Завтраки в Клэйхит-Корте были не такими, к каким Айрис привыкла дома и какими наслаждалась в Эбберли. Кроме чая и кофе предлагалось обычно одно-два блюда, причём простые и скромные, например тосты с джемом или овсянка. Соседка Айрис по колледжу называла такие завтраки «аристократическими». В её представлении плотный и обильный завтрак, вроде сосисок с фасолью, был уделом работяг и представителей низших классов. Люди «со вкусом» довольствовались по утрам половинкой тоста и кусочком печенья.

Видимо, из-за своей лёгкости завтраки в Клэйхит-Корте считались чем-то вроде необязательного приёма пищи, и для них не существовало чётко установленного времени. Стол в комнате для завтрака держали накрытым примерно с восьми до половины десятого, и поесть можно было в любое время в этом промежутке. Тем не менее хозяева и гости часто собирались за столом в одно и то же время, кто-то чуть раньше, кто-то чуть позже, но Айрис никогда не оказывалась за завтраком одна.

В то утро она сильно задержалась (потому что сначала из крана не желала течь горячая вода, а потом она сама никак не могла расчесать спутавшиеся после мытья волосы) и думала, что будет завтракать в одиночестве, но когда спустилась вниз, то увидела за столом леди Шелторп с дочерью.

Леди Шелторп, уже закончившая завтракать, читала газету и перелистывала страницы с таким презрительно-брезгливым выражением лица, точно по бумаге бегали тараканы.

Элеонора, наклонив голову, изучала заголовки на первой полосе.

– Нет, это наглость! – вдруг заявила она, резко выпрямившись. – Просто возмутительно! Какие же идиоты сочиняют эти статьи…

– Что там такое? – спросила Айрис, которая со своего места не видела разворот.

Леди Шелторп удивлённо подняла брови и перевернула газету первой страницей к себе.

– Вот здесь! – Элеонора ткнула пальцем в газету. – «Домохозяйка из Оксфорда получила Нобелевскую премию».

– Это про Дороти Ходжкин? Но она не домохозяйка…

– Разумеется, нет! Она химик, – возмущенно проговорила Элеонора, так что крупные серебряные серьги закачались в ушах. – А они придумывают такие заголовки, точно она вовсе не получила образования. Просто никто! Какая-то домохозяйка!

– Она из моего колледжа, – добавила Айрис. – Она и сейчас руководит лабораторией в Оксфорде, только не в Сомервиле.

– Вот именно! А они даже не пишут, что она учёный! И знаете, в другой газете было ещё хуже… – Элеонора поднялась на ноги и подошла к буфету, на котором лежали несколько газет. – Вот тут просто издевательство: «Бабушка троих внуков выиграла Нобеля». Как будто Ходжкин больше ничего в жизни не сделала.

– И что такого? – Леди Шелторп заглянула в газету, которую Элеонора положила перед ней на стол. – Она же действительно бабушка.

– Но газеты никогда так не написали бы про мужчину, – сказала Айрис. – Про Лайнуса Поллинга, к примеру, говорили, что он химик… – Айрис задумалась, но больше ни одного известного химика вспомнить не смогла. – Уверена, что про Эйнштейна не писали: «Дедушка троих внуков получил Нобелевскую премию».

– А у него трое внуков? – заинтересованно спросила леди Шелторп.

– Не знаю, – ответила Айрис.

– В том-то и дело! – заявила Элеонора. – Никто этого не знает, потому что все думают об Эйнштейне как об учёном. Кому какая разница, сколько у него детей и внуков? А когда речь заходит о женщине, то о ней, получается, и сказать больше нечего.

– Но роль матери вполне достойн… – Леди Шелторп замолчала на середине слова. – Что это за газета такая?! Элеонора, откуда ты её взяла?!

– А, эта? Мы её выписываем на наш адрес в Олдборо. В Лондоне она не ходит.

– Гнусная лейбористская газетёнка! – Леди Шелторп яростным жестом оттолкнула газету от себя. – Как можно такое читать? Ты видела, что они написали про Дугласа Тренчарда, зятя Агнес? И говорят, они постоянно поливают грязью премьер-министра!

– Мы её не читаем… – Элеонора, растерявшаяся от столь бурной негодующей реакции, начала оправдываться: – Джеффри выписывает её только из-за кроссвордов. Он и «Гардиан» из-за них выписывает. Разгадывает кроссворд и ничего не читает вообще[24]. Ты же его знаешь, с этими кроссвордами… Он всех составителей знает, кроме «Гардиан», конечно, они почему-то не подписывают авторов. Но он их различает по стилю.

– Он всё равно тем самым поддерживает этих писак! – возразила леди Шелторп. – А потом они перепечатывают отвратительные сплетни!

Айрис тем временем чуть привстала, чтобы посмотреть на злополучную газету.

«Истерн Дейли Газетт». Так Айрис и думала. Вряд ли какая-то другая газета могла бы вызвать такой приступ гнева у леди Шелторп.

– Несколько шиллингов Джеффри – просто капля в море. – Элеонора пыталась успокоить мать. – И это не преступление… Не понимаю, почему ты так расстроилась из-за какой-то газеты!

– А я не понимаю, как ты вообще могла допустить, чтобы такого рода «пресса», – леди Шелторп ядовито выделила это слово, – находилась в твоём доме! Девочки могут прочитать эти статьи и решить… Они же дети, думают, что раз написано в газете, то это правда!

– Мама, не преувеличивай. Я не думаю, что в «Истерн Дейли» публикуют что-то настолько ужасное, что это нельзя читать подросткам. Да я и не представляю, чтобы они захотели прочесть статью с разбором высказываний какого-то политика. У них есть дела поинтереснее, поверь мне!

В отличие от Айрис, которая знала о подозрительных анонимных письмах, отправленных из Клэйхит-Корта в «Истерн Дейли Газетт», Элеонора не понимала, почему покупка газеты, пусть и поддерживающей лейбористскую партию, была объявлена чуть ли не преступлением, и тоже начала раздражаться.

– И тем не менее вы подаёте пример… – не унималась леди Шелторп.

Элеонора страдальчески подняла глаза к потолку, став в этот момент очень похожей на мать.

– Это всего лишь газета! Я не собираюсь ссориться с Джеффри из-за неё! Он помешан на кроссвордах, и тех, которые ему нравятся, не так уж много. Если я скажу ему выбирать, я или кроссворды Хименеса[25] в «Обсервере», то не уверена, что он выберет меня.

Леди Шелторп, резко отодвинув стул, поднялась на ноги:

– Сделаю вид, что я этого не слышала! Просто нонсенс!

С этими словами она, высоко вскинув подбородок, вышла из комнаты.

Айрис даже подумала, что леди Шелторп стало неловко за свои слова: она поняла, что зря вспылила, но так как терпеть не могла признавать свою неправоту, то предпочла покинуть поле боя.

– Мой профессор в колледже тоже покупала «Гардиан» из-за кроссвордов, – сказала Айрис, чтобы сгладить неловкость. – Она вообще не интересовалась политикой. Абсолютно. Не уверена, что она знала, кто сейчас премьер-министр, но кроссворды обожала.

– Да, у некоторых прямо страсть! – с готовностью поддержала Элеонора. – Джеффри как раз из таких. У нас летний дом в Олдборо, и пару лет назад ему попалась на глаза эта газета с кроссвордами. Джеффри от них в восторге. Так что зимой, пока мы там не живём, мужчина, который присматривает за домом, забирает газеты из ящика и раз в месяц присылает почтой те номера, где есть кроссворды. Они бывают только по выходным.

– Но ведь за них уже не получить призы!

– Дело не в призах, конечно, хотя Джеффри несколько раз их выигрывал. Ему просто нравится ломать голову. Он ходит на ужины, которые устраивают поклонники Хименеса, и его самого тоже знает. Ещё он переписывается с Мирабилисом, который составляет кроссворды для «Истерн Дейли». Боже, моей маме лучше этого не знать! – нервно рассмеялась Элеонора. – Они с ним играют в шахматы по переписке. В общем, мой вам совет, Айрис, никогда не заговаривайте с моим мужем о кроссвордах, иначе он будет вам часами про них рассказывать. Не отделаетесь!

– Я могу взять эту газету? – Айрис указала на лежащую на столе «Истерн Дейли». – Любопытно, что же там такое пишут.

– Конечно, Джеффри уже всё разгадал. Она ему больше не нужна.

Уходя из комнаты, Айрис забрала и газету со стола, и те, что лежали на буфете. Теперь у неё было пять номеров той самой «Истерн Дейли Газетт».

Пока она не знала, что с ними делать и что в них искать, но совпадение было любопытным. «Истерн Дейли Газетт» продавалась только в нескольких графствах, здесь, в Херефордшире, её было невозможно купить, как и в Лондоне. Удивительно, что о ней вообще мог знать кто-то из обитателей и гостей Клэйхит-Корта, но, оказывается, как минимум три человека знали. Леди Шелторп от своей знакомой по имени Агнес, а Нортоны её выписывали.

Но ни Джеффри, ни Элеонора не могли напечатать те письма – их в те дни не было в Клэйхит-Корте. Это сделала сама леди Шелторп? Но зачем? И почему она тогда так разнервничалась, что даже сегодня едва не накричала на Элеонору?

И всё же вот она, ниточка к письмам «Р. Стивенса». Надо только понять, почему именно эта газета и кто мог в неё написать. И кто такой этот «мистер Ха».

И была ещё другая ниточка – связь лже-Селлерса и Уильяма Сэдбери, пятого маркиза Сэдбери, почитателя творчества Питера Этериджа. Айрис была уверена, что если бы инспектор Мартин взялся за эту версию, то он мог бы узнать кое-что интересное о Селлерсе и, может быть, связать его с книгой. Но Мартин даже не пожелал её слушать. А сама она, конечно же, не могла заявиться к маркизу Сэдбери и начать его расспрашивать о поездках в Этеридж-Хаус и некоем Селлерсе, которому он подписал рекомендации.

Это было самое обидное – наконец-то найти связи, которые так долго искала, и не иметь возможности ничего сделать. Сэдбери для неё недосягаем, Селлерс тоже, потому что находится под стражей. Интересно, ему положены свидания? Или они бывают только у тех, кого уже посадили в тюрьму? А если человека только задержали, то что ему ещё положено, кроме звонка адвокату?

Было бы полезно поговорить с Селлерсом.

Только что из этого выйдет? Он, судя по всему, даже полиции ничего не говорит. Они до сих пор не знают его настоящего имени.

Но полиция не в курсе про Сэдбери и Этеридж-Хаус, а Айрис про это известно.

Нет, про это даже думать глупо. Никто не даст ей встретиться с Селлерсом.

После обеда Дэвид чуть ли не силой вытащил Айрис на улицу.

С тех пор как она приехала сюда в прошлую субботу, погода менялась каждый день, словно зима, как капризная модница, считала ниже своего достоинства показываться два дня подряд в одном и том же. Этот день стал исключением: погода была такой же сухой и солнечной, как и вчера. Снег в тех местах, где не успел стаять и где его не смыло дождём, блестел ярко, почти нестерпимо. Когда Айрис подошла к усыпанной снегом клумбе, то поняла, что снег, словно тончайшей глазурью, был покрыт корочкой льда, и оттого так колко, глянцево блестел.

– Куда пойдём? – жмурясь от солнечных бликов, спросила Айрис.

– В город, – предложил Дэвид. – Там нас не сдует, если поднимется ветер.

– И можно зайти в чайную или в паб, если замёрзнем.

– Можем поехать на машине.

– Раз уж вы сказали, что я должна гулять, будем гулять.

– Вам правда надо, – сказал Дэвид, услышав укоризненные нотки в её голосе. – Вы не разгибаясь сидите за мемуарами уже второй день, а теперь ещё эти газеты. Вы же знаете: голове нужно отдыхать, иначе ум за разум начинает заходить.

– Знаю, – ответила Айрис. – После того как отдохнёшь, соображать начинаешь лучше, но мне надо так много успеть! Мемуары сейчас продвигаются медленно, потому что машинописные страницы закончились, а почерк у лорда Шелторпа не самый разборчивый. А если я не найду ничего существенного, то мы отсюда уедем. Так что мне надо торопиться.

– Но вы же кое-что нашли.

Судя по тому, как были сказаны эти слова, Дэвид Вентворт вовсе не собирался требовать от Айрис соблюдения договорённостей. Или она ошиблась? Ей всегда было трудно понять, что он имеет в виду и насколько он серьёзен.

– Я много всего нашла, но все эти находки не связаны другом с другом, и я не понимаю, к чему и куда они ведут. Чувствую себя Алисой: тут гусеница с трубкой, тут кот, тут розы покрасили, а тут чай пьют… Как это связано? Да никак! Я точно знаю, что подцепила какую-то ниточку с газетой, но пока не понимаю, как её вытянуть дальше и имеет ли это отношение к убийству. И так со всем остальным.

– Я тоже пытаюсь что-нибудь придумать, найти какие-то параллели, сделать выводы. Но у меня вообще никаких идей. Кроме одной, – добавил Дэвид после маленькой паузы.

– Какой?

– Вы сказали, что Нортоны выписывают «Истерн Дэйли», но напечатал письма кто-то другой.

– Да, Нортонов не было в доме. По крайней мере тогда, когда напечатали последнее из писем. Это был понедельник или вторник. Вряд ли этих Стивенсов два.

– Джулиус постоянно гостит у Элеоноры, особенно летом, – сказал Дэвид.

– А ведь… Да, точно! Джулиус! Мне же даже Селлерс про это говорил! Пока старый лорд Шелторп не слёг, он Джулиуса даже не видел. Тот постоянно где-то гостил, в том числе у сестры. Джулиус мог в Олдборо узнать про «Истерн Дэйли», Джеффри наверняка при нём разгадывал кроссворды. – Айрис сама не заметила, как ускорила шаг. – Но если это Джулиус, то в чём смысл? Почему он ведёт переписку с газетой и ещё какими-то людьми, пользуясь чужим именем? Что происходит?

– Здесь уже давно что-то происходит. Клэйхит-Корт всегда был невыносимо скучным и правильным местом, но после смерти дяди Родерика как будто… Как будто что-то сломалось. Все эти книги, письма, тайны…

Они прошли через ворота парка, которые никогда не запирались, и вышли на открытое пространство, отделявшее Клэйхит-Корт от первого ряда городских домов.

Старые дома с высокими, пухлыми соломенными крышами словно присыпало серебристой пудрой. Краски, и без того неяркие, были смазанными, точно полупрозрачными. Дверь в одном из домов открылась, вышел пожилой мужчина, замотанный в огромный полосатый шарф, прошагал, опираясь на трость, до ближайшего перекрёстка и свернул за угол. Где-то вдалеке послышался грохот, словно покатилось металлическое ведро, недовольно залаяла собака, а потом всё стихло. Клэйхит точно вымер.

Дэвид предложил дойти до площади и церкви Иоанна Крестителя. Она и старый каменный мост являлись двумя главными местными достопримечательностями, если не считать Клэйхит-Корта. Но к нему вот так запросто подойти было нельзя, о чём грозно сообщала табличка, закреплённая на воротах. Но, как Айрис подозревала, туристы до Клэйхита добирались редко, и покой Шелторпов никто не нарушал. Даже убийство, которое могло вызвать нашествие журналистов, прошло незамеченным. Айрис была уверена, что стараниями Доминика Томпсона. За столько лет в парламенте и на разнообразных должностях он оброс связями и каким-то образом сумел устроить так, что если о происшествии и упоминалось в новостях, то без конкретных имён. А сэр Фрэнсис Лайл, проживавший в богом забытом городке, сам по себе мало кого волновал.

– Ещё кое-что кажется мне необычным, – заговорила Айрис, когда они повернули к площади. – Я, наверное, слишком сосредоточилась на подписи в книге, на шифре, которого, может быть, и нет, перестала за деревьями видеть лес. Мемуары напомнили, что дело ведь не в автографе как таковом, а в людях, в событиях. Почему лорд Шелторп оставил своему другу именно эту книгу? Почему именно этого автора? Почему её сожгли? Не потому, что в ней есть автограф, а потому, что этот коротенький текст что-то сообщает. И наш таинственный маркиз Сэдбери тоже ищет книги Этериджа. Это очень необычный автор. Его ужасное состояние, паралич, невозможность двигаться и даже говорить, возвращение с того света – всё это перетягивает внимание на себя. Конечно, такой человек кажется нам необычным. И на этом фоне мы не замечаем необычность мелкую, которую заметили бы в другом человеке. А вот лорд Шелторп несколько раз о ней говорит. Он недоумевает, как Этеридж вообще мог написать эти книги.

– В каком смысле? – Дэвид Вентворт остановился и настороженно посмотрел на Айрис. – В физическом? Из-за переломанных рук?

– Как раз нет. Он на тот момент даже не знал про руки и остальное. Он считал, что Этеридж не был человеком образованным. Не невеждой, нет. Он написал, что не ожидал от Этериджа той тонкости, которую встретил в его рассказах. Они необычны и по форме, и по идеям и написаны явно хорошо образованным человеком. Не просто начитанным и много знающим, здесь нечто другое… Сам склад характера, мировосприятие.

– У него было время получить какие угодно знания. Он же был парализован, только и мог, что читать…

– Допустим, но что делать с почерком?

– А что не так с почерком?

– Капитан Этеридж писал, но с трудом. Он вряд ли бы в этом состоянии решил заняться каллиграфией. Почерк явно был выработан ещё в школьные годы. Я всегда обращаю внимание на почерк, не знаю, почему пропустила сейчас… Этеридж родился в 1891 году, пошёл в школу позднее других из-за семейных обстоятельств, предположим, что в восемь лет. В 1899 году в школах редко обучали «спенсериану». Скажем так, ему уже вообще не обучали. Может быть, те, кто учился дома или в дорогих школах, вроде Хэрроу, посещали специальные занятия по каллиграфии, но на обычных уроках чистописания тренировали другое начертание букв, такое же, как сейчас. Это так называемый гражданский или чиновничий шрифт, или шрифт Вера Фостера[26]. Я специально посмотрела сегодня энциклопедии в библиотеке: прописи, по которым я занималась, даже старше, чем я думала. Фостер отпечатал их впервые почти сто лет назад, в тысяча восемьсот шестьдесят пятом, и за первый год продал миллион копий, представляете? Через двадцать лет гражданский шрифт полностью вытеснил «спенсериан» из школ.

– Так, я это всё понимаю. Вы хотите сказать, что Этеридж не должен был иметь такой почерк? Но мало ли где он мог научиться…

– В дорогой школе или дома. К примеру, ваш дядя Родерик так писал, – сказала Айрис. – В целом нет, конечно, это слишком долго, но когда ему нужно было написать какой-то заголовок или поздравление, он переходил на «спенсериан».

– Дядя Родерик, кажется, учился дома.

– Он сын графа, понятно, откуда у него всякие аристократические навыки вроде «спенсериана» и верховой езды. Откуда они у Питера Этериджа? Я попробовала найти что-то про школу, где он учился, Севингтон, и ничего не нашла. Она либо очень маленькая, ближе к частному пансиону, либо ничем не примечательная. Самая обычная школа. Знаете, я даже подумала, а не сам ли лорд Шелторп сделал эту надпись? Не знаю зачем, но вдруг? Но потом вспомнила, что я видела книгу с автографом у профессора Ментон-Уайта, и почерк был похож. Такое характерное начертание, буквы чуть сплющены. А ту книгу подписали ещё до войны, в тридцать восьмом или тридцать девятом году.

– И что всё это значит?

– Пока непонятно. Просто странность. И если я найду ей объяснение, то, может быть, пойму, почему именно Этеридж. Почему лорд Шелторп вдруг поехал к нему и провёл два или три дня в Этеридж-Хаусе? И поэтому я хочу съездить в ту школу. Обычно они хранят много информации о выпускниках, особенно если те чем-то прославились. В моей школе можно было найти кучу всего интересного даже про юных леди, которые обучались там в восемнадцатом веке, и про их преподавательниц, и про распорядок дня, и целые стопки тетрадок.

– У вас, наверное, была хорошая школа. Что-то вроде Итона или Хэрроу, только для девочек.

– Не до такой степени, конечно, но хорошая.

– В Севингтоне всё может быть иначе.

– Они сделали подписной лист, когда узнали, что Этеридж сильно ранен. Возможно, он у них считается одним из знаменитых выпускников… К тому же всё это происходило не в восемнадцатом веке, а всего лишь сорок с чем-то лет назад.

– А эта школа вообще существует? За сорок лет она могла закрыться. Поэтому вы и не находите ничего про неё, – предположил Дэвид.

У Айрис в груди как будто что-то оборвалось и рухнуло вниз. Она об этом не подумала. Не подумала, что школы вообще может не быть. Ей так понравилась мысль поехать туда, найти что-то про Этериджа, понять, чему и как он учился, на самом ли деле он был не особенно образованным человеком, или это Родерик Шелторп тешил своё аристократическое самолюбие, мелочно прохаживаясь по недостаткам других людей. С его точки зрения недостаткам.

Но даже если школа закрылась, есть архивы, есть люди, которые там учились… Нет, это слишком. Дэвид подумает, она повредилась рассудком, да она и сама понимает, как это будет выглядеть со стороны. Рыться в архивах ради проверки чего-то, что к убийству сэра Фрэнсиса не имеет прямого отношения, – это уже что-то нездоровое. Бессмысленная трата времени и сил. Одержимость.

– Я попробую позвонить туда, – сказала Айрис. – Вряд ли в Севингтоне много школ. Меня или соединят со школой, или скажут, что такого абонента нет.

После обеда Айрис именно так и сделала – позвонила на коммутатор и попросила соединить со школой-интернатом в Севингтоне, Оксфордшир. Пока телефонистка созванивалась с оператором в Севингтоне, Айрис вся извелась: и потому, что переживала, что нужной школы в Севингтоне не окажется, и потому, что звонок наверняка стоил дорого, а время шло. В Эбберли она не сильно задавалась такими вопросами, а здесь, наслушавшись разговоров про строгий учёт всего, опасалась, как бы леди Шелторп не учинила расследование, кто звонил в соседнее графство. Айрис, разумеется, созналась бы и возместила расходы, но лишь с большим трудом представляла, как она торжественно передаёт графине Шелторп шиллинг и восемь пенсов – вряд ли разговор займёт больше двух минут и будет стоить дороже.

Это было одновременно и смешно, и неловко.

– Соединяю, – проговорила наконец телефонистка.

– Я вас слушаю, – раздался молодой звонкий голос.

Айрис заранее продумала, что сказать, но, разумеется, растерялась.

– Простите, что звоню в воскресенье. Понимаю, что у вас выходной… – зачем-то начала она.

– Это школа с проживанием, у нас нет выходных.

– Да-да, я знаю! Я хотела бы уточнить, могу ли я посетить вашу школу. Я студентка из Сомервиль-колледжа в Оксфорде и исследую биографию Питера Этериджа. Он ведь учился у вас?

– Простите, я этого не знаю. Возможно, так и есть.

– Так я могу приехать? Я бы хотела узнать, как велось преподавание в конце прошлого века.

– Какой интересный вопрос… – замялась девушка. – Даже не знаю, я просто дежурный воспитатель.

– Но я ведь могу поговорить с кем-то, кто может мне рассказать что-то из истории школы?

– Ну, я думаю… Я думаю, вы можете поговорить с директором.

– Хорошо. Смогу я попасть к нему завтра?

– Да, после десяти, когда он закончит утреннее совещание. Но я не его секретарь, не могу знать точно.

– А по какому номеру мне позвонить, чтобы связаться с секретарём? По этому же?

Записав номер приёмной директора, Айрис попрощалась и сверилась с наручными часами: вместе с дозвоном она уложилась в две минуты сорок секунд. Ну что ж, если будет нужно, она заплатит леди Шелторп два шиллинга и шесть пенсов. И был ещё звонок в редакцию «Истерн Дейли». Но там точно было меньше двух минут.

Она была довольна результатом. Школа до сих пор работала и, как каждая английская школа, наверняка свято блюла традиции и сохраняла всё, что было связано с её славным прошлым.