Как Владимир-князь да стольнокиевский

Поразгневался на старого казака Илью Муромца,

Засадил его во погреб во глубокиий,

Во глубокий погреб, во холодныий,

Да на три-то года поры-времени,

Три года и три месяца.

И подымался тут злой Калин-царь

Со своею силою поганою,

Хочет он разорить стольный Киев-град,

Чернедь-мужичков всех повырубить,

Божьи церкви все на дым спустить.

Не дошед он до Киева за семь верст

Становился Калин у быстра Днепра;

Собралось с ним силы на сто верст

Во все те четыре стороны.

Зачем мать сыра земля не по́гнется?

Зачем не расступится?

А от пару было от кониного

Солнце красное померкнуло,

А от духу от татарского

Неможно нам живым быть.

Как от покрику татарского,

Как от ржанья лошадиного,

Унывает сердце человеческое.

Садился Калин-царь на ременчат стул,

Писал ярлыки скорописчаты

Ко славному князю Владимиру.

Выбирал татарина выше всех

А мерою тот татарин трех саже́н,

Голова у татарина с пивной котел,

Который котел сорока ведёр,

Промеж плечами косая сажень,

Дает ему ярлыки скорописчаты,

А в ярлыках тех написано:

«Ай же ты, Владимир стольнокиевский!

А наскоро сдай ты мне Киев-град

Без бою, без драки великия

И без того кроволития напрасного.

А не то я, Калин-царь, Киев силой возьму,

Чернедь-мужичков всех повырублю,

Божьи церкви все на дым спущу,

Тебя, Владимира, в котле сварю».

И послал его в Киев наскоро.

Садился татарин на добра коня,

Поехал ко городу ко Киеву.

А и будет он, татарин, в Киеве

Середи двора княженецкого,

Скочил татарин со добра коня,

Не вяжет коня, не приказывает,

Бежит он во гридню во светлую,

На пяту он дверь поразмахивал,

А Спасову образу не молится,

Владимиру-князю не кланяется,

Бросал ярлыки на золот стол

Перед великого князя Владимира.

Владимир-князь ярлыки распечатывал,

Распечатывал, просматривал,

Глядючи в ярлыки запечалился,

Запечалился, порасплакался:

По грехам над князем учинилося —

Богатырей в Киеве не случилося,

А Калин-царь под стеною стоит,

А с Калином силы на сто верст,

Во все во четыре стороны.

Говорит Владимир княгине Апраксие:

«Разогнал я сильных могучих богатырей русскиих,

Все богатыри у меня поразъехались,

Некому постоять за Киев-град,

Постоять за веру, за отечество».

Говорит тут Владимиру княгиня Апраксия:

«Есть у тебя, князь, могуч богатырь Илья Муромец,

Сидит он в погребе глубокоем.

Копала я подкопы под те погребы,

Кормила-поила его три года и три месяца.

Один только он может постоять за Киев-град,

Постоять за веру, за отечество».

Тут Владимир-князь стольнокиевский

Скорешенько берет золоты ключи,

Идет он в погреба глубокие,

Отмыкает решетки железные:

«Ай же ты, Илья Муромец, богатырь святорусский!

Наш-то Киев-град в полону стоит,

Пришел собака Калин-царь с силою великою.

Не гневайся ты, Ильюшенька, прости вину мою,

Постой-ка ты за славный Киев-град,

Да постой за матушки Божьи церкви,

Да постой за веру, за отечество,

Послужи мне, Владимиру, верою-правдою».

Еще нет от Ильи ответу,

Сидит Илья, очи в землю низвел,

Побелела его головушка,

Поседела его бородушка.

Опять просит-винится Владимир-князь.

На третий раз отвечал ему Илья Муромец:

«Ай же ты, Владимир стольнокиевский!

Я иду служить за веру христианскую

И за землю русскую,

За вдов, за сирот, за бедных людей,

А не для тебя, князя Владимира».

Выходил Илья из погреба глубокого,

Шел он в конюшню стоялую,

Выводил своего коня богатырского,

Стал добра коня он заседлывать,

На коня накладывал потничек,

А на потничек накладывал войлочек,

А на войлочек подкладывал подпотничек,

На подпотничек клал седелышко черкасское,

И подтягивал двенадцать подпруг шелковых,

И шпилечки он втягивал булатные,

А стремяночки покладывал железные,

Пряжечки покладывал он красна золота,

Да не для красы-угожества,

Ради крепости богатырскоей:

Шелковы подпруги тянутся, не́ рвутся,

Да булат-железо гнется, не ломается,

Пряжечки красна золота мокнут, да не ржа́веют.

И садился тут Илья на добра коня,

Брал доспехи крепкие богатырские:

Брал палицу булатную да копье бурзамецкое,

А еще брал свою саблю вострую.

И поехал он из города Киева.

Едет стар по чисту полю,

По тому раздолью широкому.

Голова бела, борода седа,

По богатырской груди расстилается,

Как скатен жемчуг рассыпается.

Да под старым конь наибе́л-бело́й,

Да ведь хвост и грива наиче́р-черна́.

Выехал Илья во чисто поле

Посмотреть на полчища татарские:

Нагнано тут силы много-множество.

Как от покрику от татарского,

Как от ржанья лошадиного

Унывает сердце человеческое.

Тут поехал Илья по раздольицу чисту полю,

Не мог конца краю силушке наехати.

Повыскочил на гору на высокую,

Посмотрел на все на четыре стороны,

Конца-краю силы насмотреть не мог.

Посмотрел под восточную сторону,

Насмотрел он там шатры белые,

И у тех шатров кони богатырские.

Спустился он с той горы высокоей,

Приезжает ко шатрам ко белыим,

Идет Ильюшенька во бел шатер,

В том шатре двенадцать богатырей,

Богатыри всё святорусские,

Они сели обедать, хлеб-соль кушать.

Говорит Илья таковы слова:

«Хлеб да соль, богатыри святорусские,

А и крестный ты мой батюшка, Самсон Самойлович!

Вы седлайте-ка добрых коней,

Поезжайте-ка во раздольице чисто поле

Под стольный Киев-град.

Стоит под городом Киевом собака Калин-царь,

Стоит он с силою великою,

Хочет он разорить стольный Киев-град,

Народ православный повырубить,

Божьи церкви все на дым спустить.

Постойте за веру христианскую,

Постойте вы за нашу святую Русь!»

Отвечает ему старый богатырь Самсон Самойлович:

«Ай же крестничек ты мой любимый, Илья Муромец!

А не будем мы коней седлать,

Не поедем мы во чисто поле,

Не будем мы стоять за веру и за святую Русь,

Не будем мы стоять за стольный Киев-град

И за матушки Божьи церкви,

Не будем мы беречь князя Владимира с княгиней Апраксией.

У него есть много князей, бояр,

Кормит их, поит, и жалует,

А нас, богатырей русских, прогнал из Киева,

Ничего нам не надо от князя Владимира».

Говорит тут старый казак Илья Муромец:

«Ай же ты мой крестный батюшка,

Самсон да ты Самойлович!

Это дело у нас будет нехорошее.

Как собака Калин-царь разорит да Киев-град,

Народ православный весь повырубит,

Божьи церкви все на дым спустит,

Князю Владимиру с княгиней Апраксией

Срубит он буйные головушки.

Вы седлайте добрых коней

И садитесь вы на добрых коней,

Поезжайте в чисто поле под Киев-град,

И постойте вы за веру, за отечество.

И постойте вы за церкви за Божии.

Вы поберегите-ка князя Владимира

И со той со княгиней Апраксией».

Говорит Самсон Самойлович таковы слова:

«Ай же крестничек ты мой любимыий,

Старый казак Илья Муромец!

А не будем мы коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во чисто поле.

Не будем мы стоять за веру, за отечество,

Не будем мы стоять за стольный Киев-град.

Не будем мы стоять за матушки Божьи церкви.

Не будем мы беречь князя Владимира

Да еще с княгиней Апраксией.

У него есть много князей, бояр,

Кормит их, поит и жалует,

Ничего нам нет от князя Владимира».

Говорит старый казак Илья Муромец:

«Ай же ты мой крестный батюшка,

Самсон да ты Самойлович!

Это дело у нас будет нехорошее.

Вы седлайте-ка добрых коней

И садитесь-ка вы на добрых коней,

Поезжайте в чисто поле под Киев-град,

И постойте вы за веру, за отечество,

И постойте вы за славный стольный Киев-град,

И постойте вы за церкви за Божии,

И постойте вы за нашу святую Русь!»

Говорит ему Самсон Самойлович:

«Ай же крестничек ты мой любимыий.

Старый казак Илья Муромец!

А не будем мы коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во чисто поле,

Не будем мы стоять за веру, за отечество,

Не будем мы стоять за стольный Киев-град,

Не будем мы стоять за матушки Божьи церкви,

Не будем мы стоять за святую Русь.

Есть у Владимира много князей да бояр,

Кормит их, поит да жалует.

Ничего нам нет от князя от Владимира».

Видит Илья, дело ему не по́люби,

Выходил Илья со бела шатра,

Садился он на добра коня,

Один напустился на силу татарскую.

Не ясен сокол с-под облак спускается

На гусей, лебедей, малых уточек —

Святорусский богатырь Илья Муромец

Напускается на силу татарскую,

Заезжает прямо в середочку.

Стал татаровей конем топтать,

Стал поганых копьем колоть, саблей рубить,

Бьет силушку великую, будто траву косит.

Провещал его добрый конь языком человеческим:

«Ай же славный богатырь Илья Муромец,

Не побить тебе той силушки великоей:

Нагнано у собаки царя Калина

Силы много-множество, сметы нет.

Сделаны у Калина подкопы глубокие,

Как просядем мы в подкопы глубокие,

Так из первых подкопов я повыскочу

И тебя на себе вынесу,

Как просядем мы в подкопы другие,

И оттуда я повыскочу

И тебя на себе вынесу.

Еще просядем во третьи подкопы во глубокие.

А вот тут-то я повыскочу,

Да тебя-то на себе не вынесу,

Останешься ты в подкопах глубокиих».

Рассердился старый казак Илья Муромец,

Стегнул коня плеткой по крутым бокам:

«Ай же ты, конище изменное,

Я тебя кормлю, пою да и улаживаю,

А ты хочешь меня оставить в подкопах глубокиих!»

И поехал Илья по раздольицу чисту полю,

Бьет Илья силушку великую татарскую,

Топчет конем, колет копьем, саблей рубит,

А он бьет-то силу, как траву косит;

У Ильи-то сила не уменьшится.

И просел он в подкопы глубокие.

Его добрый конь оттуда повыскочил,

Повыскочил, Илью на себе повыносил.

И пустил он коня да богатырского

По тому раздольицу чисту полю

Во ту силушку великую татарскую,

Стал конем топтать да копьем колоть.

И он бьет-то силу, как траву косит;

У Ильи-то сила меньше ведь не ставится,

На добром коне сидит Илья не старится.

И просел он с конем богатырскиим,

И попал он в подкопы-то во другие;

Его добрый конь оттуда повыскочил,

Повыскочил да Илью на себе повыносил.

И пустил Илья коня да богатырского

По тому раздольицу чисту полю

Во ту силушку великую татарскую,

Стал конем топтать да и копьем колоть.

Он бьет-то силу, как траву косит;

У Ильи-то сила меньше ведь не ставится,

На добром коне сидит Илья не старится.

И попал он во подкопы-то во третие,

Он просел с конем в подкопы те глубокие;

Его добрый конь да богатырскиий

Еще с третьих подкопов-то повыскочил,

Повыскочил да Илью-то на себе не выносил,

И остался Илья в подкопе во глубокоем.

Тут навалились татары поганые,

Связали Илье руки-ноженьки,

Привели к собаке царю Калину.

Говорил собака Калин-царь Илье Муромцу:

«Ай же ты русский богатырь Илья Муромец,

Где-то тебе одному побить мою силу великую!

Силы у меня припасено у царя Калина —

Сколько в лесе лесу, на лесу листу.

Садись-ка ты со мной за единый стол,

Ешь-ка яствушку мою саха́рную,

Да и пей-ка мои питьица медвяные.

И одень-ка ты мою одежу драгоценную,

И держи-ка мою золоту казну,

Не служи ты князю Владимиру,

Служи ты мне, царю Калину».

Говорит Илья царю Калину:

«Не сяду я с тобой, собака, за единый стол,

Не буду есть твоих яствушек сахарныих,

Не буду пить твоих питьицев медвяныих,

Не буду носить твои одежи драгоценные.

Не буду держать твоей бессчетной золотой казны,

Не буду служить тебе, собаке царю Калину.

Клал я заповедь великую

Не царям-князьям службу служить,

А защищать Русь святую, сирот и вдов,

Беречь церкви Божии».

Понатужился Илья, порвал путы на руках-ногах;

Набежали татары, стали Илью теснить.

Хватал он татарина за ноги,

Стал татарином помахивать,

Куда махнет – там и улица,

Отмахнет – переулочек.

И прошел он сквозь всю силушку татарскую.

Свистнул Илья свистом богатырскиим,

Прибежал его добрый конь из чиста поля.

Садился Илья Муромец на добра коня

И поехал по раздольицу чисту полю.

Видит, едут в чистом поле

Двенадцать богатырей ему на выручку,

Наперед крестный батюшка Самсон Самойлович.

Стали бить они силушку татарскую,

Всю силушку великую притоптали,

Не оставили ни единого.

А Калина-царя привезли в стольный Киев-град

Ко князю Владимиру.

Взмолился тут собака Калин-царь:

«Ай же ты, Владимир-князь стольнокиевский,

Не руби ты мне буйну голову!

Буду тебе платить дани век и по веку.

Не дай бог мне идти еще на Киев-град».

А тут той старинке и славу поют.

А на том старинка и покончилась.