На ту пору, на то времечко

Во стольном во городе во Киеве,

Заводил Владимир-князь почестен пир.

Светлый день идет ко вечеру,

Почестен пир идет наве́селе,

Все на пиру наедалися,

Все на почестном напивалися,

Все во хмелю порасхвасталися.

Кто хвастает золотой казной,

Кто хвастает молодой женой,

Иной хвалится добрым конем.

Иной хвалится силой богатырскою.

Тут вставал со скамьи белодубовой

Старый богатырь Данила Игнатьевич,

Сам говорит таково слово:

«Ай же ты, государь Владимир-князь!

Служил я тебе тридцать лет верой-правдою,

А под старость хочу душу спасти,

Благослови меня во старцы постричься,

Схиму принять,

Скинуть платье цве́тное,

Одеться в черное платьице спасенное».

Говорит ему Владимир-князь стольнокиевский:

«Ай же ты, старый Данила Игнатьевич!

Не благословлю тебя в старцы постричься

И схиму принять,

Скинуть платье цветное,

Одеться в черное платьице спасенное.

Как проведают все орды неверные

И все цари нечестивые,

Что богатыри во старцы постригаются,

И нет боле богатырей в Киеве,

Пойдут они на нас грозой ратною».

Говорил князю старый Данила Игнатьевич:

«Ай же ты, государь Владимир-князь!

Есть у меня сын, Михайло Данилович шести годов,

Пока не проведают цари нечестивые,

Будет он девяти годов;

А пока они снаряжаются,

Будет он двенадцати годов,

Так будет он сильнее меня и могутнее».

И благословил его Владимир-князь

В старцы постричься и схиму принять.

Прошло поры-времени три года,

Пока снаряжались цари и орды неверные;

Еще прошло поры-времени три года.

Тут собиралась сила несметная

У царя Батыги нечестивого:

Черну ворону не облететь,

Серу волку не обрыскать.

Похваляется Батыга нечестивыий

Киев-град со щитом взять,

Народ киевский весь повырубить,

Божьи церкви на дым спустить,

Князя Владимира под меч склонить.

Говорит Владимир-князь стольнокиевский:

«Ай же вы, князья и бояре!

Кто бы ехать мог во чисто поле

Ко тому войску нечестивому,

Пересметывать силу неверную,

Много ли силы идет на Киев-град».

Отвечают ему князья и бояре:

«Ныне, Владимир, нет богатырей в Киеве,

Некому силу неверную пересметывать,

Некому и отстоять Киев-град,

Илья-то Муромец с богатырями на заставе на Сафат-реке,

Не поспеть ему к Киеву.

Сдай, князь, Киев без кроволития».

Вставал тут из-за стола окольного

Молодой Михайло Данилович,

Поклонился свету князю Владимиру:

«Ай же ты, солнышко Владимир-князь!

Благослови меня ехать во чисто поле

Ко тому войску нечестивому,

Пересметывать силу неверную,

Много ли силы идет на Киев-град».

Говорил ему Владимир-князь стольнокиевский:

«Уж ты гой еси удалый добрый молодец,

Михайло сын Данилович!

Еще ты молодец, молодешенек,

Тебе, Михайло, от роду двенадцать лет,

Не знаешь ты поездки богатырскоей,

Потеряешь ты свою буйну голову».

Отвечал князю Михайло Данилович:

«Ай же ты солнышко Владимир-князь!

Знаю я поездку богатырскую,

Горит у меня ретиво сердце

Послужить тебе верой-правдою,

Постоять за Киев-град,

Постоять за веру христианскую».

И благословил его Владимир стольнокиевский.

Стал Михайло Данилович снаряжатися,

Взял из стойла коня батюшкина,

Надевал латы родительские, —

Тесноваты ему латы,

Саблю брал родительскую, —

Легковата ему сабля.

Садился он на добра коня и поехал во чисто поле.

Поехал мимо пустыни родителя,

Где родитель Богу молится,

Получить благословение родительское.

И выходил его родитель из пу́стыни,

Старый Данило Игнатьевич,

Говорил Михайле таково слово:

«Ты послушай, чадо мое любимое,

Ты послушай наказаньице родительское:

Как будешь у войска нечестивого,

Не заезжай в середку, в матицу,

А руби ту силу с одного края».

И пошел старый богатырь Данило Игнатьевич

В пустыню Богу молитися,

А сам себе приговаривает:

«Ах, ты молодость ты молодость молодецкая!

Улетела моя молодость в чисто поле,

Во чисто поле да ясным соколом,

Прилетела ко мне старость из чиста поля,

Со чиста поля да черным вороном,

А садилась на плеча да богатырские».

А сын его молодой Михайло Данилович

Поехал по чисту полю ко войску нечестивому,

Видит, силы черным-черно,

Не пересметать ту силу великую,

Все равно как вешна вода разливается,

А морска волна да колыбается, —

Как неверная сила ко городу ко Киеву подвигается.

Напустился он на силу неверную

И стал рубить силу с одного края;

Сек-рубил силу три дня и три ночи,

А поганые татарове на ту пору

Копали три рва, три погреба глубокие

И ставили рогатины звериные.

Разгорелось у Михайлы ретиво сердце,

Заезжал он в середку силы нечестивой, в матицу,

Первый подкоп перескочил,

И другой подкоп он перескочил,

А во третий подкоп конь обрушился.

Тут поганых татаровей,

Будто черных ворон, слеталося,

Связали Михайле ручки белые,

Сковали ему ножки резвые во железа булатные,

Привели к Батыге, царю нечестивому.

Говорит Батыга, царище нечестивыий:

«Ай же ты, молодой богатырь русскиий,

Послужи-ка мне верою-правдою,

Как служил ты князю Владимиру:

Награжу тебя золотой казной несметною».

Отвечал Михайлушка Батыге нечестивому:

«Ай же ты, Батыга, царище поганое!

Как была бы у меня сабля острая,

Так служил бы я на твоей шее татарскоей».

Вскричал тут Батыга, царище поганое

Своим слугам верным и палачам немилостивым:

«Ай же вы, слуги верные, палачи немилостивые!

Сведите вы молодца ко плахе ко липовой,

Отрубите вы ему голову молодецкую».

Взяли Михайлу палачи немилостивые,

Повели ко плахе ко липовой.

Взмолился Михайло ко Господу всевышнему:

«Выдал меня, Господи, поганым на поругание:

Разве не стоял я за веру христианскую,

За церкви Божьи, за вдов и сирот!»

С небес тут Михайле глас гласит:

«Порастяни, Михайло, ручки белые

И порасправь, Михайло, ножки резвые!»

Как порастянул Михайло руки белые,

Порасправил Михайло ноги резвые,

Поразлопались железа булатные.

Схватил Михайло татарина за ноги,

Начал татарином помахивать:

Куда махнет – там и улица.

Назад отмахнет – переулочек,

Сам он говорит таково слово:

«Гнется татарин, не сломится,

Жилист, собака, не по́рвется».

Вскочил Михайло на добра коня,

Взял саблю острую

И стал сечь силу с одного края;

Сек-рубил силу три дня и три ночи.

На четвертый поехал в Киев-град

Сказать о силе нечестивой князю Владимиру.

Увидал далече во чистом поле:

Не черный ворон летит,

Не белый кречет выпархивает,

Идет-ступает старый Данила Игнатьевич:

Платье у него черна бархату,

Шляпа у него земли греческой,

Клюка у него сорока пудов,

Той клюкой идет-подпирается.

Говорит Данило Игнатьевич Михайлушке:

«Что же ты, чадо мое любимое,

Долго ко мне не являешься?

Иду, чадо, тебе на выручку,

Бить поганых татаровей,

А ты, чадо, уже сам управился».