Насказали бояре кособрюхие,

Владимиру-князю стольнокиевскому

Про старого казака Илью Муромца:

Печалится-де Илья по Сухмане богатыре,

Умышляет зло на него, князя Владимира.

И отослал Владимир-князь Илью Муромца

На заставу дальнюю, на Сафат-реку,

И уехал Илья на ту заставу дальнюю,

А с ним и все побратимы, богатыри русские.

Далече-далече в чистом поле

Стоял бел шатер, застава богатырская;

Стояли на заставе богатыри русские,

Стерегли-берегли они красен Киев-град,

Веру христианскую, церкви Божии,

Стерегли-берегли землю русскую, —

Самсон Колыбанович,

Добрыня Никитич,

Алеша Попович,

Василий Игнатьевич,

Иван Годинович,

Михайло Потык Иванович,

Дюк Степанович,

Хотен Блудович,

Никита Заолешанин,

Потанюшка хроменький,

Гаврила долгополый,

Михайло Дородович

Да братья Петровичи

Лука и Матвей,

Да два брата суздальцы,

И еще многие могучие богатыри,

Семьдесят богатырей святорусскиих,

Братьев названых, крестовыих.

А старший в дружине хороброй богатырскоей

Старый казак Илья Муромец.

Как по утречку было по раннему,

На заре утренней, на восходе красна солнышка

Выходит Илья Муромец из бела шатра,

Умывается он ключевой водой,

Утирается белым полотенчиком;

Крест кладет, Господу Богу поклоняется,

А и молитву творит Исусову.

Смотрит он в подзорную трубочку

На все на четыре стороны.

Во первой-то стороне горы высокие,

Во второй-то стороне леса темные,

В третьей-то стороне сине морюшко,

Во четвертой-то стороне чисто полюшко.

Во поле чистом не дым стоит,

Едет удалой добрый молодец,

Прямо едет он в красен Киев-град,

Не приворачивает он на заставу крепкую.

Едет молодец, потешается,

Мечет палицу тяжелую в подне́бесье,

Мечет одной рукой, другой схватывает.

Впереди бегут два серых волка,

На правом плече сидит ясен сокол,

На левом плече сидит бел кречет,

У стремени прикована змея горынская.

У добра коня изо рта пламя пышет,

Из ноздрей искры сыплются,

Из ушей дым столбом вали́т.

У богатыря шишак на голове как огонь горит.

Вернулся Илья в бел шатер,

Говорит он дружине богатырскоей:

«Уж вы гой еси, удалы добры молодцы,

Братцы мои названые, крестовые!

Наехал на нас велик богатырь незнаемый,

Прямо едет он в красен Киев-град,

Не приворачивает на заставу крепкую.

Кого же послать нам за тем богатырем?

И посылали они Алешеньку Поповича.

И говорил Алеше Илья Муромец:

«Поезжай-ка, Алеша, за тем богатырем незнаемым,

Да буде русский богатырь – побратайся,

А неверный богатырь – то на бой зови».

Выходил Алешенька из бела шатра,

Засвистал он коня из чиста поля:

Конь бежит, мать-земля дрожит.

Седлал Алешенька добра коня,

Только видели, молодец на коня скочил,

А поездки богатырской не видели,

Только видели, в поле курево стоит.

Завидел Алешенька молодца в чистом поле,

Взревел Алеша по-звериному,

Засвистал по-соловьиному,

Зашипел по-змеиному.

Удал молодец чужой богатырь

Едет, не оглянется.

Подумал Алешенька Попович млад:

«Едет молодец не моя чета,

Не моя чета да не моя верста».

Повернул коня на заставу к белу шатру.

Говорит Илье Муромцу:

«Едет богатырь да не моя чета,

Не моя чета да не моя верста».

Посылали тут Добрынюшку Никитича.

Седлал Добрыня добра коня,

Только видели, как Добрыня на коня скочил,

А поездки богатырской не видели,

Только видели, в поле курево стоит.

Выезжал на чисто поле на раздольице широкое,

Завидел молодца во чистом поле.

Нагнал Добрынюшка чужого богатыря,

Низко молодцу кланяется:

«Уж ты здравствуй, удаленький добрый молодец!

Уж ты коего города, коей земли?

Еще чьего отца, чьей матери?

А куда же ты едешь, куда путь держишь?»

Удал молодец чужой богатырь

Едет, не оглянется.

Повернул Добрыня на заставу к белу шатру,

Говорит Илье Муромцу:

«Едет богатырь да не моя чета,

Не моя чета да не моя верста».

Загорелось у Ильи Муромца ретиво сердце,

Закипела кровь горячая,

Говорит он братцам своим названыим:

«Не сварить вам без меня пивна котла,

Привезу вам голову, вам татарскую!»

Засвистал он коня из чиста поля;

Конь бежит, мать-земля дрожит.

Седлал Ильюша добра коня,

Только видели, как Илья на коня скочил,

А поездки богатырской не видели,

Только видели, в поле курево стоит.

Хоробра поездка да молодецкая,

Хороша побежка лошадиная,

У коня из ушей да дым столбом валит,

Да из глаз у коня искры сыплются,

Из ноздрей у коня пламя мечется,

Да и сива да грива да расстилается,

Да и хвост-то трубой да завивается.

Выезжал на чисто поле на раздольице широкое,

Завидел чужого богатыря во чистом поле.

Взревел Илья по-звериному,

Засвистел по-соловьиному,

Зашипел по-змеиному.

Едет чужой богатырь, не оглянется.

Вскричал Илья во всю силу богатырскую:

«Уж ты, собака, поганый татарище,

Почто воротишь заставу караульную!

Нас, богатырей русских ничем считать?

Куда ты, собака, едешь, куда путь держишь?»

Тут повернул коня чужой богатырь,

Отвечал он Илье Муромцу:

«Еду я красен Киев-град в полон взять,

Я соборны Божьи церкви на дым спущу,

Я печатны книги да во грязи стопчу,

Чудны образы-иконы на поплав воды,

Самого князя Владимира в котле сварю,

Княгиню Апраксию за себя возьму».

Не две горы столкнулись, два богатыря съехались.

Бились богатыри палицами булатными,

Палицы булатные изломалися;

Секлись богатыри сабельками острыми,

Сабельки острые исщербалися;

Кололись копьями долгомерными,

Копья долгомерные сокрушилися.

Соскочили богатыри со добрых коней,

Сходились бороться рукопашкою.

Первый день водилися до вечера

И темну ночь водилися до бела света;

На другой день водилися до вечера

И темну ночку до бела света;

Да и третий день водились до вечера.

Поскользнулась у Ильи ножка правая,

Пал он на сыру землю.

Тут наскакивал татарин ему на белы груди,

Расстегивал у Ильи латы кольчужные,

Вынимал кинжалище булатное,

Хочет пороть Илье белы груди,

Посмотреть его ретиво сердце.

Тут запечалился старый богатырь Илья Муромец:

«Подписано у меня на рученьке на правоей,

Что на бою смерть не писана,

А лежу я теперь на сырой земле

Под ножом у татарина неверного!»

Посмотрел Илья на свою руку правую с надписью,

Тут у Ильи вдвое силы прибыло,

Смахнул татарина со белых грудей,

Сам насел ему на черны груди.

Расстегивал латы его кольчужные,

Вынимал из нагалища кинжальный нож,

Хочет пороть его черны груди,

Хочет посмотреть его ретиво сердце.

Увидал Илья крест серебряный,

Именной свой крест Ильи Муромца,

Да и стал тут Илья выспрашивать:

«Уж ты гой еси, удалой добрый молодец!

Ты коей земли, коего города,

Чьего отца, чьей матери?»

Говорит ему богатырь татарин:

«Когда бы я у тебя на белых грудях был,

Я не спрашивал бы ни роду, ни племени,

Уж я прямо порол бы белы груди

И смотрел бы я твое ретиво сердце».

Тут Илья Муромец спросил во второй раз,

И в третий раз спросил татарина.

На третий раз ответил ему татарин:

«Я от моря, от моря от синего,

От того же от камени от Алатыря,

Я от той же от бабы от Латыгорки,

Еще имя мне – Сокольничек,

А по чистому полю я наездничек,

Ищу я своего батюшку Илью Муромца,

А от роду мне двенадцать лет».

Тут брал его Илья Муромец за белы руки,

Поднимал тут его на резвы ноги,

Целовал во уста, называл сыном любимыим:

«Съезжались мы с твоей матерью во чистом поле,

Матерью твоей Латыгоркой, поляницей преудалою,

Бились-ратились, да я тогда верх взял,

Да и тут ведь мы, чадо, тебя прижили.

Ныне будешь ты в Киеве-граде первый богатырь,

Не будет тебе у нас поединщика».

А и тут Сокольнику за обиду стало,

За великую досаду показалося:

«Уж ты, старая собака, седатый пес!

Породил ты меня в чистом поле,

Чтобы называли меня приблудником, заугольником.

Не поеду я с тобой в Киев-град,

Не буду я служить князю Владимиру,

Не буду я богатырем на Руси,

Не буду я звать тебя своим батюшкой».

Да и тут богатыри разъехались.

Да и едет Сокольник ко своему двору,

Ко своему двору, к высоку терему.

Да встречает его матушка родимая:

«Уж ты, чадо ли, чадо мое милое,

Уж дитя ты мое, дитя сердечное!

Уж ты что же едешь не по-старому,

Повеся ты держишь буйну голову?»

Говорит Сокольник таковы речи:

«Уж я был нынче во чистом поле,

Видел старого казака Илью Муромца,

У него борода седа и голова бела,

Под ним добрый конь как бы снегу белого,

Хвост-то грива у добра коня черная».

Говорит ему Латыгорка родна матушка:

«Уж ты чадо мое, чадо милое!

А ведь это был твой родимый батюшка,

Съезжались мы с ним на чистом поле,

Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили».

А и тут Сокольнику за обиду стало,

За великую досаду показалося,

Схватил он матушку за черны кудри,

Поднял ее выше могучих плеч,

Кинул ее о кирпищат пол,

Да и тут Латыгорке смерть случилася.

У поганого сердце-то заплывчиво,

Да заплывчиво сердце, разрывчиво,

Да подумал он промежду собой думушку:

«А поеду я теперь убью Илью Муромца».

Повернул коня на заставу богатырскую.

Никого тут на заставе не случилося,

Спит Илья один во белом шатру,

Храпит Илья, как порог шумит.

Соскакивал Сокольник со добра коня,

Заходил он во бел шатер,

Ударил Илью копьем в ретиво сердце,

Попало копье в золот чуден крест.

Тут Илья от сна просыпается,

Вскочил старый на резвы ноги,

Хватал Сокольника за черны кудри,

Вытащил из шатра в чисто поле,

Поднял его выше могучих плеч богатырскиих,

Ударил со всего маху о сыру землю,

Да и тут Сокольнику смерть случилася.

Да и руки, ноги его Илья оторвал,

Раскидал по чисту полю,

Да и тулово привязал к добру коню,

Черным воронам на расклеванье,

Серым волкам на растерзанье.