– Надеюсь, он не забудет про своё обещание после того как протрезвеет, – сказала Айрис, стягивая перчатки.

Во время разговора в конюшне она слегка подмёрзла – обогреватель там был только для лошади, а людям предлагалось отапливаться самостоятельно.

– Он не так уж много выпил, – ответил Дэвид, принимая у Айрис пальто.

– Всю фляжку. А внутри, судя по запаху, было что-то крепкое, бренди, наверное.

– У него большой опыт, не переживай. Если что, я ему утром напомню.

Они, после более чем получаса препирательств, уговоров и угроз, заставили Джулиуса пообещать, что он завтра утром позвонит в полицию и расскажет инспектору Мартину или его помощнику, что книгу забрал и вернул он. Айрис была уверена, что Джулиус сумеет выдумать правдоподобное объяснение этому поступку и не упомянуть при этом дорогостоящие развлечения отца.

Ей очень хотелось сказать Джулиусу, откуда на самом деле появились все эти деньги, ткнуть ему в глаза этой неприятной, грязной правдой, но она сдержалась. Не потому, что щадила чувства Джулиуса, а потому, что не верила ему до конца.

Если он им солгал, то говорить ему про это опасно. Кто знает, к каким последствиям это может привести?

Айрис потопала ногой, пытаясь сбить с ботинок грязь и налипшие сухие травинки, которые подцепила где-то на конюшне.

– Ты ему веришь? – спросила она, поворачиваясь к Дэвиду.

– Всё очень складно, но… – Дэвид вздохнул. – Но я думаю, что Джулиус запросто соврёт, если ему это будет выгодно. Только вот у него нет мотива убивать сэра Фрэнсиса.

– А что, если есть?

– И какой?

– Мне надо подумать, – сказала Айрис. – Просто посидеть и подумать. Понять, какую роль играет книга, почему она стала «волшебной палочкой»… Она – ключ ко всему, я уверена. Она была так важна, потому что… Потому что с её помощью лорд Шелторп шантажировал сэра Фрэнсиса. Как только книга попала в руки сэра Фрэнсиса, он сразу же её сжёг. Значит, в ней что-то было… Но что? Как это связано с сэром Фрэнсисом? И имеет ли к этому какое-то отношение Питер Этеридж? Возможно, это чистая случайность… Мы так много всего не знаем. Даже не знаем наверняка, кто такой Питер Этеридж. А его сын? Кто его настоящий отец? И нужно ли нам вообще это знать?

Айрис облизнула пересохшие губы.

– Нам лучше подняться наверх, а не обсуждать это здесь, – сказал Дэвид после того, как она выговорилась.

Айрис кивнула и пошла к лестнице.

– Я… У меня, кажется, сдают нервы, – сказала она, поднимаясь по ступеням. – Я знаю, что подошла совсем близко, но никак не могу сделать последний шаг, понять что-то важное и очень простое. Я глупо себя веду, прости.

– Нет, ни капли не глупо. Но ты точно не хочешь уехать?

– А ты хочешь? – Айрис остановилась, крепче ухватившись за перила, точно ей нужна была поддержка.

– Я думаю, это стоит сделать. Но как можно всё бросить, когда мы уже так много узнали? А с другой стороны – чем ближе к разгадке, тем опаснее. И поэтому, опять же, надо уехать.

– Сегодня?

– Завтра. Пока мы соберёмся, пока попрощаемся, будет поздний вечер, а я не хочу ездить по местным дорогам зимой в темноте. Уедем завтра до обеда. Заодно убедимся, что Джулиус сдержал обещание и рассказал про книгу инспектору Мартину.

– Да, так будет лучше, – тихо произнесла Айрис.

Искать убийц – дело полиции. А она сама лишь сильнее и сильнее запутывается. Она считала, что самое важное в этой истории – исчезновение книги, если найти того, кто её забрал, то и всё прочее станет понятным, но нет… Узнать, кто украл «Ворона вещей», оказалось недостаточно. А она – и за это было особенно стыдно – изводила детективов из полиции этой книгой.

Ей удалось разгадать тайну Эбберли, и она решила, что и тут может помочь. Она ошиблась – тайна Клэйхит-Корта была ей не по силам. В какую бы сторону она ни двигалась, всё заканчивалось тупиком.

Они дошли до площадки второго этажа, и Айрис только сейчас заметила, что впервые с момента смерти сэра Фрэнсиса поднялась по лестнице короля Иакова. И нет, она не набралась смелости сделать это – она просто не обратила внимания. Забыла.

– Дверь твоей комнаты запирается? – спросил Дэвид.

– Да, изнутри есть защёлка.

– Хорошо. Закрывайся на ночь, ладно?

– Я так и делаю, – ответила Айрис. – С самого первого дня. Этот дом немного жуткий, особенно ночью. Одной в комнате страшновато.

– Я могу прийти. Не в смысле прийти ночью, – тут же поправился Дэвид. – В другое время.

– После ужина, – предложила Айрис.

– Или до?

– До я хотела немного отдохнуть. Вроде бы ничего не делала, только разговаривала, но всё равно устала, – чуть извиняющимся тоном добавила Айрис.

– Зайду после ужина, – кивнул Дэвид.

Айрис подождала, пока он не скроется за дверью, ведущей в боковой коридор, и только потом зашла в свою комнату.

Обычно она закрывала дверь на задвижку только ночью, но решила сделать и сейчас тоже. Чтобы задвижка вошла в паз, на дверь надо было надавить. Айрис навалилась на неё плечом, и дверь жалобно скрипнула.

Тоненький звук был таким звонким, что, наверное, облетел весь дом.

Почему никто не слышал, как сэр Фрэнсис вышел на галерею третьего этажа? Не слышал звуков борьбы? Не слышал разговоров?

Или они слышали, но не говорили? Не могли же все лгать – как в «Восточном экспрессе». Все Шелторпы, все съехавшиеся сюда родственники. И даже Дэвид.

Дэвид…

Айрис опустилась на кровать. Тело казалось бесчувственным и чужим – из-за усталости, напряжения после разговора с Джулиусом и эмоций, слишком сильных эмоций, которым она не давала выхода.

Она перекатилась по кровати и, оказавшись на животе, рассмеялась в подушку.

Очень глупо и по-детски – смеяться в своей комнате в одиночестве, но стоило только подумать о Дэвиде, об их поцелуях в библиотеке, и внутри поднималось что-то сильное и неуправляемое, словно горячий вихрь. Это чувство переполняло её, и она не могла не смеяться…

Тогда, сразу после того, как они поцеловались, у неё не было времени над этим подумать. Может быть, о поцелуях не стоило думать вовсе, их можно только предвкушать, потом чувствовать, потом вспоминать, но ей нужно было подумать. Как будто то, что она не разобрала в мыслях, не существовало по-настоящему, не укоренилось в реальности. Айрис требовалось время, чтобы осознать произошедшее, понять, что оно значило и что будет дальше.

Но о том, что будет дальше, ей совсем-совсем не хотелось думать. Она наслаждалась тем моментом, вновь и вновь прокручивая его в голове, и чувствовала лёгкую, светлую радость, восторг, безмятежность…

Айрис не могла похвастаться большим опытом отношений, но эти были самыми лучшими из всех. Единственными, в которых она чувствовала себя уверенно и на своём месте, со своим человеком. Она начала их не из желания не отставать от других девушек, не от скуки, не от нежелания обидеть отказом настойчивого ухажёра, не из тщеславия – когда за тобой начинает ухаживать тот, по ком сохнет с десяток студенток только из твоего колледжа. Всё это было раньше, но с Дэвидом было не так. Он ей просто нравился, сам по себе.

Айрис думала, что ни за что не обратила бы на него внимания, если бы они посещали одни и те же лекции или семинары в университете. Дэвид не обладал броской внешностью, не стремился обратить на себя внимание, разговаривал негромко, был сдержан в проявлении эмоций, никогда не пытался блеснуть умом перед другими, хотя Айрис знала, что он был очень умён. Но это можно было понять, только прожив рядом с ним несколько месяцев, – как и всё остальное о Дэвиде Вентворте.

При этом он не был ни застенчив, ни намеренно скрытен; Айрис казалось, что его «обыкновенность» была следствием удивительной самодостаточности. Он не чувствовал потребности каким-то образом заявлять о себе миру. Сначала Айрис посчитала это проявлением высокомерия: он был Дэвидом Вентвортом, и человеку с его деньгами и положением в обществе на всех остальных было просто плевать, – но потом поняла, что ошиблась. Он позволял людям судить о себе по имени, и только близкие люди могли узнать, что за человек скрывается за этой обезличенной, сухой, подчёркнуто деловой манерой вести разговор.

Айрис узнала его, может быть, не сразу, но узнала.

Она попробовала снова вернуться к убийству сэра Фрэнсиса, даже взяла блокнот и стала добавлять новые факты в схему, но и это занятие – которое обычно так нравилось! – не смогло её отвлечь, и она всё возвращалась и возвращалась к Дэвиду.

Это так раздражало, что Айрис начала злиться. Не на Дэвида – на себя саму за то, что размечталась и никак не могла взяться за дело.

Впрочем, она не раз уже говорила себе, что это не её дело, а дело полиции. Но у полиции успехи были ничуть не лучше, чем у неё. Они подозревали Ника Этериджа только потому, что он проник в дом с поддельными документами. Но разве это значило, что и убил тоже он?

Конечно, мог и он, Айрис этого не исключала, но зачем?

Айрис вырвала из блокнота пустую страничку и закрыла всю ту часть схемы, что относилась к «Ворону вещей» и Питеру Этериджу. Представим, что они ни при чём. Какие новые закономерности она видит?

Никаких. Всё стало ещё хуже.

А если закрыть ту часть, в самой середине, где располагалось всё связанное с книгой?

Снова полная бессмыслица.

Книгу нельзя было исключать из уравнения. Она, пусть и непонятным образом, но хотя бы как-то связывала части схемы воедино.

И надпись, эта странная надпись…

24 ноября 1964 года.

Что, если в этот день всё же что-то произошло? Что-то, о чём ей никто не рассказывает. Без этого знания ей никогда не разгадать эту тайну.

А что, если надпись не имеет значения? Кто-то украл «Ворона вещей» из комнаты Айрис (и Джулиус клялся, что это сделал не он), а в нём не было автографа. Возможно, книга была важна сама по себе. Какая-то мелочь, вроде ручек в виде желудей, на которую обратят внимание лишь некоторые.

Ах да, жёлуди! Они вообще никуда не вписывались.

Джулиус клялся, что и к уничтожению книги с автографом тоже не имел отношения. Но что, если он лгал? Если сделать такое предположение, то получалось… Снова ничего не получалось. Разве что Джулиус на самом деле разгадал шифр, понял, каким образом книга приносила деньги, и решил её уничтожить, чтобы секрет остался известным лишь ему одному. Но деньги лорд Шелторп получал путём шантажа. Получается, что его сын узнал причину? И зачем тогда ему убивать сэра Фрэнсиса, гусыню, несущую золотые яйца?

И всё равно оставалась книга, которая исчезла из комнаты Айрис.

Надо будет в следующую же поездку в Лондон обойти букинистов и найти ещё одну копию «Ворона вещей». Дэвид сказал, что ему повезло в третьем или четвёртом магазине.

Он обходил их ради неё.

От этой мысли в груди разливалось тепло, словно она выпила что-то горячее, сладкое и терпкое.

Айрис раздражённо тряхнула головой – опять эти детские мечтания!

Она вдруг заметила, что, пока сидела за столом, на улице стемнело. Маленькая лампа не справлялась, и угольная темнота затопила всю комнату, оставив только жёлтый круг света вокруг стола.

Айрис встала, чтобы задёрнуть шторы. Она обогнула стол и подошла к окну, потянула одну портьеру – та поддавалась плохо, сдвигалась еле-еле, – взялась за вторую, а потом замерла.

На другой стороне двора, в окнах Осеннего крыла дома блеснул свет. Блеснул и исчез.

Айрис сначала подумала, что ей показалось, что она увидела отблеск на мокром после вечернего дождя стекле, но через несколько секунд точка света появилась в следующем окне.

Айрис почти прижалась к стеклу, но от её дыхания оно сразу же начало запотевать, и пришлось отойти подальше.

Огонёк, бледный, почти белый, снова мелькнул и через пару секунд исчез.

Что и кому могло там понадобиться?

Айрис никогда не была в том крыле, но так как почти всё в этом доме строилось с маниакальной симметричностью, то могла предположить, что почти весь первый этаж занимала Осенняя галерея с портретами Шелторпов. Но огонёк, который теперь пропал окончательно, перемещался в окнах второго этажа. И если она ещё могла вообразить, что кто-то мог захотеть полюбоваться на портреты или, к примеру, прикинуть, какие из них можно продать, то что было делать в такое время, в полной темноте, на втором этаже?

Айрис долго стояла у окна, поджидая, не покажется ли огонёк снова – вдруг она сможет рассмотреть того, кто светил фонарём? – но окна оставались безнадёжно чёрными. Она не знала, сколько так вглядывалась в тьму, наверное, не меньше пяти минут, – пока не поняла, что замёрзла.

Она запоздало сообразила, что надо бы запомнить, в каком из окон видела свет, а теперь не могла с точностью определить нужное место. Единственное, что она могла сказать, – что свет был виден примерно посередине бокового крыла, и он приближался. То есть человек с фонариком двигался к главному крылу.

Айрис развернулась и вышла из комнаты. Если она сейчас пойдёт по второму этажу в сторону Осеннего крыла, то встретит этого человека. Конечно, это может оказаться миссис Миллс, проверяющая, не потекла ли снова крыша или ещё что-то в этом роде, но Айрис думала, что это кто-то другой и что ходил он по дому с другими целями. Но вот с какими? Что-то прятал в заброшенных комнатах, как Джулиус прятал тетради отца? Но что? Похищенную у Айрис книгу? Оружие?

А что, если он не прятал оружие, а забирал его из тайника?

Айрис остановилась перед дверью в боковой коридор. Сердце стучало сильно и неровно, разгоняя по венам не жар, а боязливый холод.

Она не знала, кого встретит и как этот кто-то отреагирует на её появление. Что, если убийца не Селлерс и не Доминик Томпсон? Что, если это он сейчас крадётся по тёмным безлюдным коридорам. Но кто?

Джулиус? Всё, что он наговорил, могло оказаться неправдой. Леди Шелторп? Леди Изабель?

Господи, что ей делать? Позвать на помощь? Кого? Дэвида? Но она и его тоже подвергнет опасности.

Айрис сделала шаг назад. Это было первой трусливой уступкой своему страху, а потом…

Потом она вернулась в свою комнату и заперла дверь.

Она села на край кровати и обхватила себя руками. Она чувствовала стыд за то, что ей не хватило решимости пойти туда. Но она ведь не полицейский с пистолетом, она разбирается только в книгах, а не в том, как выследить и обезвредить преступника.

Она не должна стыдиться своего страха. Для девушки, чьи приключения разыгрывались лишь на страницах книг, совершенно нормально избегать опасности и открытого столкновения с преступником.

Айрис так и сидела на краю кровати, пока не постучался Дэвид, чтобы позвать её на ужин.

Вечером Айрис не стала заводить будильник и поэтому едва не проспала завтрак.

Она быстро переоделась и привела себя в порядок, хотя результатом своих усилий осталась недовольна: выглядела она так, словно не спала двое суток. Отёкшие веки, тёмные круги под глазами, дурацкая вмятина на щеке от складки на подушке, припухшие губы – ну, у последнего хотя бы была причина. Не так обидно.

В комнате для завтрака уже никого не было.

Айрис подняла колпак над единственным оставшимся блюдом и обнаружила там аппетитные на вид французские тосты.

Спиртовку под серебряным кофейником уже кто-то загасил, но кофе всё ещё оставался горячим. Айрис поставила перед собой тарелку, джем, чашку с кофе и поняла, что не может есть.

Она чувствовала себя отвратительно. Ей было плохо и оттого, что она уезжает сегодня, оставляя столько нераскрытых тайн, и оттого, что не справилась, и оттого, что вчера вечером ей не хватило смелости встретиться с человеком, который, возможно, был тем самым, кто знал всё… Или тем самым, кто убил сэра Фрэнсиса.

У неё был шанс разрешить всё за несколько минут – и она его упустила.

Прямо как герои рассказов Питера Этериджа. Если подумать, не меньше половины из них что-то упускали, теряли, а потом сожалели.

В книгах Этериджа было много сожаления, много печали, много утраты. Что ж, ему было о чём жалеть.

Айрис всё же отпила кофе – он показался тоскливо-горьким.

И про это тоже было в рассказе Этериджа – Айрис осознала это почти с ужасом. Когда Фримантл помешался на книге и разгадке кеннинга, ему стало казаться, что вся еда точно отравлена тоской и болью. В первые дни после приезда он восхищался тем, какой чудесный кофе готовила кухарка из отборных зёрен, присланных её племянником с Антигуа, но потом кофе становился хуже и хуже, приобретая невыносимую горечь.

И Фримантл, точно отравленный ею, совершил ужасное.

Он не мог сам разобраться с книгой и всё больше склонялся к мысли, что за рядом рун прятался другой смысл, невидимый обыденному зрению, поэтому решил попытать счастья и поговорить с бывшими обитателями фермы Искелет. Когда Фримантл прибыл в деревню, те находились в тюрьме соседнего городка, но недавно их всех вернули на ферму, надеясь, что смерти прекратятся, но ничего не изменилось. И теперь подле Искелета постоянно дежурили полицейские и солдаты – из опасения, как бы укрывшихся там людей не растерзала обозлённая толпа.

Фримантла пропустили к дому без слов: хорошо одетый джентльмен, явно не из отчаявшихся жителей деревни, не казался подозрительным. Дверь ему открыла девочка и впустила в комнату, где за длинным столом сидело не менее дюжины человек. И среди всех повернувшихся к нему лиц Фримантл мгновенно узнал одно. Женщина смотрела на него водянисто-голубыми глазами, и Фримантл видел, что эта женщина, как и он, читала книгу. Её глаза лишь казались голубыми, на деле же были бездонно-чёрными.

Женщина тоже поняла, кто он, поднялась из-за стола и пошла в дальнюю комнату. Фримантл последовал за ней. Она не стала отвечать на его вопросы о смертях и их причинах, сказала лишь, что теперь уже ничего не поможет, потому что она, Аннели, слишком слаба; а вот он совершил огромную ошибку, прочитав книгу. Фримантл спросил её, понимает ли она смысл последней песни, знает ли, что такое «ворон вещей». Аннели только расхохоталась в ответ, смех был горьким и безумным.

К тому времени, как Фримантл добрался до дома Коутсов и своей комнатки на втором этаже, он всё понял. Эта семья не просто так жила в Эксерледе-Искелете, отгородившись ото всех, они хранили и сдерживали книгу, вернее то, что было заточено в ней. А когда Фримантл трясущимися от предвкушения руками достал книгу из ящика и вчитался в строки, те самые строки, по которым уже успел истомиться, он понял ещё другое. Только один человек может по-настоящему прочитать книгу. Только одному во всей полноте открыт её смысл. А это значило, что, пока Аннели жива, ему никогда не понять этих слов. Пока она жива, ему не будет покоя. Книга отравила его, и каждый день будет мукой. Мукой незнания. Он может перечитывать эти строки тысячу раз и всё равно не поймёт.

Эта мысль вгрызалась в его мозг, точно червь, неутомимый и ненасытный паразит, подчинивший себе всё во Фримантле.

И он убил её. Без сожаления и сострадания. Это было легко. Когда Фримантл подошёл к ферме со стороны леса, Аннели сама вышла к нему, потому что яд в их крови был одинаков.

Фримантл думал, что ему надо будет вернуться в дом, достать книгу и перечитать её, но этого не потребовалось. Как только Аннели перестала дышать, понимание хлынуло в него, как вода в дотоле пустой сосуд, и наполнило. Он осознавал вязь всех кеннингов разом, ему не было нужды вдумываться и распутывать цепочки метафор; сложнейшая сеть смыслов распустилась в его мыслях, точно цветок. Тот, кто создал эту песнь, был магом, волшебником, волхвом, из переплетения слов он сковал оружие против своих врагов, а потом сам ужаснулся тому, что сотворил. Оно было как меч, что нельзя убрать в ножны, как молот, что нельзя опустить, как смертельное проклятие, что заставляло вновь и вновь произносить себя.

Фримантл ощущал кошмарную власть над миром, власть уничтожить всё в нём, и не менее кошмарную власть тринадцатой песни над собой. Аннели оказалась слабее старухи, которая десятилетиями сдерживала в себе это сладостное желание уничтожать. Фримантл оказался слабее Аннели. Он не мог противостоять тому, чего жаждали магические слова. Он выпустил ворона на свободу.

Айрис не нравилось вспоминать об этой истории. Она была безнадёжнее всех остальных в книге. Фримантл думал о том, что если в начале было Слово, то и в конце тоже. Правда, иное слово, противоположное первому, чистое разрушение.

События в Клэйхит-Корте точно так же вращались вокруг книги. Слово разрушало, слово было оружием, слово убивало – и не на страницах книги, а взаправду. Что-то написанное в книге позволило Родерику Шелторпу вытянуть тысячи фунтов из сэра Фрэнсиса, что-то написанное в ней толкнуло другого человека на убийство. Всего лишь буквы, но сколько в них было власти!

Она думала об этом почти весь вечер вчера и даже ночью во сне, кажется, думала, и сейчас всё больше уверялась, что найденные ею совпадения не были случайны: часослов, бронзовые жёлуди – всё это было не случайно. И это значило, что лже-Этеридж…

– Мисс, я могу убрать со стола? – раздавшийся сзади голос чуть не заставил Айрис подпрыгнуть на стуле, настолько неожиданно прозвучал.

Она резко обернулась: новенькая горничная стояла позади неё и устало смотрела на стол.

Никто из прислуги в Эбберли или здесь не стал бы задавать такой вопрос: если хозяину или гостю хотелось сидеть за столом, это было его право. Но девушка проработала здесь лишь пару дней и пока не знала всех тонкостей.

– Да, конечно, – сказала Айрис. – Я уже ухожу.

Она подумала, что горничной повезло, что она задала столь неуместный вопрос ей, а не леди Шелторп, к примеру, та бы наверняка отчитала её за грубость, а потом ещё отчитала миссис Миллз за то, что она не может обучить прислугу, как себя вести. Айрис казалось, что эта девушка здесь не приживётся. Она плохо владела своим лицом, и оно отражало всё то, что хозяева дома не хотят видеть на лице прислуги: усталость, неудовольствие, растерянность. А ещё Айрис казалось, что этот дом пугал её – слишком большой, слишком холодный, слишком запутанный. Каждый раз, как Айрис встречала девушку где-то в комнатах или коридорах, вид у неё был такой, словно она оказалась в Нарнии и ищет, где же дорожка обратно в платяной шкаф. Скорее всего, она просто пыталась решить, в какую сторону ей сейчас идти и какую дверь открыть.

Айрис поняла закономерность, по которой располагались комнаты, холлы и лестницы, в первые же дни, но, возможно, не всем это давалось так легко. Клэйхит-Корт действительно был очень необычным домом.

Айрис, которая к этому моменту уже дошла до лестницы с Близнецами, остановилась.

Календарный дом.

Двенадцать входов. Двенадцать лестниц. Триста шестьдесят пять окон.

Дом-календарь.

Джулиус сказал ей об этом в первый же день. Любая дата могла… Нет, слишком невероятно! Так ли много людей про это знали? Только те, кто бывал здесь. Но разве бронзовые жёлуди и упоминание такого похожего часослова не говорили о том же самом? О том, что тот, кто написал эту книгу, бывал здесь.

Мысль безумная, но она должна проверить. Просто обязана проверить. Дать себе последний шанс.

Айрис взглянула на часы. До отъезда время ещё есть. Но вот где Дэвид? Она сегодня его даже не видела.

Она вернулась в столовую, где горничная составляла тарелки одну в другую.

– Вы не знаете, случайно, где сейчас сэр Дэвид? – спросила Айрис.

Девушка задумалась, чуть прищурившись, – наверное, вспоминала, кто из виденных ею в доме мужчин являлся сэром Дэвидом.

– А, он с лордом Шелторпом в бильярдной. Они пошли туда после завтрака, что-то обсуждают. Не играют, – горничная честно выложила всё, что знала.

Айрис поблагодарила её и вышла из столовой. Дэвид наверняка снова разговаривает с Джулиусом насчёт книги. Лучше их не отвлекать – не исключено, что её присутствие всё испортит. А проверить свою догадку она может и одна.

Айрис торопилась, но не настолько, чтобы не подумать о том, что в тех комнатах, где никто десятилетиями не жил, могло не быть электричества. Поэтому сходила в свою комнату и вытащила из уже уложенного чемодана фонарик, раскидав блузки и свитера. Теперь она была готова.

Насколько она знала, дверь в Осеннюю галерею была заперта, как и кабинет с потайной лестницей, поэтому она по второму этажу дошла до лестницы Львов, а потом поднялась на третий – только так можно было обойти и запертую дверь на первом этаже, и снятый пол на втором.

Она шла по широкому коридору меж двух рядов дверей, которые открывались хорошо если раз в год, для уборки и, может быть, для проверки, не течёт ли с крыши. Фонарик вычерчивал круглый жёлтый круг на пыльном полу перед ней.

Когда она вышла на галерею лестницы Дев, то заметила выключатель, она щёлкнула им, и свет зажёгся. Лестница Дев располагалась в углу здания, поэтому галерея выглядела немного иначе, но Айрис всё равно быстро сообразила, какую дверь нужно открыть, чтобы попасть в переход, ведущий в Осеннее крыло. Там она никогда не была раньше.

Коридоры третьего этажа ничем не отличались от других виденных ею коридоров Клэйхит-Корта: темнота, затхлость, скрипучие полы, запах старого дерева и пыли. Айрис попробовала из любопытства открыть одну дверь, но она оказалась запертой. Следующая была открыта, но сильно просела, так что Айрис с трудом могла сдвинуть её на фут. Она заглянула внутрь.

Комната напоминала ту, где Айрис разговаривала с леди Шелторп, с тем лишь отличием, что здесь стояло несколько стульев, два старых шкафа с зеркальными дверцами и горка коробок.

Айрис пошла дальше, пока не оказалась на лестнице Весов.

На третьем этаже резных фигур по неизвестной причине не было, постаменты стояли пустыми, и, по-видимому, уже давно.

Айрис, стараясь ступать осторожно, чтобы лестница не скрипела, спустилась на второй этаж. Там статуи до сих пор стояли, они изображали странно широкоплечих женщин в античных тогах, каждая держала в правой руке меч, а в левой, прижатой к телу, весы. Весы лишь совсем чуть-чуть выступали над складками одежды, и Айрис могла бы их даже не заметить, если бы на них не сохранялись остатки позолоты. Несмотря на то что она потускнела и была покрыта слоем пыли, свет фонарика заставил её блеснуть.

Айрис подошла к двери, которая вела в коридор и к следующей лестнице, но та оказалась закрыта. Айрис подумала, что дверь может просто плохо двигаться на петлях, толкнула сильнее, но та не подалась. Кто и зачем её запер? Скорее всего, просто для порядка – для того же, для чего закрывали гостиные и картинные галереи. Просто не хотели, чтобы случайные люди блуждали по дому.

Айрис ещё раз толкнула дверь, а потом отошла. Как же ей туда попасть? Может быть, открыта какая-то из дверей во внутреннем дворе? Нет, это вряд ли. Для начала можно снова подняться на третий этаж и попробовать пройти там.

Она уже положила руку на перила, когда вспомнила вчерашний вечер и увиденный свет в окнах Осеннего крыла. Это ведь было где-то здесь!

Возможно, что комнаты были проходными, и таким образом можно было миновать запертую дверь.

То, что в Клэйхит-Корте всё было устроено одинаково, очень помогало: Айрис сориентировалась, какую дверь ей нужно открыть, чтобы оказаться в комнате с окнами во двор, и толкнула её. И комната действительно оказалась проходной – на другом конце была дверь. Айрис прошла через две спальни и их общую туалетную комнату, а потом снова вышла в коридор – уже за запертой дверью.

Только бы другая дверь оказалась открытой – та, что вела на лестницу со Скорпионами! Ей нужна именно она. Знак Скорпиона. Ноябрь. В точности как указал в автографе Питер Этеридж, кем бы он на самом деле ни был.

Потому что её догадка была именно такова: дата в автографе не была настоящей датой; это была дата на календаре, которым был сам Клэйхит-Корт.