Под славным городом под Киевом,

На тех на степях на Цыцарскиих

Стояла застава богатырская;

На заставе атаман был Илья Муромец,

Податаманье был Добрыня Никитич млад;

Есаул Алеша поповский сын;

Еще был у них Гришка, боярский сын,

Был у них Васька долгополый,

И все семьдесят богатырей русскиих.

И ездил Добрыня Никитич ко синю морю,

Ко синю морю ездил за охотою,

За той ли за охотой за молодецкою;

На охоте стрелять гусей, лебедей.

Едет Добрыня из чиста поля,

В чистом поле увидел скопыть великую,

Скопыть велика – полпечи.

Начал он скопыть досматривать:

«Еще что же то за богатырь ехал?

Из этой земли из Жидовския

Проехал Жидовин могуч богатырь

На эти степи Цыцарския!»

Приехал Добрыня на заставу богатырскую,

Прибирал свою братию наборную:

«Ой вы гой еси, братцы ребятушки!

Мы что на заставушке устояли?

Что на заставушке углядели?

Мимо нашу заставу богатырь ехал».

Стали они думу крепкую думати:

Кому ехать за нахвальщиком?

Положили на Ваську долгополого.

Говорит большой богатырь Илья Муромец,

Свет-атаман сын Иванович:

«Неладно вы, ребятушки, положили:

У Васьки полы долгие:

По земле ходит Васька, заплетается,

На бою, на драке заплетется,

Погинет Васька по-напрасному».

Положились на Гришку на боярского:

Гришке ехать за нахвальщиком,

Настигать нахвальщика в чистом поле.

Говорит большой богатырь Илья Муромец,

Свет-атаман, сын Иванович:

«Неладно вы, ребятушки, удумали:

Гришка роду боярского,

Боярские роды хвастливые,

На бою-драке призахвастается,

Погинет Гришка по-напрасному».

Положились на Алешу Поповича:

Алешке ехать за нахвальщиком,

Побить нахвальщика в чистом поле.

Говорит большой богатырь Илья Муромец,

Свет-атаман, сын Иванович:

«Неладно вы, ребятушки, положили:

Алеша роду ведь поповского,

А поповского роду он задорного,

Увидит Алеша на нахвальщике

Много злата-серебра,

Злату Алеша позавидует,

Погинет Алеша по-напрасному».

Положили на Добрыню Никитича:

Добрынюшке ехать за нахвальщиком,

Побить нахвальщика на чистом поле,

По плеч отсечь буйну голову,

Привезти на заставу богатырскую.

Добрыня того не отпирается,

Пошел Добрыня на конюший двор,

Берет Добрыня добра коня,

Уздает в уздечку тесмяную,

Седлал в седелышко черкасское,

В торока вяжет палицу боёвую —

Весом та палица девяноста пуд,

На бедро берет саблю вострую,

В руки берет плеть шелко́вую,

Приезжает на гору Сорочинскую.

Посмотрел из трубочки серебряной,

Увидел на поле чернизину,

Поехал прямо на чернизину,

Кричал богатырским, зычным голосом:

«Уж ты, вор, собака, нахвальщина!

Зачем нашу заставу проезжаешь?

Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?

Податаманью Добрыне Никитичу?

Есаулу Алеше в казну не кладешь

На всю нашу братию наборную?»

Услышал нахвальщина зычен голос,

Поворачивал нахвальщина добра коня,

Напущался на Добрыню Никитича:

Сыра мать земля всколыбалася,

Из озер вода выливалася,

Под Добрыней конь на коленца пал.

Добрыня Господу Богу возмолится

И мати Пресвятой Богородице:

«Унеси, Господи, от нахвальщика!»

Приехал Добрыня на заставу богатырскую,

Встречает его Илья Муромец

Со братиею богатырскою.

Говорит большой богатырь Илья Муромец:

Малое большим заменяется,

Большему некем заменитися,

Заменитися своей старой буйной головой,

Видно, ребятушки, ехать атаману самому!»

Пошел Илья на конюший двор,

Берет Илья добра коня,

Уздает в уздечку тесмяную,

Седлает в седелышко черкасское,

В торока вяжет палицу боёвую —

Весом та палица девяноста пуд,

На бедро берет саблю вострую,

Во руки берет плеть шелковую.

Приезжает на гору Сорочинскую,

Посмотрел из кулака молодецкого:

Увидел на поле чернизину.

Поехал прямо на чернизину,

Вскричал богатырским, зычным голосом:

«Уж ты, вор, собака, нахвальщина!

Зачем нашу заставу проезжаешь, —

Мне, атаману Илье Муромцу, челом не бьешь?

Податаманью Добрыне Никитичу?

Есаулу Алеше в казну не кладешь

На всю нашу братию наборную?»

Услышал вор-нахвальщина зычен голос,

Поворачивал нахвальщина добра коня,

Напущался на Илью Муромца.

Не оробел Илья Муромец,

Съехался Илья с нахвальщиком.

Наперво палицами ударились,

У палиц цевья отломалися,

Друг дружку они не ранили;

Саблями вострыми ударились,

Востры сабли приломалися,

Друг дружку они не ранили;

Вострыми копьями кололися,

Копья по насадкам свернулися,

Друг дружку они не ранили;

Бились-дрались рукопашным боем,

Бились-дрались день до вечера,

С вечера бьются до полуночи,

С полуночи бьются до бела света.

Поскользнулась у Илейки ножка левая,

Пал Илья на сыру землю;

Сел нахвальщина на белы груди,

Вынимал кинжалище булатное,

Хочет вспороть груди белые,

Хочет закрыть Илье очи ясные,

По плеч отсечь ему буйну голову.

Еще стал нахвальщина наговаривать:

«Старый ты старик, старый, матерый!

Зачем ты ездишь на чисто поле?

Будто некем тебе, старику, заменитися?

Ты поставил бы себе келейку

При том пути, при дороженьке,

Сбирал бы ты, старик, во келейку,

Тут бы ты, старик, сыт, напитан был».

Лежит Илья под богатырем Жидовином,

Говорит Илья таково слово:

«Да неладно у Святых Отцов написано,

Неладно у Апостолов удумано:

Написано было у Святых Отцов,

Удумано было у Апостолов:

Не бывать Илье в чистом поле убитому,

А теперь Илья под Жидовином лежит!»

Лежучи у Ильи втрое силы прибыло:

Махнул нахвальщину в черны груди,

Вышибал выше дерева стоячего.

Пал нахвальщина на сыру землю,

В сыру землю ушел до пояса.

Вскочил Илья на резвы ноги,

Сел нахвальщине на черны груди.

Недосуг Илюхе много спрашивать,

Скоро спорол груди черные,

Скоро затмил очи ясные,

По плеч отсек буйну голову.

Воткнул на копье на булатное,

Повез на заставу богатырскую.

Встречает Илью Муромца Добрыня Никитич

Со всей братьей богатырскою.

Бросил Илья голову о сыру землю,

Говорит братьи своей богатырскоей:

«Ездил я, братцы, во поле тридцать лет,

Этакого чуда не наезживал».