За стойкой никого не было, и Айрис пришлось пять раз стукнуть по звонку, прежде чем в глубине дома послышались шаги и стук дверей.

Потом открылась ближняя дверь, и в холле наконец показался взлохмаченный парнишка в белоснежной рубашке и зелёном жилете. Он поприветствовал Айрис, а когда узнал, что она приехала не в гостиницу, а ради музея капитана Этериджа, сказал, что для такого дела должен пригласить миссис Этеридж. Во время разговора он избегал смотреть Айрис в глаза и глядел куда-то мимо, отчего ей казалось, что он таращится на что-то у неё за спиной. Один раз она даже невольно обернулась: позади неё не было ничего, кроме входной двери, нескольких фотографий в рамках, украшавших стену, подставки для зонтов и светлого мраморного пола, по которому кто-то прошёлся в ужасно грязной обуви. Это точно была не Айрис – миссис Купер высадила её на засыпанной гравием площадке напротив крыльца.

– Я позову миссис Этеридж, – сказал парнишка-администратор, – а вы пока укажите своё имя вот здесь!

Он выложил на стойку журнал в твёрдой красной обложке и раскрыл на нужном развороте – том, где была сделана последняя запись.

– Я не собираюсь жить в гостинице, – с лёгким раздражением заметила Айрис: ей казалось, они уже выяснили, что ей не нужен номер, а следовательно, не нужно себя записывать.

– Это не для гостиницы. Мы записываем всех, даже тех, кто посещает парк. Впишите себя, пожалуйста!

Администратор скрылся за маленькой дверью, почти незаметной в покрытой тёмными деревянными панелями стене.

Айрис посмотрела на предыдущие записи, сделанные в журнале: последняя датировалась десятым ноября – несколько недель назад. Имён было мало – и Айрис надеялась, что это действительно не регистрационная книга гостиницы: с таким жалким потоком постояльцев гостиница бы разорилась.

Зато некоторые «гости» приезжали регулярно. На предыдущем развороте Айрис увидела целых три записи, сделанных очень изящным почерком. Некий Уильям Сэдбери посещал Этеридж-Хаус примерно каждые несколько месяцев. Слегка озадаченная правилами, Айрис всё же взяла ручку и сделала запись.

Перо цеплялось за невидимые шероховатости на бумаге, и Айрис пришлось дважды убирать с его кончика тонкие волоконца. Поэтому, когда миссис Этеридж появилась наконец в холле, Айрис стояла с растопыренными пальцами левой руки, а правой пыталась расстегнуть сумку, чтобы вытащить из неё носовой платок и оттереть чернила.

В руках миссис Этеридж, словно по волшебству, появился бумажный платок, и она протянула его Айрис.

– Добро пожаловать в Этеридж-Хаус! – проговорила она с преувеличенной торжественностью.

Выглядела миссис Этеридж довольно внушительно, в основном за счёт высокого роста, горделивой посадки головы и объёмного каштанового шиньона на макушке. Лицо у неё было необычное, и если бы не широкие брови и тяжёлый, угловатый, по-мужски очерченный подбородок, она была бы очень красивой женщиной. Айрис редко доводилось видеть лицо, черты которого находились бы в такой дисгармонии – словно брови и подбородок случайно попали сюда от другого человека.

– Я всегда рада гостям, которые хотят осмотреть комнаты моего покойного мужа, – с улыбкой продолжала миссис Этеридж. Она бросила быстрый взгляд в сторону раскрытого журнала: – Нам вон в ту дверь, мисс Бирн!

Дверь вела в уютный зал с большим камином, где горел огонь, и высокими пухлыми креслами. В одном из них с книгой и стаканом чего-то, очевидно, алкогольного сидел пожилой мужчина, видимо, постоялец, потому что миссис Этеридж, проходя мимо него, осведомилась, не нужно ли ему чего. Айрис понравилось, как она это сказала: заботливо, но без фальшивой угодливости.

Миссис Этеридж оказалась довольно приятной женщиной, в ней не было ни капли заносчивости, которую Айрис ожидала увидеть после рассказа миссис Купер. Разве что в речи, в жестах была заметна некоторая нарочитая официальность, даже манерность, как будто миссис Этеридж была того же возраста, что и леди Шелторп, и обучалась этикету ещё при королеве Виктории. При этом она не казалась леди, даже близко.

Айрис невольно сравнила её с леди Изабель.

Конечно, эти две женщины были разными даже внешне. Рядом с крупной, широкоплечей Мэри Этеридж леди Изабель показалась бы фарфоровой статуэткой на фоне основательного глиняного кувшина. Но главное отличие заключалось в другом. Несмотря на то что Мэри Этеридж очень старалась произвести впечатление и казаться значительной, а Изабель Томпсон, наоборот, держалась запросто и совершенно не задумывалась о манерах, всё равно требовалось лишь несколько секунд, чтобы понять, кто из них двоих леди, а кто лишь пытается строить её из себя.

Миссис Этеридж ключом открыла дверь из каминного зала и провела Айрис в большую комнату, окна которой выходили в парк позади дома. Это был не совсем кабинет: кроме широкого письменного стола и книжных шкафов здесь стояла ещё и старинная кровать под пухлым покрывалом. Вся мебель располагалась далеко друг от друга, видимо, для того, чтобы кресло-каталка могло проезжать свободно. Единственный стул стоял в изножье кровати. Всё свободное место на стенах было заполнено фотографиями и документами под стеклом. В углу комнаты даже стояла угловая витрина; внутри неё на тёмном бархате было разложено что-то блестящее. Как Айрис догадывалась, медали капитана Этериджа.

Она мельком пробежала взглядом по корешкам книг в ближайшем шкафу. В отличие от Клэйхит-Корта, старинных книг в роскошных кожаных обложках здесь не было. Однако недорогие современные издания много говорили о вкусах хозяина: Йейтс, Вирджиния Вулф, Сюлли-Прюдом, Уитмен, Камю, Т. С. Элиот, Бертран Рассел.

От изучения корешков её оторвала миссис Этеридж, которая начала задавать дежурные вопросы вроде того, откуда Айрис приехала и как узнала о музее капитана Этериджа. Айрис сказала то же самое, что и миссис Купер – выдавать себя за студентку из Оксфорда оказалось очень удобно.

Айрис остановилась возле одного из самых больших портретов: на фотографии был запечатлён молодой мужчина с гладко зачёсанными назад светлыми волосами и густыми, чуть подкрученными усами. Широкие брови, глубоко посаженные большие глаза, нос с лёгкой горбинкой – капитан Этеридж был привлекательным мужчиной. В выражении лица, в решительной линии рта, в свободном развороте плеч читалась уверенность в себе.

– Таким капитан Этеридж был до того, как… до ранения, – пояснила миссис Этеридж, проследив за взглядом Айрис. – Очень похож на мать. Вот она, на свадебном фото.

Айрис перевела глаза выше. Снимок сильно пострадал от времени, был весь в рыжих пятнах, но красивое лицо женщины в светлом кружевном платье всё ещё оставалось хорошо различимым. Её полного, круглощёкого мужа с выпуклым бычьим лбом и маленькими глазами красавцем, наоборот, сложно было назвать. Внизу фотографии были видны кусочки подписи «Салон Ма… Глоч… 889».

Родители капитана Этериджа, судя по всему, поженились в Глочестере в 1889 году.

– Миссис Этеридж овдовела вскоре после рождения ребёнка, – тихо пояснила хозяйка дома. – Мистер Этеридж умер летом 1891-го года, Питеру было несколько месяцев. Миссис Этеридж через год вышла замуж за популярного актёра. Она осталась жить в Лондоне с мужем, а сына отправила сюда, в поместье. Они с мужем вели светскую жизнь, ездили на гастроли, это было тяжело делать с маленьким ребёнком. Мою мать наняли в качестве няни, но она также присматривала за хозяйством, за домом.

– Мать его так и не забрала в Лондон? – спросила Айрис, уже заранее зная, каким будет ответ.

Миссис Этеридж вздохнула:

– Не то что не забрала, она даже навестить его не приезжала. Вернее, приехала один раз, когда Питеру было пять. Только писала поверенному пару раз в год, мол, пришлите денег, хотя с деньгами тогда и без неё было плохо. Моя мать сама учила мальчика чему могла, но она ведь не гувернантка с образованием, а няня. Она постоянно писала в Лондон письма, что ребёнку нужны хорошие учителя, но там… Видно, им было недосуг. А потом наконец появилась мисс Бинбрук, двоюродная сестра покойного мистера Этериджа. Она была в ярости, когда узнала, что её племянник ходит в деревенскую школу, а мать им пренебрегает. Её усилиями и на её деньги Питера отправили в школу Севингтон.

– Школу-интернат? – спросила Айрис для поддержания разговора, думая в это время, как бы сократить обязательную программу и перейти к интересным ей вопросам.

– Да, школа-интернат, и Питер даже на каникулы сюда не приезжал, хотя школа в нашем же графстве, не очень-то далеко. Как отправили в восемь лет, так он там и жил. Тётка оплачивала проживание во время каникул. Она иногда приглашала его к себе на Рождество, но вообще да, он вырос без семьи.

– Это всё очень печально, миссис Этеридж.

– Моя мать всегда повторяла, что так ему было лучше. Севингтон – неплохая школа, не та, куда аристократы и богачи посылают детей, но куда лучше той, что в деревне. Вот здесь фотографии из школы. – Миссис Этеридж поманила Айрис к письменному столу, на уголке которого лежал обтянутый истёршимся бархатом альбом. – Питер прислал после окончания школы. А сам он, как выпустился, сразу пошёл в инженерный корпус. У директора школы какой-то родственник занимал там высокий пост, и по договорённости с ним тех, кто посмышлёнее, сразу в семнадцать лет брали на обучение. У Питера с математикой хорошо было, а там надо высчитывать, что и где обустроить, сколько на это нужно материалов и каких. То есть сам-то он землю не копал, конечно.

Миссис Этеридж перевернула несколько страниц в альбоме и показала фото мальчиков в спортивной форме.

– Это команда по регби, – пояснила миссис Этеридж. – Вот, посмотрите.

Айрис заглянула в альбом: мальчики выстроились в два ряда на фоне тёмной кирпичной стены с редкими сводчатыми окнами.

– А вот часовня какая, посмотрите! А вот они в классе. А это опять Пасха.

Айрис это было не особенно интересно, но она притворилась, что всматривается в фотографию, на которой застыло два десятка мальчишек в одинаковых соломенных шляпах и тёмных пиджаках с металлическими пуговицами.

– Вот он! – указала миссис Этеридж на маленькое узкое личико, наполовину скрытое тенью от полей шляпы. – Но он никогда не смотрел фотографии, велел убрать альбом с глаз долой. Конечно, ему тяжело было вспоминать… А вот здесь они в кабинете физики…

– Миссис Этеридж, меня на самом деле больше интересует жизнь капитана Этериджа здесь. Я имею в виду, после ранения, – сказала Айрис. – Я изучаю его книги и хотела бы больше узнать о том, как он их писал, откуда брал идеи… С кем обсуждал.

Миссис Этеридж на секунду замолчала, словно ей нужно было собраться с мыслями после того, как Айрис нарушила ход её обычной экскурсии.

– Ну, он… Про идеи я мало что знаю. И он ни с кем ничего не обсуждал. Но вот его стол, тут он и писал. – Миссис Этеридж закрыла альбом и, обойдя Айрис, остановилась там, где лежали стопка бумаги, пачка промокашек, две ручки и несколько карандашей. – Но этим всем он редко пользовался. Он подъезжал сюда, – миссис Этеридж передвинулась к углу стола, – и печатал. Сейчас покажу машинку. Мы держим её в футляре, потому что пыль к ней так и липнет.

Миссис Этеридж повернулась, взяла с этажерки очень тяжёлый на вид деревянный футляр и поставила на край стола. Футляр местами потрескался, местами поцарапался, но всё равно производил впечатление дорогой, внушительной вещи. Миссис Этеридж отомкнула скрипучие замочки и подняла крышку.

Айрис никогда раньше не видела ничего подобного. Из обычных для печатных машинок деталей здесь была только каретка, всё же остальное… У машинки не было ни клавиатуры, ни корпуса. Вместо корпуса была маленькая полукруглая подставка, на которой большими золотыми буквами было написано Lambert, а над кареткой, крепясь к подставке изящной дугой, парила клавиатура. Клавиатура была круглой и напоминала диск телефона. По его краю в два ряда бежали маленькие кнопочки с буквами и цифрами.

Диск был небольшим, благодаря этому кнопки оказывались близко друг к другу, так что печатать можно было одной рукой – клавиатура целиком оказывалась под пальцами одной ладони.

Айрис подумала, что ей печатать на такой машинке было бы неудобно: маленькие кнопки располагались слишком плотно, – но человеку с одной работающей рукой она как раз подходила.

– Ничего себе!.. – прошептала Айрис и повернулась к миссис Этеридж. – Это сделано на заказ? Специально для капитана Этериджа?

– Нет, это просто такая машинка… Американская. Люди выдумывали всякое. Она вообще-то для двух рук – вот так класть по обе стороны, – миссис Этеридж, не прикасаясь к клавиатуре, накрыла её ладонями. – Для одной руки не очень-то удобно, но лучше не найти. Капитан Этеридж купил её в Лондоне. Представляете, целый магазин, и продаёт только печатные машинки, больше ничего! Подержанные в основном. Мне мама рассказывала. Она сопровождала капитана Этериджа. В Лондоне работал врач, который делал такие операции на лице, которые никто больше не мог, доктор Гиллис. К нему не так-то просто было попасть, ведь много кто был тяжело покалечен. И вот наконец капитан Этеридж к нему поехал… Очень этого ждал. А перед тем, как отправиться в госпиталь, они с моей мамой съездили в магазин с печатными машинками, и капитан Этеридж – вернее, мама за него, – пояснила, что им нужна самая маленькая машинка. Чем меньше придётся перемещать руку, тем лучше. А то ведь такие слова попадаются, что рука так и скачет справа налево и обратно. Дело в том, что у капитана Этериджа кисть и пальцы работали хорошо, а вот выше локтя рука была сильно травмирована. Передвигать руку из стороны в сторону было больно. Хозяин магазина сказал, что у него есть машинка, которая как раз подойдёт для такого случая, и принёс вот эту. Правда, капитан Этеридж не стал её покупать сразу, попросил отложить на пару месяцев. Он знал, что операция очень опасная, он мог не выжить. Зачем тогда машинка? Сказал, что когда поправится после операции, тогда и вернётся за ней. Если вернётся. И знаете, когда он через два месяца вернулся, хозяин запросил за машинку всего один фунт или около того. Потом уже узнали, что это очень редкая вещь и очень дорогая. И вот она сорок с лишним лет проработала. Капитан Этеридж четыре книги написал.

– Он совсем не писал от руки? – спросила Айрис.

– Очень редко. Пометки только делал. Вот здесь можно посмотреть, – миссис Этеридж подвела её к витрине.

Под стеклом лежало несколько медалей и три машинописных листа с небольшим количеством пометок карандашом. На каждой странице не больше пяти: пара вычеркнутых слов, пара заменённых, три запятые и четыре стрелочки, указывавших на новый порядок слов. Одиннадцать мелких правок на три листа. Очень мало.

Правки были сделаны не тем изящным спенсерианом, что на дарственной надписи. Почерк был куда менее витиеватым и в целом небрежным, а буквы походили на печатные.

– А это он писал? – Айрис указала на потрёпанный лист, исписанный от руки, но и сама тут же сообразила, что это писал другой человек.

Почерк был ясным и чётким, хорошо поставленным, но это был не спенсериан, а тот самый стиль начертания, которому учили в школах сейчас. Айрис тоже так писала когда-то, но в старших классах почерк сильно изменился, хотя основа проглядывала.

– Нет, это письмо прислали из школы, из Севингтона. Один из одноклассников капитана Этериджа сам стал учителем. Когда он узнал про ранение, про то, что нужны были деньги на лечение, то устроил в школе сбор средств. Он и его ученики написали очень трогательное письмо, как они гордятся героическими поступками севингтонца. На обратной стороне больше шестидесяти подписей! Они прислали около двадцати фунтов. Мама рассказывала, капитан Этеридж плакал, когда получил эти деньги.

– А что у его были за ранения? – решила спросить Айрис. То, что она слышала от профессора Ментон-Уайта и миссис Купер, звучало ужасно.

– Доктора сказали, что это был осколок артиллерийского снаряда. Но капитан Этеридж сам ничего не помнил. Он был среди инженеров, которые обследовали захваченные укрепления и мост. И тут начался обстрел. Очнулся он в госпитале несколько недель спустя. Судя по всему, после обстрела его посчитали убитым, потому что у него практически не было лица, сплошное месиво. Скорее всего, солдаты бежали прямо по нему, отсюда такое большое количество переломов, травмы позвоночника. Понимаете, они не знали, что он жив, а ситуация была наверняка критическая… Его нашли через день, когда пришли забирать тела. Он был без сознания, а опознать его не могли. Никаких вещей не сохранилось, от лица уцелела разве что четверть. Даже когда он пришёл в сознание, то не мог дать знать, кто он. Он не мог говорить и был сплошь забинтованный: не мог ни пальцами пошевелить, ни моргать, например. Я как представлю, что он чувствовал, когда пришёл в себя, дурно делается! Не может шевельнуться, полная темнота из-за бинтов, не понимает, где он… Кошмар. Но у него была контузия, возможно, он бы и без повязок на лице не понимал, что с ним происходит… И представляете, через несколько недель его кто-то опознал! Но командование уже успело отправить сюда сообщение о том, что капитан Этеридж погиб, и доктора не хотели зря обнадёживать родных вторым письмом… Они же не знали, что у него и родных-то не было. Тётка, мисс Бинбрук, уже умерла. Был один очень дальний родственник в Канаде, но с ним он связь не поддерживал. Вообще его не знал. Когда стало ясно, что капитан Этеридж окреп и выживет, когда начал понемногу общаться знаками – он пальцем чертил буквы, – его разрешили переправить в Англию. И тогда же написали, что он жив. Он сначала лечился в военном госпитале, а потом приехал сюда. Мне тогда было девять лет, и мама запрещала мне входить в эту комнату. Говорила, что зрелище не для детей, да и не каждый взрослый вынесет. Она сама занималась всеми повязками и прочим, доктор приезжал раз в неделю. Я не видела, каким было его лицо до операции. Но даже после… – Миссис Этеридж покачала головой и прикрыла глаза. – Я не хотела бы говорить об этом. Это всегда было чрезвычайно болезненной темой для моего мужа, и даже если его уже нет, я бы не хотела это обсуждать.

– О, простите! – смущённо воскликнула Айрис. – Это был бестактный вопрос. Я просто поражена тем, как человек так… так сильно ограниченный в своих возможностях, с одной плохо работающей рукой, не имеющий даже возможности диктовать, написал такие удивительные книги!

– Он долго обдумывал каждую фразу, прежде чем печатать. У него не было возможности писать один черновик, другой, третий, как делают остальные.

Айрис кивнула. Теперь она лучше понимала, почему проза Этериджа была такой плотной, насыщенной, ёмкой. Каждое предложение стоило долгих минут раздумий, каждое слово требовало физических усилий, поэтому в его рассказах и не найти ни одного лишнего слова. Цена каждого была высока.

– А как он работал с редактором из издательства? – спросила Айрис, хотя многое уже знала от Ментон-Уайта.

– У редакторов было мало правок, насколько я помню, – ответила миссис Этеридж. – Но его всё равно утомляла переписка с ними. Поэтому последние книги он отказался редактировать. Тогда он уже хуже себя чувствовал, быстро уставал…

– А как же общение с семьёй, с доктором? Он тоже всё печатал на машинке?

– Для самых распространённых вещей он придумал знаки, примерно как язык глухонемых. Что-то более сложное он печатал или писал. Хотя такое происходило редко. За несколько лет он так обустроил свою жизнь, что ему почти не приходилось о чём-то просить. Моя мать, я сама и наш садовник – мы заранее знали, что и когда нужно делать. И у него были колокольчики, – миссис Этеридж указала на низкий подоконник одного из окон.

По самому его краю выстроились не меньше десяти колокольчиков вроде тех, какими в прошлом веке вызывали прислугу; все разного размера и с разными ручками.

– Все, кто жил в доме, знали звук каждого. Понимаете, если бы колокольчик был один, то он бы вызывал им меня, к примеру, потом надо было бы объяснить, что он хочет чаю, потом бы я шла на кухню, потом возвращалась с чаем. А так он звонил вот этим, – миссис Этеридж взяла в руки колокольчик с красной лакированной рукояткой, – и мы могли сюда уже не заходить. Сразу готовили чай и приносили на подносе. Вот этот, – она дотронулась до блестящей металлической рукоятки маленького колокольчика, – значил, что ему стало холодно, надо или растопить камин или включить обогреватель. И так для каждого: он проголодался, он зовёт меня, он зовёт Ника – это мой сын, он хочет, чтобы в кабинет пустили кошек…

– Кошек? – переспросила Айрис.

– Да, он любил кошек, а им нравилось лежать у него на коленях. Они его отвлекали от работы, так что их пускали сюда, только когда капитан Этеридж разрешал.

Айрис задала ещё несколько вопросов о книгах и работе с издательством, а потом перешла к главному – к читателям. К сожалению, миссис Этеридж не рассказала ничего нового по сравнению с тем, что Айрис слышала от Ментон-Уайта: её муж не встречался и не переписывался с читателями, не отсылал им книг с автографами. Она даже о мисс Берлинер ничего не знала. Возможно, та приезжала в её отсутствие или просто не запомнилась. К тому же, по подсчётам Айрис, миссис Этеридж была тогда ещё мисс Мэри Диббл и могла не столь ревностно наблюдать за жизнью хозяина поместья. О знакомстве своего мужа с графом Шелторпом она тоже ничего не знала.

– Если бы к нам приехал граф Шелторп, я бы это запомнила! – заявила она. – Не было такого, точно говорю вам, мисс Бирн! У нас останавливаются весьма достойные леди и джентльмены, но графа Шелторпа среди них не было…

– Он ведь мог и не называть титул, просто представиться Родериком Шелторпом.

– А ведь действительно, был один джентльмен… – задумчиво наклонив голову, проговорила миссис Этеридж. – Фамилию я не запомнила, а имя было точно Родерик! К капитану Этериджу иногда приезжали сослуживцы, но это было очень давно, когда я была подростком. Потом они перестали приезжать – ведь общаться с ним было невозможно. И долгое время никого не было, разве что доктора и поверенный. А потом вдруг приехал этот! Очень приятный и обходительный джентльмен, сказал, что они вместе служили… Или нет, он был не из инженерных войск, из пехоты, кажется, но они познакомились во Франции. Он узнал, что капитан Этеридж стал писателем, решил его навестить, но про ранения не знал… Провёл у нас два дня. Остался на ночь, и они что-то обсуждали в кабинете довольно долго. Тот гость оттуда только спать и есть выходил.

– А как он выглядел? Волосы очень светлые, и две большие залысины? – Айрис как могла описала лорда Шелторпа по фотографии. К сожалению, лицо у того было ничем не примечательное, какое-то «среднее», без особенностей. – Шестьдесят с небольшим лет. Скорее худощавый, чем полный. Обычный.

– Похож… Это что, был граф Шелторп?! – Миссис Этеридж растерянно хлопала глазами.

– Кажется, да, – без особой уверенности ответила Айрис. – Он был поклонником книг вашего мужа. И они вполне могли служить вместе. Я как раз собиралась изучить его мемуары на этот счёт, у меня есть доступ к рукописи.

Миссис Этеридж не слушала её объяснений.

– В нашем доме останавливался граф Шелторп… – повторила она с таким видом, точно в отеле переночевала сама королева.

– А вы не помните, когда это было? – спросила Айрис. – Хотя бы примерно.

– Года три-четыре назад. Скорее всего, в шестьдесят первом.

– А можем мы посмотреть записи в книге регистрации?

– Нет, – махнула рукой миссис Этеридж. – Он останавливался у нас не как постоялец, а как гость моего мужа. Он не вносил плату, не снимал номер, так что и записей не делали.

– Но мне сказали, что записывают всех, даже не постояльцев!

– Вы расписывались в другой книге, для посетителей… Её завели уже позднее по желанию капитана Этериджа. Он распорядился буквально перед самой смертью, месяца за полтора-два. Записи в ней только с августа 1962 года, а граф Шелторп гостил у нас до того. Граф Шелторп, подумать только! – Она восторженно улыбалась.

– А для чего нужна вторая книга? – спросила Айрис.

Миссис Этеридж как будто смутилась, услышав вопрос, потом нахмурилась, но всё же ответила:

– Это распоряжение моего мужа. Так он велел, а я уважаю его желания.

Айрис показалось, что миссис Этеридж этот вопрос был неприятен. Если на все прочие – даже те, которые показались бы странными любому другому человеку, – она отвечала с воодушевлением, то этот ей не понравился. Скорее всего, миссис Этеридж почему-то не хотела рассказывать о реальных причинах. Может быть, их обокрали постояльцы или случилось ещё что-то скверное… В любом случае книг Питера Этериджа это не касалось, и Айрис не стала расспрашивать дальше.

Но миссис Этеридж и не нужно было ни о чём расспрашивать – ей попадался на глаза произвольный предмет в комнате, и она начинала вспоминать, как и когда он здесь появился, для чего был нужен…

У Айрис с трудом получалось вставить в её монолог свои вопросы. Не интересовался ли кто-то ещё автографами? Не предлагали ли миссис Этеридж продать что-то из личных вещей мужа?

Айрис боялась, что такое любопытство покажется миссис Этеридж странным и даже подозрительным, но расспросы её ни капли не встревожили. Вместо того чтобы спросить, а почему, собственно говоря, гостью это так интересует, она рассказала, что один джентльмен хотел приобрести страницы с правками от руки.

– Я не смогла продать, – вздёрнула подбородок миссис Этеридж. – Не смогла, и всё тут. Хотя Николас, это мой сын, так уговаривал! Тот постоялец готов был отдать пятьдесят фунтов за несколько листочков, потом даже сто, даже больше. Но дело не в деньгах, понимаете? Если бы ко мне обратился какой-нибудь колледж, чтобы исследовать черновики, я бы без всяких денег отдала им бумаги. А тот джентльмен… – миссис Этеридж пожала плечами. – Мне кажется, для него это было всё равно что сувенир. Как ракушку привезти с морского побережья, – почти обиженно добавила она.

– Раз он предлагал такие деньги, то вряд ли относился к этому как к сувениру, – сказала Айрис.

Она была на девяносто девять процентов уверена, что речь шла о том самом знакомом Ментона-Уайта или его посланце. Кто ещё отдал бы сто фунтов за машинописную страницу с несколькими пометками? Но спрашивать имя было бы слишком подозрительно.

– Я всё равно чувствовала себя так, словно предаю мужа, торгую памятью о нём, – с трагически серьёзным видом произнесла миссис Этеридж. – Черновики – это наследие, понимаете! Наследие, а не товар!

До отъезда Айрис ещё успела поспрашивать про людей, которые интересовались посмертным опытом, и миссис Этеридж опять же сообщила лишь то, что Айрис уже знала от Ментон-Уайта и словоохотливой миссис Купер. В Этеридж-Хаусе действительно проводили время люди, которые пытались тем или иным способом повторить те же мистические переживания, медитировали возле колодца и даже проводили какие-то ритуалы. Видно было, что миссис Этеридж от этого всего была не в восторге, но от денег отказываться не собиралась.

В целом, хотя Айрис не сумела узнать ничего, что бы ей помогло напасть на след другой книги с автографом, она не жалела, что сделала крюк и приехала в Этеридж-Хаус. Жизнь Питера Этериджа была достойна того, чтобы о ней услышать. И речь шла даже не о военных подвигах, за которые тот получил награды, а о том, как, будучи обездвиженным, слепым на один глаз и немым, он сумел сделать свою жизнь удобной, писать книги, наладить быт в доме и даже превратить маленькое поместье в доходный бизнес. Айрис понимала, что всё это было возможно потому, что Питер Этеридж изначально был обеспеченным человеком. Будь он из бедной семьи, живущей в крошечной квартирке, то стал бы просто обузой для семьи. А если бы у него и семьи не было, то вообще сложно представить, что бы с ним стало. Вряд ли на свою пенсию он смог бы нанять круглосуточную сиделку, покупать необходимые лекарства и обустроить уютный кабинет под свои нужды. И даже состоятельному человеку могло не повезти – будучи настолько беспомощным, он оказывался в полной зависимости от слуг и сиделок; окажись они непорядочными, он стал бы, по сути, их пленником, который никаким образом не смог бы связаться с кем-то вне дома.

Богатый или бедный, капитан Этеридж всё равно был незаурядным человеком, и Айрис теперь отчасти понимала тот странный интерес к его книгам и личности, который заставлял некоторых платить полторы тысячи фунтов за книгу. Именно что отчасти. Полторы тысячи всё равно казались сумасшествием.