В стольном городе во Киеве

У ласкова князя Владимира

А и было еще пированье-почестный пир,

Много на пиру было князей и бояр

И русских могучих богатырей.

А и будет день в половине дня,

А и будет пир во полу́пире.

Владимир-князь распотешился,

По светлой гридне похаживает,

Похаживает да выговаривает:

«Гой еси вы, князья и бояре,

И могучие русские богатыри!

Все вы в Киеве переженены,

Только я, Владимир, холост хожу,

Холост хожу, неженат гуляю.

А кто мне знает супротивницу,

Супротивницу, красну девицу:

Кабы та была девица станом статна,

Станом статна и умом свершна;

Лицо у ней было б белый снег,

Щеки как бы маков цвет,

Очи ясные как у сокола,

Брови черные как бы соболи,

И было бы мне с кем думу подумати,

И было бы с кем слово промолвити,

Назвал бы ее княгинею,

Аще вам, молодцам, было б кому поклонятися».

А и тут больший за среднего хоронится,

Да средний хоронится за меньшего,

От меньшего и ответу нет.

Тут вставал из-за стола из-за среднего

С той же скамьи да белодубовой

А не превелик детинушка, плечьми широк,

Добрынюшка Никитич млад:

«Гой еси ты, государь, князь Владимир стольнокиевский!

Не вели казнить, вели слово молвити.

Сидит у тебя в погребе темном потюремщичек,

Добрый молодец Дунай сын Иванович,

Уж он много бывал по другим земля́м,

Уж служил он, Дунай, многим царям,

Многим царям, многим королям,

Не знает ли он тебе супротивницы,

Обручницы тебе красной девицы?»

Говорит Владимир-князь стольнокиевский:

«Уж вы слуги, мои слуги верные!

Вы сходите ныне в темны погребы,

Приведите вы Дуная сына Ивановича!»

Сходили слуги в темны погребы,

Привели Дуная сына Ивановича.

Говорил Владимир-князь стольнокиевский:

«Уж ты гой еси, Дунай сын Иванович!

Много ты бывал по всем земля́м,

Служил ты многим царям, многим королям,

Ты не знаешь ли где мне обручницы,

Обручницы, супротивницы красны девицы?»

Говорит Дунай сын Иванович:

«Уж я где не бывал да нынче все забыл,

Уж я долго сидел в темнице темноей».

Тут Владимир-князь стольнокиевский

Наливал ему чару зелена вина,

Зелена вина в полтора ведра,

Подносил Дунаю сыну Ивановичу.

Принимал Дунай чару едино́й рукой,

Выпивал он чару едины́м духо́м,

Сам говорил таково слово́:

«Гой еси ты, государь, Владимир-князь!

Уж я много жил по всем землям,

Много служивал царям, королям,

Жил я во дальней земле ляховинскоей

У короля Данилы Мануйловича

Поры-времени двенадцать лет.

Есть у того короля ляховинского две дочери,

Бо́льшая дочь Настасья королевична,

Та Настасья не твоя чета, не тебе жена,

Злая поляница преуда́лая.

А меньшая дочь Апраксия королевична.

Та девица станом статна и умом свершна,

Лицо у нее как бы белый снег,

Щеки у нее как бы маков цвет,

Очи ясные как у сокола,

Брови черные как бы соболи.

Ту девицу, государь, тебе княгиней назвать».

Говорит Владимир-князь стольнокиевский:

«Уж ты гой еси, Дунай сын Иванович!

Послужи мне верой-правдою,

Бери ты моей золотой казны,

Силы бери сколько надобно,

Поезжай за Апраксией королевичной

Ко тому королю ляховинскому,

А добром не отдаст – бери силою».

Отвечал князю Дунай Иванович:

«Не надо мне, государь, золотой казны,

Не надо и силы ратноей,

Только дай Добрыню Никитича,

Мы поедем с ним за Апраксией королевичной».

Посылал Владимир Добрыню с Дунаем ехать:

«Ты ведь, Добрынюшка, в послах бывал,

Ты, Добрынюшка, говорить горазд».

То и будут богатыри на конюшен двор,

Седлали, уздали добрых коней,

Седелышки у них черкасские,

Двенадцать подпруг шелку белого,

Тринадцата подпруга через хребетну кость:

То не ради красы, ради крепости,

Да ради опору богатырского,

Не оставил бы конь во чистом поле.

Тут стояли, смотрели бояре с городовой стены,

А смотрели поездку богатырскую;

И не видели поездки богатырскоей,

А только видели, как на коней садилися:

Из города поехали не воротами, —

Скакали через стену городовую,

А через те башни наугольные;

Только видели: в поле курево стоит,

Курево стоит да дым столбом валит.

Менялись молодцы крестами золочеными,

Стали молодцы назваными братьями.

Приезжают они в землю ляховинскую.

Говорит Дунай сын Иванович:

Уж ты гой еси, Добрыня, названый брат,

Я пойду к королю ляховинскому,

А не по добру встретит меня король ляховинский,

Ты поезжай, Добрынюшка, по городу,

Секи старого и малого,

Не оставляй и на семена».

Идет Дунай в гридню светлую

К королю ляховинскому Даниле Мануйловичу,

Поклонился королю и на все четыре стороны:

«Уж ты здравствуй, король Данило Мануйлович!

Я приехал к тебе не служить по-старому,

По-старому служить, по-прежнему.

Еду я от города Киева,

От славного князя Владимира

Сватать твою дочь меньшую

Молодую Апраксию королевичну».

Говорит король Данило Мануйлович:

«Стольный Киев ваш – холопский дом,

А Владимир ваш – холопище,

Не дам я за него дочери своей любимоей

Молодой Апраксии королевичны.

Кабы прежде у меня не служил ты верою-правдою,

То б велел посадить во погребы глубокие

И уморил бы смертью голодною

За те твои слова за бездельные».

Тут Дунаю за обиду стало,

Разгоралось его сердце богатырское,

Вынимал он свою сабельку вострую,

Говорил таково слово:

«Уж ты гой еси, король Данило Мануйлович!

Кабы у тебя в дому не бывал,

Хлеба-соли не едал,

Ссек бы по плеч твою буйну голову!

Добром отдашь – так добром возьмем,

А добром не отдашь – возьмем силою».

Пошел Дунай вон из горенки,

Стукнул дверьми в ободверины,

Ободверины вон обе вылетели.

Закричал Дунай голосом богатырскиим:

«Уж ты гой еси, Добрыня, названый брат!

Поезжай ты по городу ляховинскому,

Бей ты поганых старого и малого,

Не оставляй ты на семена поганые».

Сам пошел он ко высокому терему,

Сидит в терему Апраксия королевична,

За дверями железными,

За тридесят замками булатными.

Буйны ветры на нее не веют,

Красно солнце не печет ее лицо белое.

Говорил Дунай таково слово:

«Хоть ногу изломать, а двери выставить!»

Пнет во двери железные,

Приломал все замки булатные.

Апраксеюшка сидит, красе́нца ткет,

А ткет она сидит да золоты красна́.

Бросилась к нему Апраксия королевична,

Хочет Дуная в уста целовать.

Проговорит Дунай сын Иванович:

«Гой еси, Апраксия королевична!

А и ряженый кус, да не суженому есть!

Не целую я тебя во саха́рные уста,

А и бог тебя, красну девицу, милует:

Достанешься ты князю Владимиру».

Брал Апраксию за белы руки,

Повел из палат на широкий двор.

Восплакалась Апраксия королевична:

«Государь ты мой батюшка, Данило Мануйлович!

Что же ты не добром меня отдаешь,

Не хлебом-солью, пирком-свадебкой,

Отдаешь меня силою, со великого кроволития».

Сажал Дунай Апраксию королевичну на добра коня,

Поехали они к городу Киеву,

Добрыня Никитич конь о конь, стремя в стремя.

Едут они в чистом поле

И наехали на след богатырский.

Тут наказывал Дунай Добрыне Никитичу:

«Ты вези, Добрынюшка, Апраксию королевичну,

Вези в Киев-град ко князю Владимиру,

А я поеду по следу богатырскому,

По этой ископыти великоей».

Настиг он богатыря незнаемого в чистом поле,

Стали они биться-ратиться.

Сшиб Дунай богатыря с добра коня,

Выхватил булатный нож – пороть груди белые,

Богатырь пред ним – поляница преуда́лая,

Бо́льшая дочь короля Данилы Мануйловича

Настасья королевична.

Говорила ему Настасья королевична:

«Уж ты гой еси, Дунаюшка Иванович!

А помнишь ли ты, не помнишь ли?

Сколько у нас с тобой приупито, приуедено,

В красни, в хороши приухожено.

Я у батюшки-сударя отпросилася:

Кто меня побьет во чисто́м поле,

За того мне, девице, замуж идти».

Говорил ей Дунай сын Иванович:

«Уж ты гой еси, Настасья королевична!

Увезли ведь мы твою родную сестру

Апраксию королевичну,

Повезли ее за князя за Владимира,

А ныне я нашел во чистом поле

Себе обручницу-супротивницу».

Тут они обручалися,

Круг ракитова куста венчалися.

Садились они на добрых коней,

Поехали в стольный Киев-град.

В Киеве городе у князя Владимира

Пирование великое, пир свадебный.

Говорит князю Дунай Иванович:

«Ай же ты, князь Владимир стольнокиевский!

Ты позволь, государь, слово молвити:

Взял ты нынче сестру меньшую,

Благослови мне взять сестру бо́льшую

Настасью королевичну».

Отвечал тут ему государь Владимир-князь:

«Бог тебя благословит жениться, Дунаюшка,

В нашу державу святорусскую

Пойдут семена – плод богатырский,

То лучше злата и серебра».

Повенчались Дунай с Настасьей в церкви Божией.

То и по́жили они сколько ли времени,

Опять делал Владимир-князь почестный пир,

Наедались на пиру, напивалися.

Тут Дунай на пиру прирасхвастался:

«Нет против меня в Киеве сильней стрельца

Из туга лука по приметам стрелять!»

Говорит ему Настасья королевична:

«Уж ты гой еси, Дунай сын Иванович!

А и недолго я в Киеве по́жила,

А все я во Киеве повы́знала.

Нет в Киеве сильнее Ильи Муромца,

А вежливее Добрыни Никитича.

А ведь нет сильней меня стрельца в Киеве

Из туга лука по приметам стрелять».

Тут Дунаю за обиду стало,

За великую досаду показалося:

«Пойдем мы, Настасья, во чисто поле,

Станем с тобой стрелять в примету дальнюю,

Класть на буйну голову злат перстень».

И пошли они во чисто поле,

И бросали они же́ребья,

Кому прежде из туга лука стрелять,

И досталось стрелять его молодой жене

Настасье королевичне.

Кладет Настасья злат перстень

Дунаю на буйну голову,

Отошла она на три поприща,

Кладет калену стрелу на тетивочку шелковую.

Спела тетивочка у туга лука,

Полетела стрела каленая,

Сшибла злат перстень с головы Дунаюшкиной.

Стал стрелять Дунай из туга лука.

Ставил молоду жену Настасью королевичну,

Кладет злат перстень ей на буйну голову.

Первый раз стрелял – недострелил,

Второй раз стрелял – перестрелил.

Метит в Настасью третий раз.

Говорила ему Настасья королевична:

«Уж ты гой еси, Дунай сын Иванович!

Не жаль мне света белого, солнца красного,

Жаль мне в утробе млада отрока,

У меня с тобой есть во чреве чадо посеяно,

Оставим, Дунаюшка, стрелять до другого дня,

Дай мне черево выносить,

Дай мне младенца поотродити,

Свои хоть семена на свет пустить».

А тому Дунай не поверовал.

Стрелял Дунай из туга лука в третий раз,

Не попал он во злат перстень,

Попал Настасье во белы груди.

Тут падала Настасья на сыру землю.

Прибегал Дунай к молодой жене,

Доставал он булатный нож,

Распластал ей груди белые,

Нашел он во утробе млада отрока,

Был бы этот отрок богатырь на Руси,

Каких на белом свете не видано.

А и тут молодой Дунай запечалился,

Вспорол кинжалищем булатным себе белы груди,

Сам говорил таковы слова:

«Протеки от меня, Дунай-река быстрая,

Протеки от моей крови горячеей,

Впади, Дунай-река, в сине море».

Тут Дунаю смерть случилася.

Где пала Дунаева головушка,

Протекала быстрая Дунай-река,

А где пала Настасьина головушка,

Протекала Настасья-река.