Добрынюшка матушке говаривал,

Никитич матушке наказывал:

«Ты, свет, государыня родна матушка,

Честна вдова Амелфа Тимофеевна!

Ты зачем меня, Добрынюшку, споро́дила

На долю мою богатырскую?

Породила бы ты, родна матушка,

Белым горючим меня камешком,

Завернула бы в тонкий льняной во рука́вичек,

Спустила бы меня во сине море,

Я бы век там, Добрыня, в море лежал,

Я не ездил бы, Добрыня, по чисту полю,

Не губил бы я, Добрыня, неповинных душ,

Не проливал бы кровь человеческую,

Не слезил бы я, Добрыня, отцов-матерей,

Не вдовил бы Добрыня молодых жен,

Не сиротил бы Добрыня малых детушек».

Добрынюшка матушке говаривал,

Никитич матушке наказывал:

«Ты, свет, государыня родна матушка!

Зачем ты спородила меня несчастливого,

Да несчастливого, да неталанливого?

Лучше бы спородила меня Добрынюшку

На горе деревом кипарисным,

Съезжались бы к тому деревцу

Русские могучие богатыри».

Отвечала ему государыня матушка

Честна вдова Амелфа Тимофеевна:

«Ай же ты, свет, мое чадо милое,

Молодой Добрынюшка Никитич млад!

Знала бы я над тобой невзгодушку,

Спородила бы тебя, чадо милое,

Талантом-участью в Илью Муромца,

Силой в Святогора-богатыря,

Хитростью-мудростью в Волха Всеславьевича,

Могутой-крепостью в Микулу Селяниновича,

Красотой бы в Осипа Прекрасного,

Да такова молодца тебя Господь Бог зародил,

Зародил тебя Добрыней, богатырем русским».

А на ту пору, на то время

У ласкова князя у Владимира

Заводилось пирование-почестный пир

На многие князья и бояре,

И на русские могучие богатыри.

И звал на пир Добрынюшку Владимир-князь.

Наедалися на пиру, напивалися,

Навеселе во хмелю порасхвасталися.

Кто хвастает золотой казной,

Кто хвастает своим добрым конем,

Кто удалью своей молодецкою,

Кто сбруей богатырскою.

Один только Добрыня Никитич ничем не хвастает.

Говорил ему Красно Солнышко Владимир-князь:

«Все у меня на пиру расхвасталися,

А что же ты, Добрынюшка, ничем не хвастаешь?»

Отвечал Добрыня князю Владимиру:

«Ай же, ласковый Владимир Красно Солнышко!

Нечем мне, Добрынюшке, похвастаться,

Нет у меня богатства, золотой казны,

Только есть у меня молода жена

Любимая Настасья свет Микулична».

Услышали русские богатыри, разгневались,

Что хвастает Добрыня молодой женой.

Говорят они князю Владимиру —

Пусть пошлет Добрыню на заставу дальнюю,

На дальнюю заставу, на время долгое.

Говорит тут Владимир Красно Солнышко:

«А пошлю я тебя, Добрыню, на заставу дальнюю,

На заставу дальнюю, на время долгое,

Сослужи мне службу богатырскую.

Не честь молодецкая с женой дома сидеть».

Приходит Добрыня к матушке своей родимоей

Честной вдове Амелфе Тимофеевне.

Спрашивает его матушка Амелфа Тимофеевна:

«Что ты, Добрынюшка, с пира невесел идешь,

Не весел идешь, нерадостен,

Или место было тебе не по́ чину,

Или обнесли тебя чарой зелена вина?»

Отвечал Добрыня матушке родимоей:

«Было мне на пиру место по́ чину

И не обнесли меня чарой зелена вина.

Посылает меня нынче Владимир-князь

На заставу дальнюю, на время долгое,

Нести службу сторожевую, богатырскую».

Скоро-наскоро Добрыня коня седлал,

Клал он потничек, на потничек войлочек,

На войлочек клал седелышко черкасское,

Подтягивал двенадцать тугих по́дпругов,

Подпруги были шелко́вые,

А спеньки у подпруг всё булатные,

Пряжи у седла красна золота;

А шелк тот не рвется, булат не сотрется,

Красно золото не ржа́веет,

Молодец на коне сидит, не ста́реет.

Провожала Добрыню родна матушка,

Провожала она, заплакала:

«Укатается из глаз красно солнышко,

Уезжает из виду добрый молодец».

А еще провожала Добрынюшку

Любимая его семеюшка,

Молода жена Настасья Микулична,

Провожала у стремени правого:

«Ты скажи, Добрынюшка, скажи, душенька,

Ты когда, Добрынюшка, домой будешь,

Когда ожидать Добрыню из чиста поля?» —

«Ожидай меня, Добрынюшку, три года́,

В три года не буду, жди других три.

Исполнится шесть, жди еще шесть,

А как исполнится двенадцать лет,

И не буду я, Добрыня, из чиста поля,

Поминай меня, Добрынюшку, убитого.

А тебе, Настасья, воля вольная,

Хоть вдовой живи, хоть замуж поди,

Хоть за князя поди, хоть за боярина,

Хоть за русского могучего богатыря,

Не ходи только за Алешу Поповича,

Мне Алеша-то Попович крестовый брат».

Стали ждать Добрыню из чиста поля,

Минуло три года, нет Добрыни.

Стали ждать другие три года.

День за днем, будто дождь дождит,

Неделя за неделей, как трава растет,

Год за годом, как река бежит.

Прошло тому времени других три года,

Не видать Добрыни из чиста поля.

Приезжал тут Алеша Попович млад,

Привозил им весточку нерадостную:

Что нет жива Добрынюшки Никитича,

Он убит лежит в чистом поле,

Буйна голова проломана,

Лежит головушкой под ракитов куст,

Сквозь желтые кудерышки трава растет.

Стал тут солнышко Владимир-князь похаживать,

Настасью Микуличну посватывать:

«Что тебе, Настасья, жить молодой вдовой,

Что тебе свой век молодой коротать,

Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,

Хоть за русского могучего богатыря,

Хоть за молодого Алешу за Поповича».

Говорит Настасья дочь Микулична:

«Ай же ты, солнышко, Владимир стольнокиевский!

Я исполнила заповедь мужнюю —

Я ждала Добрыню целых шесть лет,

Я исполню ныне заповедь свою женскую,

Я прожду Добрынюшку других шесть лет».

День за днем, будто дождь дождит,

Неделя за неделей, как трава растет,

Год за годом, как река бежит.

И прошло тому времени двенадцать лет.

Нет Добрыни из чиста поля.

Стал тут солнышко Владимир-князь похаживать,

Стал посватывать да подговаривать:

«Ай же ты, молода Настасья дочь Микулична!

Что тебе жить молодой вдовой,

Что тебе век свой молодой коротать,

Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,

Хоть за русского могучего богатыря,

А хоть за молодого Алешу за Поповича.

А не пойдешь замуж, как я велю,

Так не столько в городе Киеве,

Не будет тебе места и за Киевом».

Не пошла Настасья замуж ни за князя, ни за боярина,

Ни за иного русского богатыря,

А пошла замуж за молодого Алешу за Поповича.

Повенчались они в Божьей церкви во златы венцы.

У Владимира-князя пир свадебный уж третий день.

На ту пору едет Добрыня в чистом поле

На заставе дальней богатырскоей,

Тут начал добрый конь его спотыкатися.

Говорит Добрынюшка коню своему:

«Ах ты, волчья сыть, травяной мешок!

Что ты нынче, конь, спотыкаешься?»

Провещал конь голосом человеческим:

«Ах ты, хозяин мой любимыий!

Над собой невзгодушки не ведаешь:

Твоя Настасья Микулична замуж пошла

За того ли за Алешу за Поповича».

Тут Добрыня бьет бурушку по крутым бокам,

Стал бурушка поскакивать,

С горы на гору да с холма на холм,

Он реки и озера перескакивал,

Раздолья широкие между ног пускал.

Будет Добрыня во граде Киеве

У матушки своей родимой Амелфы Тимофеевны.

Не признала Добрыню родна матушка:

«У моего дитятки было личико – белый снег,

А твое зарудилося, очи помутилися,

Отросли у тебя волосы долгие».

Говорил Добрыня матушке родимоей:

«Ай же ты, матушка моя родимая,

Отросли у меня волосы за двенадцать лет,

Лицо зарудилося, очи помутилися

От ветров степных, холодныих».

Говорит Добрынина матушка:

«У моего родимого дитятки

Была меточка родимая

На его на правой на ноженьке».

Показал Добрыня матушке ту меточку,

Признала его родимая матушка,

Говорила она тут Добрынюшке:

«Распекло у нас солнце красное,

Закатается у нас светел месяц,

Твоя-то хозяйка замуж пошла».

Брал Добрынюшка платье скоморошеское,

Брал гусельки звончатые,

Накрутился молодец скоморошиной,

Пошел он ко князю Владимиру на почестен пир.

Приходил в палаты белокаменные,

Крест кладет по-писа́ному,

Поклон ведет по-ученому,

На все на четыре стороны,

Солнышку Владимиру в особину:

«Здравствуй, солнышко Владимир стольнокиевский!

Скажи, где есть наше место скоморошское?»

Говорил ему Владимир стольнокиевский:

«Ай ты гой еси, удалый скоморошина,

Ваше место скоморошское

На той на печке на муравленой».

Вскочил Добрынюшка на ту печку муравленую,

Натягивал струночки золоченые,

Начал он по струночкам похаживать,

Начал голосом поваживать:

«Ох вы, гусли мои, гуслицы,

Гусли мои звончатые!

Вы лежали со ряду шесть лет,

А еще лежали шесть лет,

На тринадцатом году играть стали!»

Уж он песни ведет от Царя-града,

А припевочки ведет от Нова-града.

Тут все на пиру игры заслушалися,

Все на пиру призамолкнули,

Сами говорят таково слово:

«Этакой игры на свете не слыхано,

На белом не видано».

Говорит тут Владимир стольнокиевский:

«Ай ты гой еси, удалый скоморошина!

Не твое место сидеть на печке муравленой,

За твою игру за великую

Садись-ка с нами за белодубов стол.

Хочешь, садись ты подле меня,

Хочешь, садись супротив меня.

Без мерушки пей зелена вина,

Без расчету получай золоту казну».

Спустился Добрыня с печи муравленой,

Не сел он подле князя Владимира,

Не сел он супротив князя,

А садился на скамеечку белодубову

Супротив молодой Настасьи Микуличны.

Говорит Добрыня удалый скоморошина:

«Ай же ты, солнышко Владимир-князь!

Благослови налить чару зелена вина».

Дал ему благословение Владимир-князь.

Наливал Добрыня чару зелена вина,

Опустил в чару свой злаче́н перстень,

Подносит чару Настасьюшке Микуличне:

«Ай же ты, молода Настасья Микулична!

Прими-ка сию чару едино́й рукой,

Да выпей-ка всю чару едины́м духом.

Выпьешь до дна – увидишь добра,

А не выпьешь до дна – не видать добра».

Принимала Настасья чару единой рукой,

Выпивала чару единым духом,

Видит в чаре свой злачен перстень,

С Добрынюшкой перстнем тем обручалася.

Сама говорит таково слово:

«Ай же вы, князья и бояре,

Ведь не тот мой муж, что подле меня,

А тот мой муж, что супротив меня».

Тут выскочит Настасья из-за стола белодубова,

Упала Добрыне во резвы ноги:

«Ты прости, прости, Добрынюшка, мою вину.

У нас волос долог, да ум короток.

Нас куда ведут, мы туда идем,

Нас куда везут, мы туда едем».

Говорил Добрыня таковы слова:

«Не диво разуму женскому,

У них волос долог, да ум короток,

А диво крестному братцу Алеше Поповичу,

У жива мужа жену отнять,

А еще диво князю Владимиру,

Что Владимир у жива мужа жену сватает».

Говорит тут Алеша Попович Добрынюшке:

«Ты прости, прости, братец мой названыя,

Прости меня в той вине, в глупости,

Что посидел подле молодой Настасьи Микуличны».

Говорил Добрыня Алешеньке Поповичу:

«А в той вине, братец, тебя Бог простит,

Что посидел ты подле моей Настасьи Микуличны.

А в другой вине, братец, тебя не прощу,

Привозил ты весточку нерадостную,

Что нет жива Добрынюшки Никитича,

Убит лежит во чистом поле,

А тогда-то государыня моя матушка

Жалешенько она по мне плакала,

Слезила она свои очи ясные,

Скорбила свое лицо белое, —

Так вот этой вины, братец, не прощу тебе».

Хватал он Алешу за желты кудри,

Стал по терему Алешеньку потаскивать,

Стал гусельками Алешу поколачивать.

«Ай же ты гой еси, мой названый брат,

Алеша Попович млад!

Здравствуй женивши, да не с кем спать!»

Хотел сказнить ему буйну голову.

Удержал у него саблю острую

Старый казак Илья Муромец:

«Оставь ты, Добрыня, Алешу в живности,

Пригодится еще Алеша на поле,

Хоть он силой-то не силен, да напуском смел.

Разойдитесь вы, братьица, помиритесь-ка».

Отпустил Добрыня Алешу из своих белых рук.

Повесил Алеша буйную головушку:

«Всякий на свете женится,

Да не всякому женитьба удавается».

Взял тут Добрыня Настасью Микуличну

И пошел к государыне родной матушке

К Амелфе Тимофеевне.