Ходил Дунаюшко из орды в орду,

Из орды в орду, из земли в землю́.

Пришел Дунай к королю ляховинскому.

Три года он служил во конюшниках,

Других три служил во ключниках,

Третьих три служил на новых сенях.

Уж он день стоит да на новых сенях,

Ночку спит да в новой спаленке,

Он на той кроваточке на тесовои,

На периночке на пуховои,

Спит со душенькой с Настасьей-королевичной.

У того ли короля у ляховинского

Заводилось пированьице, почестен пир.

Говорит Дунаю Настасья-королевична:

«Не ходи, Дунай, на почестен пир,

Не равно, Дунаюшко, похвастаешь,

Не равно, словечико вымолвишь».

Не слушал Дунай Настасью-королевичну,

Пошел Дунай на почестен пир.

Все-то на пиру напивалися,

Все пьяны-веселы порасхвасталися.

Иной-то хвастает золотой казной,

А иной-то ведь хвастает добрым конем,

А иной-то хвастает вострым копьем,

А умный – тот хвастает отцом-матушкой,

А безумный – тот хвастает молодой женой.

Сидит Дунаюшко, не ест, не пьет,

Ничем он, Дунай, не похвастает.

Проговорил тут ляховинский король:

«Уж ты что же, Дунаюшко, не ешь, не пьешь,

Ты не ешь, не пьешь, ничем не хвастаешь?»

Отвечал Дунай королю ляховинскому:

«Нечем мне, Дунаюшке, похвастаться,

Нету у меня, Дуная, золотой казны,

Нету у меня, Дуная, добра коня,

Нету у меня, Дуная, востра копья,

Нету у меня, Дуная, отца-матушки,

Нету у меня, Дуная, и молодой жены.

Уж я только, Дунаюшко, похвастаю:

Я ходил-гулял из орды в орду,

Из орды в орду, из земли в землю́;

Я пришел, Дунай, к королю в Литву.

Три года я служил во конюшниках,

Других три служил во ключниках,

Третьих три служил на новых сенях.

Уж я день стою да на новых сенях,

Уж я ночку сплю да в новой спаленке,

Я на той на кроваточке на тесовои,

На периночке на той на пуховои,

Сплю со душенькой с Настасьюшкой с королевичной».

Тут не синее море всколыбалося —

Королевское сердце разгорелося,

Вскричал король своим пановьям-улановьям:

«Уж вы гой еси, пановья-улановья,

Вы берите Дуная за белы руки,

Вы ведите Дуная во чисто поле,

Отрубите Дунаю буйну голову».

Тут брали его панове-уланове,

Повели Дуная во чисто поле.

Говорил Дунай пановьям-улановьям:

«Уж вы гой еси, панове-уланове!

Проведите меня по улице,

По улице у терема королевского».

Проводили они Дуная вдоль по улице,

По улице у терема королевского.

Тут вскричал Дунай зычным голосом:

«Ты прости, прости, вольный белый свет,

Прости, душенька Настасья-королевична!

Приупито было, приуедено,

В красни́, в хороши́ приухожено,

На белой груди да приулежено».

Спит, не слышит Настасья-королевична.

Вскричал Дунай во второй раз:

«Ты прости, прости, вольный белый свет,

Прости, душенька Настасья-королевична!

Приупито было, приуедено,

В красни, в хороши приухожено,

На белой груди было улежено».

Опять Настасья-королевична не услышала.

Вскричал тут Дунаюшко в третий раз:

«Ты прости, прости, вольный белый свет,

Прости, душенька Настасья-королевична!

Приупито было, приуедено,

В красни, в хороши приухожено,

На белой груди было улежено».

Пробудилась тут Настасья, услышала,

Бросалась Настасьюшка к окошечку:

«Уж вы гой еси, панове-уланове!

Вы берите казны сколько надобно,

Вы возьмите с конюшна двора конюха,

Вы сведите его да во чисто поле,

Отрубите ему буйну голову,

Отдайте Дуная мне на́ руки».

Брали панове-уланове злато-серебро,

Взяли с конюшна двора конюха,

Свели конюха во чисто поле,

Отрубили ему буйну голову.

Отдавали Дуная Настасье на руки.

Говорила Дунаю Настасья-королевична:

«Ай же ты, Дунай сын Иванович!

Ты скажи, скажи, не утаивай,

Есть ли у тебя на святой Руси,

В городе Киеве отец-матушка,

Есть ли молода жена и малы детушки?»

Отвечал Дунай сын Иванович:

«Нет у меня на Руси отца-матушки,

Нет молодой жены и малых детушек,

А есть на Руси у князя Владимира

Славные богатыри могучие,

Хочу с богатырями силой помериться».

Дала ему Настасья-королевична добра коня,

Дала всю сбрую богатырскую,

Отпустила его на Русь ехать.