицу, почувствовала слабый лекарственный запах.

– А должно быть непредсказуемо?

– Да, для разнообразия. У меня и так очень скучная и предсказуемая жизнь.

Дэвид пожал плечами:

– У меня тоже.

– Но ты же можешь в любой момент уехать, даже улететь. Италия, Америка, Япония… Ты можешь быть где угодно, заниматься чем хочешь. Ты не должен ходить каждый день на работу и зарабатывать себе на жизнь.

– Должен. По другой причине, но должен. У меня есть обязательства.

Я всю жизнь делала то, что мне говорили. То, что должна. То, что уместно и прилично. И посмотрите, где я оказалась.

– Леди Изабель сказала, что если всю жизнь делать только то, что должен, то в итоге будет не о чем вспомнить.

– И что бы ты сделала, если бы не надо было возвращаться в Эбберли? – спросил Дэвид.

В окно машины вдруг резко брызнул дождь и мелко застучал по стёклам и крыше.

– Не знаю. Обычно у меня куча идей. Есть много мест, которые я хотела бы увидеть, но не сегодня. Не после того, как… Наверное, – Айрис крепче стиснула ладони вокруг холодного цветочного горшка, – я бы хотела поехать туда, где никого нет и где никто нас не знает.

– Хорошо.

Айрис немного помолчала, ожидая объяснений, а когда не дождалась, спросила:

– И куда мы едем?

– Не знаю, просто будем ехать, пока не увидим подходящее место, чтобы остановиться.

Они ехали, пока не захотелось есть. Каким-то непонятным образом, хотя они и планировали двигаться на юг или юго-восток, их занесло на границу с Уэльсом. Дэвида надпись на дорожном указателе ничуть не смутила. Почему бы не Уэльс? Эти места подходили ничуть не хуже других – тут их тоже никто не знал.

В городке с длинным валлийским названием, которое Айрис даже не успела полностью прочитать, так быстро указатель выступил из густых, наполненных моросью и туманом сумерек и пропал, они заметили приятный на вид ресторан. Пёстрые занавеси на окнах были опущены не полностью, и можно было рассмотреть небольшой зал с круглыми столиками под винно-бордовыми скатертями и белоснежными конусами салфеток. Две трети столиков стояли свободными, так что можно было рассчитывать на то, что ужин принесут быстро.

Немолодой степенный официант, приняв заказ, спросил, не желают ли они к рыбе вина, и Дэвид ответил, что только если дама, он за рулём; Айрис покачала головой, а потом секундного обмена взглядами хватило, чтобы Дэвид сказал:

– Подождите секунду! Мы подумали, что бокал вина был бы кстати. Поблизости есть гостиница, которую вы могли бы рекомендовать?

– Буквально через дорогу отель «Чёрный лев», лучший в городе. Если бы сейчас было светло, вы бы видели его в окне.

– Надеюсь, там будут номера.

– Не сомневаюсь, сэр. Сейчас не сезон.

За ужином они разговаривали о том же, о чём и в машине: о леди Изабель, о том, может ли она теперь отказаться от сделанного признания, о вине сэра Фрэнсиса, о случайностях, о…

– Если бы Джулиус не отправил книгу Хаймовицу, Изабель могла никогда и не узнать про Этериджа, – сказал Дэвид. – Жила бы дальше, была бы вполне… Нет, не «счастлива», не то слово. Скажем так: она была бы счастливее, чем сейчас.

– Или она могла не заметить книгу в кабинете, когда Джулиус её вернул… – подхватила Айрис. – Или заметить, но не открыть на том развороте. Столько вариантов, где всё могло пойти другим путём.

– А если бы ты не приехала в Клэйхит-Корт, всё могло пойти другим путём для Селлерса, то есть Ника Этериджа. Мне кажется, его запросто могли бы признать виновным.

– Неприятно думать, что будущее зависит не от тебя, а от каких-то глупых мелочей.

Дэвид кивнул:

– Я стараюсь о таком не думать.

– Мне кажется, Генри Тиндалл должен был много об этом размышлять. Знаешь, в таком духе: что бы с ним стало, откажись он от предложения Фрэнсиса Лайла? Может, он был бы с леди Изабель и они смогли бы как-то устроить свою жизнь, а может быть, он бы медленно угас на больничной койке. Он часто про это писал – про то, как человек делает выбор или же с ним происходит что-то, казалось бы, маленькое, незначительное, и после этого вся его жизнь сворачивает в другую сторону. И приводит к ужасному концу.

– А чем закончился «Ворон вещей»? – спросил Дэвид. – Ты начала мне рассказывать, когда мы гуляли в парке, но потом мы на что-то отвлеклись.

– Да, на Доминика Томпсона.

– Так этот человек понял, что обозначал кеннинг?

– Да. Погибель. Смерть. Однозначного ответа нет, но это было что-то вроде чистого разрушения, которое люди хотели обратить себе на пользу – для борьбы с врагами. Но Фримантл не смог сдержать эти силы, оказался слишком слаб, и в конце ворон вырвался на свободу.

– И в чём мораль?

– Не у каждой истории есть мораль. Сейчас же не восемнадцатый век.

– Но ведь зачем-то Тиндалл написал этот рассказ. И у тебя наверняка есть своё мнение.

– Возможно, это история о том, что никто не свободен от зла, от дурных мыслей и намерений, но кто-то может их сдержать, а кто-то нет. А кто-то, наверное, даже и не пытается ничего сдерживать. Но точно я не знаю. Этеридж, вернее Тиндалл, уклончив. Не даёт оценок, не подсказывает, держится в стороне.

– Как думаешь, почему он не написал ей напрямую?

Айрис провела кончиками пальцев по тонкой, прозрачной ножке бокала. Дэвид внимательно следил за движением её руки.

Его веки были чуть опущены, и взгляд, обычно такой резкий, цепкий, сейчас казался мягким – может быть, из-за густой бархатистой тени от ресниц.

Айрис было очень трудно сосредоточиться на чём бы то ни было под этим взглядом. Хорошо, что она сама думала над этим вопросом, пока они ехали куда глаза глядят, лишь бы подальше от Клэйхит-Корта.

– Сначала из-за обещания, которое дал сэру Фрэнсису, а потом стало слишком поздно.

– А в конце концов всё равно написал ей, уже перед самой смертью, – задумчиво сказал Дэвид.

– В этом есть что-то книжное, да? – печально улыбнулась Айрис. – В романах герои часто делают признания на смертном одре. Говорят, что тайна мучила их всю жизнь, а теперь они желают её раскрыть.

– Или знают, что им уже не придётся столкнуться с последствиями своих слов. – Дэвид поднял глаза на Айрис: – Наверное, мне стоит почитать книги Этериджа.

– А мне перечитать – теперь уже другими глазами. У меня, кстати, с собой та книга, которую ты мне подарил, могу одолжить.

– Та, которая пропала у тебя из комнаты?

– Я её вернула. Леди Изабель хотела мне её отдать, но не успела.

Айрис быстрым неловким движением поднесла бокал с вином ко рту и сделала глоток. Думать о леди Изабель было невыносимо. Где она сейчас? Что с ней?

– Она не одна, – сказала Дэвид, угадав её мысли. – О ней позаботятся. У неё будут лучшие адвокаты, каких только можно найти.

– Но она же всё равно… – Айрис не смогла договорить и подняла глаза к потоку, потому что не хотела сейчас заплакать. А слёзы подступали…

Господи, ей не стоило пить! Она думала, что алкоголь поможет избавиться от напряжения, которое сковывало её со вчерашнего дня… Да что со вчерашнего дня – с прошлой недели. Но в итоге она, кажется, просто расклеится и начнёт лить слёзы прямо за ужином.

Дэвид протянул руку через стол и коснулся пальцев Айрис своими. Она только в этот момент поняла, что стискивает ножку бокала с такой силой, словно хочет переломить. Айрис разжала пальцы, и Дэвид тут же сплёл их со своими.

– Да, это не будет легко, – произнёс Дэвид, – но леди Изабель не бросят на произвол судьбы. У неё есть семья.

Его ладонь была горячей, в отличие от ладони Айрис – ледяной.

Лучший в городе отель оказался небольшим трёхэтажным домом на углу двух улиц. Женщина в толстенных очках, дежурившая за стойкой, улыбнулась, когда заметила в руках Айрис горшок с розмарином, но даже бровью не повела, когда записывала в книгу откровенно фальшивые имена гостей: Джон и Мэри Нил. То, что Дэвид попросил два номера, которые соединялись бы дверью, её тоже не удивило.

Дэвид оставил ключи от машины портье, а сам вместе с Айрис пошёл к застеленной пухлым зелёным ковром лестнице.

– Часто приходится называться чужим именем? – спросила Айрис, как только они вошли в номер.

– Почему ты думаешь, что часто? – Дэвид забрал у Айрис пальто и бросил на кресло.

– Мне показалось, для тебя это дело привычное.

– Иногда приходилось. А что в этом такого?

– Как будто мы собираемся сделать что-то плохое… Под выдуманным именем останавливаются или преступники, или мужья, изменяющие жёнам, или жёны, изменяющие мужьям.

– Ни одно, ни другое, ни третье, – ответил Дэвид, обхватывая Айрис за талию. – Моя фамилия мало кому о чём-то говорит, но это в обычной ситуации. Недавно про Вентвортов писали во всех газетах, а в январе будет суд. Я не люблю внимание.

– Я заметила.

– Разве что внимание людей, которые мне очень-очень нравятся.

Дэвид произнёс эти слова тихо, почти шёпотом, и его низкий, тёплый голос звучал как заклинание, от которого Айрис становилось мучительно хорошо. Она даже не сразу поняла смысл этих слов, а когда поняла…

Она чуть привстала на носках и потянулась к губам Дэвида.

Они целовались, пока с улицы не раздался высокий серебристый звон. Они уже один раз слышали, как бьют часы на рыночной площади, пока ужинали, но в номере звук показался очень громким.

Айрис хотела посчитать удары, но в самом же начале сбилась.

– Уже семь? – спросила она.

– Да, – ответил Дэвид, взглянув на наручные часы. – И мне надо… Глупо, что приходится на это отвлекаться, но мне надо позвонить, сказать, что не приеду сегодня… Вернее, извиниться, что не приехал.

– Ничего, – улыбнулась Айрис. – Сейчас как раз должны принести чемоданы.

Дэвид оглянулся и нашёл взглядом телефон – он стоял на столе возле окна.

Пока Дэвид ждал, когда его соединят с Лондоном, пришёл портье: принёс чемоданы, подкрутил регуляторы на радиаторах, открыл дверь между двумя номерами и, получив от Дэвида чаевые, удалился.

Дэвид начал обсуждать то, на какое время перенести встречу, а Айрис ушла во второй номер: точно такой же на вид, если не считать того, что над кроватью висел морской пейзаж, а не горный.

Она понимала, что значит второй номер: Дэвид оставлял выбор за ней.

В том, как он пояснил всё, не прибегая к словам, к излишней прямолинейности, было что-то по-настоящему джентльменское, но оно же намекало на опытность Дэвида в таких вопросах. Он знал, как нужно поступить…

Айрис испытывала лёгкую ревность и одновременно облегчение: должен же хотя бы один из них быть опытным в этих щекотливых делах.

Дэвид позвонил ещё куда-то, а Айрис тем временем открыла чемодан. Поверх всех вещей лежала книга, которую Дэвид купил для неё у лондонского букиниста и которую она забрала из комнаты леди Изабель сразу, как только ту увезла полиция. Возможно, по правилам ведения следствия там ничего нельзя было трогать, но Айрис казалось очень важным вернуть себе эту книгу. Тот экземпляр «Ворона вещей», что читала леди Изабель.

Айрис открыла книгу, почти ожидая увидеть дарственную надпись, но на титульном листе её не было.

Она села на кровать и начала перелистывать страницы, думая, что, может быть, леди Изабель что-то подчеркнула или обвела: предложение, диалог, хотя бы фразу, – и только тогда заметила, что в середину книги вложены в несколько раз сложенные листы бумаги.

Дорогая Вайолет,

я надеюсь, что всё ещё

Первые слова прочитались словно помимо её воли, а в следующую секунду Айрис захлопнула книгу, потому что понимала: если листок будет перед глазами, она так и будет скользить взглядом по чуть уходящим вниз неровным строкам, пока не прочитает всё.

То самое письмо.

Но она не имеет права его читать! Оно адресовано не ей, и это даже не документ столетней давности вроде тех, с которыми она работала в университете. Те были написаны давно умершими людьми давно умершим людям и превратились в «исторические источники». Они говорили о личном, но в чтении не чувствовалось ничего интимного, стыдного, точно роешься в ящике с бельём. А вот леди Изабель Сесилия Вайолет Томпсон была до сих пор жива; хуже того, Айрис её хорошо знала, и чтение письма, адресованного ей, было наглым, бесцеремонным вторжением в её жизнь, но Айрис знала, что прочитает. Не сможет справиться с искушением, снова откроет книгу, расправит лист и прочитает.

Когда она потом вспоминала эти несколько длинных минут, то поняла, что даже не слышала голоса Дэвида, разговаривавшего по телефону в соседней комнате. Ей казалось, она читала письмо в мёртвой, абсолютной тишине.

Генри Тиндалл не стал использовать тот самый отточенный «спенсериан» для написания длинного письма. Странно, что он вообще решил написать его от руки, а не напечатал на машинке, как обычно делал. «Быстрый» почерк Тиндалла разобрать было сложно: аккуратный и понятный на первый взгляд почерк оказался жуткой путаницей из одинаковых петель и палочек, от которых в глазах рябило.

К тому же было заметно, что Тиндалл уставал писать: пару строк он выводил твёрдо и уверенно, потом нажим увеличивался, а буквы теряли прежние ровные контуры: линии плясали, овалы гнулись, соединения обрывались, а строки ползли вниз. Затем буквы становились совсем уже перекошенными, видимо, Тиндалл писал их из последних сил, мучаясь от болей в руке. Следующая строка опять выглядела ровной и чёткой. Очевидно, Тиндалл делал паузу, отдыхал, и потом снова принимался за письмо. Он закончил его в несколько десятков заходов. Сколько же часов ушло, чтобы написать всё это? Или правильнее сказать – сколько дней?

Дорогая Вайолет,

я надеюсь, что всё ещё могу обращаться к тебе так, что всё ещё имею на это право. Если нет, прошу меня простить.

Это совершенно безнадёжное письмо. Не думаю, что ты его прочтёшь. Если бы события сорокалетней давности что-то значили для тебя, ты бы уже дала мне знать. Ты молчишь, и этим даёшь мне понять, что я тоже должен молчать. Но я молчал слишком долго. Последнее своё слово я произнёс сорок три года назад, 25 августа 1918 года. Я не помню, каким оно было. Может быть, я молился, может быть, в отчаянии звал бога или мать, которую никогда не знал. Может быть, это было твоё имя.

Айрис глотала предложение за предложением, повинуясь мерному ритму строк: две, иногда три она прочитывала быстро, следующие две шли чуть медленнее, а ещё одну приходилось разбирать. И снова – две понятные строки, две терпимые, одна неразборчивая. И снова, и снова…

Прилив и отлив. Ритм. Пульсация. Медленный и ровный стук сердца. Отголосок жизни и боли, которые были когда-то и которых никогда уже не будет.

Ничего не вернёшь.

Айрис поняла, что почувствовала леди Изабель, когда прочитала это письмо. Не только злость и разочарование от предательства, совершённого самыми близкими людьми. Её охватило отчаяние – от того, что даже если правда и вышла наружу, ничего уже не изменить и не исправить. Слишком поздно. Генри Тиндалл мёртв, и он умер, думая, что она отказалась от него.

Айрис сложила листы плохо повинующимися пальцами и поместила письмо меж страниц книги, на старое место. Закрыла.

Её душили слёзы, но она не могла дать им волю. Они встали колючим, острым комом в горле. Наверное, то, что творилось у неё внутри, отражалось и во взгляде, потому что Дэвид, едва только заглянул в комнату, поменялся в лице.

– Айрис! Айрис, что с тобой? Что случилось?

Дэвид взял её за руки и крепко сжал, и Айрис только тогда поняла, что у неё дрожат пальцы.

– Тебе холодно? У тебя руки ледяные…

Он прикоснулся губами к её ладони.

– Я что-то сделал не так?

Ей хватило сил только на то, чтобы покачать головой. Он всё делал так. А вот она… И зачем она только прочитала письмо?

Она хотела бы стряхнуть этот тоскливый морок, но он крепко опутывал её, льнул, точно паутина.

Нужно сделать над собой усилие, нужно очнуться, вырваться, иначе она так и будет сидеть здесь и вариться в котле чужих потерь и чужих мук.

Айрис услышала свой голос точно со стороны, он был глухой и замедленный, как остывающий воск:

– Просто я подумала, что это всё несправедливо. Чудовищно несправедливо! Они оба так… – горло пережимало от слёз, и она не смогла договорить.

– Ты о ком? – спросил Дэвид. – Об Изабель?

Айрис кивнула, борясь с подступающим к горлу рыданием. Несколько секунд она колебалась. Она не имела права читать это письмо и тем более не имела права кому-то его показывать. Но что, если письмо оказалось у неё не случайно?

Леди Изабель собиралась отдать книгу ей, и Айрис не верила, что она могла позабыть, что оставила в ней письмо Генри Тиндалла. Леди Изабель прекрасно всё помнила. Но зная, что рано или поздно отправится в тюрьму, она таким образом «позаботилась» о важной для неё вещи. Она бы точно не хотела, чтобы та попала в руки полицейским. Не хотела бы, чтобы этих страниц касались пропахшие табаком пальцы, чтобы их рассматривали и изучали, обсуждали, засовывали в копировальный аппарат, зачитывали в суде. Но раз она оставила письмо Айрис, то, значит, не хотела для него и полного забвения. Если бы хотела – спрятала бы в надёжном месте или передала поверенному, чтобы письмо хранилось у него.

Айрис казалось, что леди Изабель намеренно доверила ей рассказ Генри Тиндалла и с ним правду о произошедшем – чтобы кто-то ещё знал всё до конца.

Айрис высвободила пальцы из ладоней Дэвида и взяла лежащую на краю кровати книгу. Она раскрыла её и протянула Дэвиду письмо.

Он пробежал глазами по первым строкам и замер, потом вопросительно посмотрел на Айрис. Дэвид догадался, что держал в руках.

– Прочитай, – тихо сказала она.

Айрис села ближе к нему и тоже начала читать. Сейчас она не так быстро скользила глазами по строкам. Иногда она останавливалась на каком-нибудь предложении, перечитывая раз, второй и вслушиваясь в него и в звучавшие в каждом слове боль и сожаление.

Её щёку что-то обожгло, и Айрис поняла, что из глаз катятся слёзы.

Дэвид, как раз дочитавший до конца, повернулся к ней. Она думала, что он начнёт уговаривать её больше не плакать – делать то, что обычно делают мужчины при виде женских и детских слёз, – но он просто притянул её к себе и обнял. Слёзы потекли ещё сильнее.

– Так жаль… Так жаль их всех. – Айрис всхлипнула. – Даже сэра Фрэнсиса… Я знаю, что он… Но он же любил её!

– Нет, – отозвался Дэвид. – Я не так много про это знаю, но, мне кажется, что любят иначе. Он сломал ей жизнь – в нескольких местах. А я… Я бы сейчас всё что угодно сделал, лишь бы ты не плакала.

Она проснулась от звона часов на улице и ещё от того, что в глаза бил яркий свет от стоявшей рядом с кроватью лампы. Айрис даже не сразу поняла, сколько времени и почему она спит в одежде. Судя по всему, была глубокая ночь, а они с Дэвидом так и уснули рядом, не раздеваясь: Айрис в шерстяном свитере и вельветовой юбке, Дэвид в рубашке и брюках; он даже галстук не снял, только чуть-чуть ослабил.

Айрис сначала хотела его разбудить, но потом передумала.

Это будет очень неловкий момент. Им надо будет решить, остаться ли Дэвиду тут или перейти на другую кровать, а ещё надо будет раздеться…

Она просто неспособна была сейчас обо всём этом думать. Лучше оставить всё как есть.

Единственное, что она сделала, – это выключила лампу на прикроватном столике и ещё одну, возле дивана, а потом снова опустилась на кровать рядом с Дэвидом.

Книга лежала на покрывале между ними, и в этом было что-то раздражающее, тревожное.

Айрис взяла её, проверила, что письмо Генри Тндалла на месте, а потом встала и положила книгу обратно в чемодан. Она опустила крышку и даже защёлкнула замочки, словно пытаясь надёжнее отгородиться от спрятанного внутри «Ворона вещей».

20 марта 1962 года

Дорогая Вайолет,

надеюсь, что всё ещё могу обращаться к тебе так, что всё ещё имею на это право.

Это совершенно безнадёжное письмо. Не думаю, что ты его прочтёшь. Если бы наше прошлое что-то значило для тебя до сих пор, ты бы уже дала мне знать. Ты молчишь, и этим даёшь мне понять, что я тоже должен молчать. Но я молчал слишком долго. Последнее своё слово я произнёс сорок три года назад, 2 сентября 1918 года. Я не помню, каким оно было. Может быть, я молился, может быть, в отчаянии звал бога или мать, которую никогда не знал. Может быть, это было твоё имя.

Я полагаю, это и есть одна из причин, по которым ты предпочла не отвечать: от меня почти ничего не осталось, ни голоса, ни лица. Что толку встречаться с тем, кого до неузнаваемости изменили увечья и время? Быть может, ты даже думаешь, не самозванец ли я, не решил ли я выдать себя за Генри Тиндалла ради злой шутки. Я не самозванец, в доказательство могу привести слова, которые имеют смысл лишь для нас с тобой: две красные пуговицы, дева Элейн из Астолата. И самые лучшие, означавшие скорую встречу: 24 ноября и 22 октября; не время, но место. Ты ведь знаешь: Генри Тиндалл никогда и никому не рассказал бы, что эти слова значат.

Я чувствую, что должен написать тебе, потому что есть вещи, которые не дают мне покоя и о которых я невыносимо сожалею. В коротком письме, что я передал с Родериком, я мало что сумел объяснить. Идея обратиться к тебе через твоего брата пришла мне в голову слишком поздно, а пишу я медленно и с большим трудом. Печатать на машинке получается быстрее, но письмо к тебе должно быть написано моей собственной рукой и никак иначе.

Во мне живёт крошечная надежда, что ты передумаешь и приедешь ко мне, поэтому я буду ждать тебя до самого последнего своего дня. Беда в том, что этих дней мне осталось совсем немного. И если я сам тебя не дождусь, тебя будет ждать это письмо. Когда оно будет закончено, я оставлю распоряжение передать его тебе в руки, если ты приедешь, или отправить по обратному адресу на конверте, если напишешь.

Вайолет, я хочу попросить у тебя прощения за ту боль, что причинил своей ложью. Умоляю, прости меня! Это был жестокий и бесчестный поступок. У меня не было никого и ничего, кроме тебя, и я предал самого дорогого, самого важного человека.

Но, хотя я и прошу прощения, я поступил бы точно так же и во второй раз. Я не жалею, что скрылся под чужим именем и дал тебе прожить спокойную и счастливую жизнь, не омрачённую мыслями о жалком калеке. Ты заслуживаешь счастья, которого я никогда не смог бы тебе дать. Я жалею лишь, что обманул тебя, хотя обещал всегда говорить тебе правду. Я нарушил обещание, но только потому, что любил тебя. Люблю до сих пор.

Я, как ни старался, не смог забыть тебя, словно рядовой Тиндалл действительно погиб в том окопе и время для него остановилось. Моя любовь к тебе остаётся неизменной, такой же, как в те дни, когда мы прятались в дальних комнатах твоего дома, смотрели на дорогу в Уилчёрч, такую светлую, прямую и манящую, и мечтали, как когда-нибудь вместе уйдём по ней.

Я всё бы отдал, чтобы ещё раз оказаться там рядом с тобой и просто держать тебя за руку.

Но я сам осквернил ложью всё то светлое, о чём мы мечтали. Я обманул многих достойных людей и годами пользовался именем, деньгами и прочими благами, которые мне не принадлежали. Вина тяготит меня, с каждым годом всё больше и больше, а стыд вгрызается в кости, точно черви. В своё оправдание могу сказать лишь, что принял это решение в миг слабости, в миг затмения, когда разум мой был спутан и охвачен паникой.

Тогда в госпитале, в палате для безнадёжных, я очнулся в ужасе, в глубочайшем ужасе. Я не видел ничего, не мог даже понять, закрыты или открыты мои глаза, есть ли они у меня. Я не чувствовал своего тела, а когда попытался кого-нибудь позвать, понял, что и ртом своим не управляю, не ощущаю его, а вместо лица у меня комок боли. Остался лишь слух, и тот был искажён. Видимо, я всё же как-то трепыхался, может быть, стонал, потому что сестра поняла, что я пришёл в себя. Она не стала говорить мне всю правду, чтобы не волновать, сказала лишь, что я сильно пострадал, весь в бинтах и мне нельзя шевелиться. Я ничего не заподозрил. Я был контужен и страдал от последствий кровопотери, потому не способен был мыслить здраво. Я даже не помню, сколько времени прошло до того дня, как со мной заговорил Фрэнсис. Всё смешалось.

Не хочу, чтобы мои слова прозвучали так, словно я перекладываю ответственность на Фрэнсиса. За свою ложь несу ответственность я и только я, но, не будь его, мне бы никогда не пришло в голову выдать себя за другого.

Фрэнсис был честен со мной. Он сказал, как на самом деле обстоят дела: даже если я выживу, я никогда не смогу ходить и, возможно, даже сидеть самостоятельно, один глаз потерян, а второй может спасти лишь чудо, у меня нет нижней половины лица. Кто-то должен был круглосуточно ухаживать за мной, потому что самостоятельно я не мог даже есть и пить. После снятия бинтов я смог питаться болюсами из протёртой пищи, которые нужно помещать почти сразу в горло; но когда я только очнулся, всё было гораздо, гораздо хуже. Я был абсолютно беспомощен. Фрэнсис спросил, есть в Англии кто-то, кто сможет обо мне позаботиться, потому что если такого человека нет, то моя судьба незавидна. В лучшем случае меня перепоручат заботам специального учреждения, где в муках и зловонии оканчивают жизнь такие, как я.

Ещё он сказал, что ты обязательно приедешь, если узнаешь о случившемся, бросишь всё, если придётся, порвёшь с семьёй и приедешь. Он спросил, неужели я хочу сломать твою жизнь, неужели я хочу, чтобы ты день за днём, месяц за месяцем выносила за мной судно. Такого я для тебя, конечно же, не хотел.

У Фрэнсиса было готово спасительное решение. Он уже сказал, что я – капитан Питер Этеридж, мне нужно лишь не отрицать этот факт. Фрэнсис был уверен, что Этеридж погиб и спустя столько времени уже не будет обнаружен ни живым, ни мёртвым. Я знал про обстоятельства жизни Этериджа достаточно, чтобы не возбудить подозрений, знал, как выглядит его подпись; близких родственников он не имел, а сослуживцев никто и не подумал разыскивать, да и вряд ли это было тогда возможно. В том хаосе, что царил тогда в перегруженных госпиталях, совершить подмену оказалось просто. Ни у кого не возникло сомнений. Вот так я и стал Питером Этериджем, а Генри Тиндалл погиб, принеся тебе своей смертью немало страданий. Но я ободрял себя тем, что о моей смерти ты не будешь тосковать вечно, а узнай ты, что я жив, твои мучения могут затянуться на годы.

Фрэнсис говорил, что я совершаю благородный поступок, но в том не было ни капли благородства, один лишь страх. Страх окончить дни в грязной и смрадной богадельне, запертым в тюрьме своего бесполезного тела. Страх, что ты, узнав обо мне, совершишь что-то непоправимое, искалечишь свою жизнь так же, как раны искалечили мою.

Это был тяжёлый шаг – отказаться от того, кого любишь больше себя. Но я это сделал. И ты имеешь полное право отказаться от меня сейчас. Это не изменит моих чувств к тебе ни на каплю.

Сейчас я оглядываюсь в прошлое и думаю, откуда в том юноше, почти ребёнке, могло зародиться столь глубокое и беззаветное чувство, любовь столь сильная и яркая, что её свет десятки лет спустя всё ещё согревает умирающего старика. Только она спасала меня все эти годы, не давала сойти с ума от боли и одиночества, от постыдной беспомощности, от отчаяния, от всех тех демонов, что терзают прикованного к инвалидному креслу человека.

Другим способом сохранить рассудок стали рассказы – я выдумывал истории, чтобы воспоминания и сожаления не сожрали меня изнутри. В некоторые я вплетал кусочки из своего прошлого, точнее, из прошлого Генри Тиндалла. Огромная библиотека в Клэйхит-Корте. Дом с семью башнями. Бесценный часослов, который Родерик показал мне втайне от вашего отца. Озеро, куда мы летом ездили на пикники, и окружающий его лес. Однажды мы с Родериком забрались на дерево и так заболтались, что вы с Фрэнсисом и мистером Роу нас потеряли. Мы говорили о сказках и легендах – определяют ли они дух и ценности создавшего их народа или, наоборот, отражают имеющиеся.

Именно по этим кусочкам твой брат и заподозрил, что Питер Этеридж не тот, за кого себя выдаёт. Моё упущение – я решил, что мои рассказы, выходившие небольшими тиражами, не прочитает никто, кто знал меня в прошлой жизни. Хотя не исключаю, что в глубине души я этого жаждал, намеренно оставлял улики в надежде, что меня кто-то разоблачит, узнает… И кого я обманываю, когда говорю «кто-то»? Конечно же, я думал о тебе, Вайолет.

Но ты вряд ли читала мои книги. Я хорошо знаю твой вкус, тебе бы мои истории не понравились. Но, готов биться об заклад, ты обожаешь Агату Кристи и Дороти Сейерс. Я легко могу себе представить, как ты читаешь до поздней ночи истории про Пуаро – точно так же, как читала сборники про отца Брауна, которые специально для тебя покупал Джулиус.

Когда Родерик приехал ко мне, я сначала всё отрицал: у него не было настоящих доказательств, – но потом сдался. Наконец-то появился человек, который знал правду, а ещё это был твой брат, и я мог услышать из первых уст о тебе, твоей семье, муже, детях, узнать, счастлива ли ты. К сожалению, ты не была счастлива.

Мысль признаться тебе после стольких лет показалась мне оглушительно смелой. Я так хотел вновь увидеть тебя, услышать твой голос, но даже если нет – это письмо стало бы моим избавлением, сняло бы с совести груз, что тяготил меня долгие годы. Говорить в том письме о чувствах, настоящих или прошлых, показалось мне глупым и неуместным, даже бестактным. Поэтому сочинённое мной письмо вкупе с книгой больше походило на возобновление знакомства между двумя не особенно близкими людьми, вроде соседей или выпускников одной школы, даже несмотря на запрятанные от Родерика намёки, которые я оставил для тебя.

Потом, уже когда Родерик уехал, я понял, что этого было недостаточно. То предельно вежливое письмо снова было ложью, оно не рассказывало о том, что я до сих пор люблю тебя. И люблю не по старой привычке, не потому лишь, что моя жизнь после войны оборвалась и мне некем было увлечься. Так случилось, что рядом со мной в разные годы оказывались прекрасные женщины. Мое тело было неподвижным и немощным, однако внутри жил по-прежнему молодой мужчина двадцати, тридцати, потом и сорока лет, но этот мужчина всё равно не мог забыть тебя. И не знаю, чего все эти годы я желал сильнее: стереть наше прошлое из памяти и перестать мучиться или же чувствовать боль от этой невозможной любви, потому что только это и делало меня живым.

Второе, конечно, второе. Если бы мне дали выбор – не встречать тебя, не влюбляться, не вырывать собственное сердце руками, отказываясь от тебя, я бы всё равно выбрал второе.

После того как Родерик уехал, я каждый день просыпался с мыслью о том, что твой ответ может прийти именно сегодня, а засыпал в отчаянии, что ничего не получил от тебя. Почему-то я ни секунду не сомневался, что ты ответишь. И только когда получил письмо от Родерика, понял, насколько наивна и эгоистична была эта моя убеждённость. Для тебя эти годы шли по-настоящему, ты менялась, появлялись новые чувства, более сильные и зрелые, на фоне которых юношеская увлечённость померкла. Не знаю, что ты сказала на самом деле, – Родерик в письме всячески старался смягчить для меня ситуацию. Возможно, ты ответила что-то более резкое и пренебрежительное, чем «нет нужды ворошить прошлое», и что бы ты ни сказала, ты имела полное право именно так со мной и поступить. Я страшно виноват перед тобой. И мне ничего другого не остаётся, как в сотый раз попросить у тебя прощения.

Моя вина огромна, но, несмотря на это, я смею надеяться, что когда-нибудь ты вспомнишь обо мне и прочитаешь это письмо.

И тогда не суди меня слишком строго.

Не помню, обещал ли я любить тебя вечно, но хотя бы это обещание я сдержал.