«Погребальный обряд принадлежит к типу переходных обрядов, в которых ритуально закрепляется перемена статуса человека, осмысленная в пространственных категориях – как выход из одного локуса и вход в другой. “Пространство жизни” и “пространство смерти” – основные представления, которыми оперирует обряд. <…> В случае правильного совершения этого перехода умерший обретает статус душ, родителей, дедов. Если же по каким-то причинам переход не удается: душа не может “выйти” из тела или же ее “не принимают” (земля, небо), то умерший оказывается двудомником, нипритомником, вампиром – “нечистым покойником”. <…> Переход не совершен, и это тягчайшее нарушение законов мифологического универсума» (Седакова, 2004, с. 31–32). Приведенная нами цитата из книги О. А. Седаковой «Погребальная обрядность восточных и южных славян» отражает, наверное, универсальный взгляд на основную функцию погребальной обрядности в целом: создать такие условия, при которых «переход» будет совершен надлежащим образом, и возврат покойного в «пространство жизни» окажется невозможным. Действительно, народная погребальная обрядность знает огромное число примеров того, какими сложными предосторожностями сопровождается погребение на разных его этапах, главная цель которых – не дать умершему вернуться (гроб с телом покойного оберегают от контактов с некоторыми животными, дождем, гроб выносят из дома не через дверь, а через специальный временный пролом в стене, по дороге на кладбище и обратно нельзя оглядываться и так далее). Число подобного рода примеров можно было бы продолжить. Ряд обычаев, как показано было В. Я. Проппом, в трансформированном виде сохранился в волшебной сказке – в основном в теме бросания хтоническому преследователю героев различных предметов (гребня, платка, зеркала и прочих), предстающих трудными преградами на его неправедном пути из «мира смерти» в мир живых (смотреть раздел «Магическое бегство» в: Пропп, 1986). Автор, однако, связь мотива с погребальной обрядностью прослеживает недостаточно эксплицитно; о «бегстве с превращениями» как своего рода психологической универсалии (смотреть: Канетти, 1997, с. 364 и сл.). Часть этих оградительных обычаев сохранилась и в современной городской культуре – например, традиция закрывать зеркала в доме, где лежит покойный, или – закрывать ему глаза и подвязывать челюсть; у румын, напротив, например, принято широко открывать покойному рот, куда присутствующие кладут серебряные монеты. Существующая в наши дни примета – «класть хлеб верхней коркой вниз – к покойнику» – также восходит к ритуальному переворачиванию предметов во время похорон (после выноса тела из дома). Как пишет об этом Н. И. Толстой, «ритуальное переворачивание известно почти во всех славянских традициях» (Толстой, 1990, с. 19), однако, естественно, обычай этот гораздо древнее (сравним также мотив переворачивания мебели и посуды в доме как оберег от «малого народца», известный в волшебной сказке определенного субтипа). Так, переворачивание мебели, отламывание ножек у стульев, разбивание посуды и прочее были известны и в Ирландии, как писала об этом леди Уайльд, «омерзительное поведение, которое демонстрируют ирландские крестьяне во время похорон, находит параллели в варварских обычаях других народов. К счастью, все это сейчас утрачивает популярность, и молодое поколение почти уже на занимается делами подобного рода» (Wilde, 1887, I, p. 228). И отчасти это действительно так.

Среда крестьянская знала и знает подобных оберегов значительно больше, и не последнюю роль в этом апотропеическом наборе играли особого рода плачи-причитания, как вызывающие, выманивающие душу умершего, изгоняющие ее из нашего мира. Плачи подобного рода очень архаичны, и обряды оплакивания описаны как у народов, находящихся, по определению К. В. Чистова, «на наиболее низких ступенях культуры – тасманийцев, австралийцев, у племен и народностей Крайнего Севера» (Чистов, 1960, с. 10), так и у древних греков и скандинавов.

Однако мы полагаем, что желание оградить мир живых от возможных нежелательных визитов умершего, который не был препровожден в иной мир надлежащим образом, является не единственной функцией обряда. Как верно отмечено О. А. Седаковой, при правильном соблюдении обряда покойный превращается в покровителя рода или социума, к которому он принадлежал. Таким образом, как можем мы логически развить эту мысль, сохраняется его связь с миром живых, он как бы навеки остается в этом мире, присутствует в нем, но уже – в новом статусе. Постоянное присутствие умершего иногда принимает характер физического присутствия (мавзолеи и подобные им сооружения, метафорически – сохранение и выставление портретов и прочее), но чаще оформляется меморативно, то есть – сохраняется память об умершем. В памяти живущих, зависящей во многом от «объема славы» покойного, он обретает бессмертие. Данный момент также присутствует в погребальной обрядности многих народов и находит выражение в погребальных плачах.

Итак, нам представляется возможным выделить два типа плача. Первый направлен на сохранение покойного в «пространстве жизни», второй – обеспечивает недоступность для него его границ. Отчасти, видимо, в народной обрядности оба типа плача могут переплетаться между собой и на первый взгляд принципиально не разграничиваться, и все же более детальное рассмотрение некоторых составляющих элементов погребальной обрядности в народной культуре (в нашем случае – ирландской) позволяет проследить и вычленить в нем более архаические составляющие. В ряде культур, как правило – более древних, не сохранившихся в чистом виде, но засвидетельствованных в отдельных источниках (литературных или исторических), указанные две разновидности погребальных «текстов» и способов их ритуального исполнения различаются очень сильно и, как это видно из описаний, предполагают два вида исполнителей. Сложность описания прагматики плачей, как нам представляется, состоит в том, что если плач, направленный на создание «комплекса славы», то есть адресованный «миру жизни», обычно в качестве главной текстовой компоненты имеет перечисление прошлых заслуг умершего, плач «отгоняющий» часто адресован самому покойному и содержит в себе призывы вернуться. То есть, как это ни парадоксально, желая оградить живых от возможных возвратов из иного мира, плакальщица, напротив, уговаривает его: «Встань, восстань, вернись». Мы надеемся как-то объяснить этот парадокс, но вначале обратимся к плачам первого типа.

Плач первого типа, как может показаться на первый взгляд, направлен в наш мир и адресован в первую очередь живущим. Оплакивание данного типа состоит в перечислении заслуг покойного, главная цель которого – создание «комплекса славы», обеспечивающего вечное существование в памяти людей. Понятие «вечной славы», которая отчасти может быть названа эквивалентом бессмертия, принадлежит к древнейшему слою индоевропейского поэтического языка. «Мы убеждены, – пишет, например, Э. Бенвенист, – что понятие славы является одним из самых древних и неизменных в индоевропейском мире – ведийское sravas, авестийское sravah – служат ему точными соответствиями и имеют в точности то же значение. Более того, поэтический язык сохраняет в греческом и ведийском одно формульное сочетание – гомеровское kléos áphtiton, ведийское sravas aksitam (неувядающая слава), обозначает высшую награду воина, ту “невянущую славу”, которой индоевропейский герой желает больше всего, за которую он готов отдать свою жизнь» (Бенвенист, 1995, с. 278). Стремление добиться все той же «неувядающей славы» предполагает и К. Уоткинс в желании индоевропейского героя «убить дракона» или совершить какой-либо иной подвиг, который восславит его имя, а следовательно и обессмертит его самого (Watkins, 1995, p. 173–176 et passim). Вспомним, наконец, знаменитые строки из древнеисландских «Речей высокого» (Hávamál-77):

Но каким способом можно достичь «бессмертной славы»? Кроме самого факта совершения подвига и героической гибели в данном случае необходимым является еще одно дополнительное условие: наличие Поэта, владеющего Словом (сравним русские слава и слово), который вербализует действие героя, превращая его жизнь в текст, который и останется потомкам. Посмертное славословие в древней Ирландии (как и в Скандинавии, и шире) логически вытекало из прижизненного прославления короля (или героя), причем хвалебная поэма рассматривалась как «дар королю», за который поэт мог требовать ответного дара (смотреть об этом подробнее в классической работе – «Этимология древнеирландского DUAN» К. Уоткинса: Watkins, 1976, посвященной в основном теме развития у кельтов вечной проблемы «выбора Ахилла» – вернуться живым, но лишиться славы, или погибнуть, но обессмертить свое имя). Именно на этой дихотомии, как он полагает, и строится главный каркас взаимоотношений короля и поэта как обмена дарами.

Отмеченная К. Уоткинсом тема «выбора Ахилла» действительно оказывается актуальной и для ирландской традиции. Наиболее яркую ее реализацию мы видим, безусловно, в эпизоде саги «Похищение быка из Куальнге», когда юный герой Кухулин открыто заявляет: «С превеликой охотой остался бы я на земле всего день да ночь, лишь бы молва о моих деяниях пережила меня» (Похищение… 1985, с. 160). Более того, как отмечает П. К. Форд, стремление к вечной славе, получаемой в обмен на жизнь, у ирландского героя оказывается более сильным, и «там, где Ахилл колеблется, Кухулин делает свой выбор сразу» (Ford, 1995, p. 259).

Но каким бы «славным» ни был подвиг героя, каким бы достойным ни было правление короля, оставить об этом память может только поэт, обладающий даром Слова. «Создавать неувядающую славу героя – вот основная задача поэта» (Schmitt, 1967, p. 67) – данное утверждение также легко находит подтверждающие архаические корни бытования в Ирландии поэтического текста примеры, причем традиция эта в достаточно эксплицитной форме продолжается примерно до XVII в., то есть ее завершение совпадает, что вполне логично, с прекращением функционирования бардических школ.

Традиция создания комплекса «посмертной славы» поэтами-профессионалами существовала и у континентальных кельтов (и германцев). Как пишет, например, Лукан в поэме «Фарсалия», перечисляя племена и социальные группировки противников Рима:

В древнеирландской поэтической традиции сформировался особый жанр – marbnath (смертепеснь), представляющий собой перечисление заслуг умершего и, в частности, его щедрости по отношению к поэту. Более того, как полагает В. П. Калыгин, поэма жанра nath уже в значении «хвалебная песнь» могла иметь своими корнями именно «погребальную песнь, основу которой составляло именно упрочение славы» (Калыгин, 1986, с. 24). Известен также класс архаических (по языку и метрике) поэм типа amrae (буквально – чудо, дошло всего три образца), в которых также в основном описывается то, что дает основания запомнить умершего – для мифического короля Ку Рои это щедрость и храбрость, для святого Сенана – его святость и умение вернуть зрение незрячему поэту, для святого Колума Килле – также святость, справедливость, образованность и изощренная аскеза. То есть, как мы видим, поэмы данного класса, направленные на прославление умершего и создание особого типа памяти, были довольно стойкими и не противоречили христианскому мировосприятию.

Аналогичные «плачи» представлены широко и в традиции германской, описывая их, Н. А. Ганина справедливо предлагает видеть в них мужской плач, плач дружинника. Причем далеко не всегда, естественно, данный плач, в котором все же наиболее важной составляющей является собственно текст, исполнялся профессиональным поэтом. Более того, как можем мы предположить, создание профессиональной поэмы, оплакивающей умершего короля или героя, могло иногда происходить уже, так сказать, задним числом, тогда как непосредственное погребение происходило под звуки нестройных речей соратником умершего, нестройных, но имеющих все же своей основной функцией создание посмертной славы. Например, в «Гетике» Иордана содержится, как пишет Н. А. Ганина, «ценное свидетельство о готском обряде плача над умершим. В битве на Каталаунских полях пал везеготский король Теодорид. Его вынесли с поля битвы, “почтенного песнопениями на глазах у врагов. Виднелись толпы готов, которые воздавали почести мертвецу неблагозвучными, нестройными голосами тут же, в шуме битвы. Проливались слезы, но такие, которые приличествуют сильным мужам. Проносили тело короля со всеми знаками отличия”. То, что готы исполняли погребальную песнь прямо “в шуме битвы”, указывает на исключительную важность, неотменимость оплакивания умершего по представлениям древних германцев» (Ганина, 2002, с. 206). Упоминаются и дружинники, оплакивающие погибшего героя и в древнеанглийском «Беовульфе» (причем в тексте маркированно выделен и другой персонаж, также принимающий участие в обряде, – старуха, к образу которой мы собираемся обратиться ниже).

«Мужское» оплакивание умершего, как свидетельствуют сопоставительные описания (древнегерманские, греческие, балтийские и многие другие), предполагают также особого рода возлияния и культовую еду, видимо, восходившие к ритуалу жертвоприношения: жертвенное животное и мед должны были сопровождать умершего в иной мир и предназначались, видимо, предкам или богам. В славянской традиции данный комплекс, включающий в себя «мужское» оплакивание с воспоминаниями об умершем и употребление особой еды и алкогольных напитков, получил название тризны. Реликты этого обычая сохранились до наших дней.

Как описано это у Пушкина:

Свидетельства древних культур знает еще один составляющий погребальную обрядность элемент, до наших дней не дошедший, – состязания (об этом, например, довольно подробно пишет В. Н. Топоров в работе «Конные состязания на похоронах», 1990). Этот элемент достаточно сложен, естественно – не вербализован и сейчас выходит за рамки нашего анализа погребальных плачей.

Обращение к традиции ирландской народной культуры, причем – достаточно поздней, засвидетельствованной уже в описаниях фольклористов и этнографов начала XX в., демонстрирует, как мы полагаем, в достаточно сохранной форме реликты самой архаической погребальной обрядности. Интересно при этом, что такой источник как ирландские саги, в которых часто можно найти элементы древних языческих верований, оказывается поразительно скупым при описании погребения героев. Как правило, все ограничивается формулой: «роют ему могилу, оплакивают его, ставят над телом погребальный столп, пишут огамом его имя». Факт непременного оплакивания – очевиден, но мы здесь не можем сказать, что именно в данном случае предполагалось и о каком типе плача в сагах идет речь. Предположительно – это плач женский.

Итак, знаменитые «ирландские поминки», которые в зависимости от значимости покойного (социальной и имущественной) длились от одних суток до четырех, проходили следующим образом. В особой комнате у стены стоял стол (называемый обычно ложем), на котором лежало тело усопшего. Как правило, оно было украшено цветами и ветками деревьев. Тут же в комнате всегда присутствовало значительное число людей, исполнявших, так сказать, особые ролевые партии, из которых четко выделяются три: партия «стариков», партия «молодежи» и партия «плакальщиц». Ввиду естественной потребности в отдыхе и сне исполнители внутри каждой партии сменяли друг друга, но обязательным условием было – никогда не оставлять покойного одного и постоянно разыгрывать все тот же сложный погребальный спектакль. Кончался он только с выносом тела из комнаты и проводами на кладбище, причем и тут отчасти ритуал продолжался, но его составляющие переакцентировались.

Партия «стариков» включала в себя, с одной стороны, действительно пожилых людей, по большей части – мужчин, но также – близких родственников покойного, уже независимо от их реального возраста. Их роль состояла в том, чтобы сдержанно сидеть возле стола, на котором стояло угощение и напитки, есть – в ограниченном количестве, пить – довольно много и постоянно вести беседу о том, каким хорошим человеком был умерший и какие достоинства он имел. Время от времени один из «стариков» поднимался и рассказывал какую-нибудь историю, связанную с покойным, делился воспоминаниями о совместной рыбной ловле, сельском труде, поездке в город и так далее. Как отмечает в своем интересном описании ирландских поминок Г. Моррис, обязательным их элементом было питье виски, причем роль эта отводилась пожилым людям (в отличие от свадеб и других собраний, где употребление спиртного было разрешено всем присутствующим). Как он пишет, «старые люди обычно держали в руке стакан с виски, и родные покойного следили, чтобы он всегда был полон. Старики обычно приходили со своими трубками, а табак для них тоже выкладывали на столе устроители похорон. Молодым при этом пить вообще не полагалось, исключение составляли родственники умершего и самые ближайшие его друзья. Молодой парень мог, конечно, выкурить за ночь одну трубку, но скорее как исключение, в старые времена им этого не полагалось» (Morris, 1938, p. 128).

Подобные реликты древней «тризны» сохранились в Ирландии отчасти и в наши дни, причем далеко не только в крестьянской среде. Нам случилось быть свидетелем разговора, в ходе которого наша коллега-археолог сказала, что отец ее мужа умер три месяца назад. «Я знаю, – сказал ее собеседник, – он ведь был очень известным архитектором. Наверное, много людей пришло на похороны». – «О да, – ответила она с радостной улыбкой, – было очень много народу, мы гуляли три дня!».

Выражение радости по поводу долгих поминок в данном случае не случайность и не просто констатация приятного факта, что покойный свекор был известным и уважаемым человеком. За этим стоит другая традиция (откуда, видимо, и пошло выражение «ирландские поминки») – танцевать, веселиться и разыгрывать особые ритуальные игры (часто – эротического характера) вокруг стола с лежащим телом. Эту роль, естественно, традиционно исполняла партия «молодежи». Поражает само название известного исследования, описывающего «ирландские поминки»: «Ирландские погребальные развлечения» (Ó Súilleabháin, 1967).

Собственно говоря, именно этот элемент ирландского погребального обряда, а отнюдь не долгие поминания за стаканом виски, вызывал у английских любителей народной традиции ощущение чего-то кощунственного и непристойного. Действительно, буйные танцы, музыка, хохот, кулачные бои (игры «взятие крепости» и «побоище»), раскачивание на руках самого мертвого тела («игра в кораблик»), имитация соития («игра в свадебку») – все это казалось несовместимым с трагическим фактом проводов умершего в последний путь. И более того, сам факт присутствия в этой атмосфере тела умершего делал для «цивилизованного взгляда» все эти игрища совершенно непристойными. Однако, как пишет Моррис, новый обычай переносить тело в церковь постепенно свел долгие ритуализованные поминки на нет, отсутствие тела в комнате лишало весь обряд адресата, которым был сам умерший.

Но действительно ли все речи и все состязания предназначались покойному, который присутствовал в помещении и мог все это видеть и слышать? Отчасти, видимо, да, хотя, наверное, исполнители ритуала полностью этого не осознавали.

Мы предполагаем, что данный тип «оплакивания» сохранился и в наши дни и составляет важный компонент современной погребальной обрядности, включая городскую. Причем отказ от церковного отпевания (то есть – обретения вечной жизни путем приобщения к христианскому Богу) естественным образом сделал архаическое «перечисление заслуг» в речах на похоронах более значимым (как то же приобщение к вечной жизни – но другим способом). Современные похороны, включая ирландские, уже не знают ритуальных игр и состязаний, но зато «мужской плач», предполагающий порождение особого рода текстов с перечислением заслуг и созданием «комплекса славы», сохранился в них и виден достаточно отчетливо.

Кто же является его адресатом? Отчасти – умерший[22], который слышит речи, произносимые у его гроба, к которому говорящие часто открыто адресуются («спи спокойно, дорогой товарищ, мы тебя не забудем»), и, видимо, как молчаливо предполагается присутствующими, может уже из иного мира отблагодарить того, кто хорошо отзывался о нем (существует, например, шотландская сказка о человеке, который вошел в церковь, где отпевали нищего старика. У него не было ни родных, ни близких, и некому было сказать о нем доброго поминального слова. Тогда этот человек экспромтом сказал об умершем много хороших слов, а затем ушел. На следующий день его корабль попал в бурю, но волны вдруг утихли, и он смог пристать к берегу. Во сне ему явился старик и сказал, что это он усмирил бурю в благодарность за добрые слова, которые он слышал, лежа в гробу).

Другим адресатом являются, наверное, живущие, для которых умерший должен явиться хорошим примером и для которых похороны предстают как случай и осмыслить собственную жизнь и откорректировать ее, пока не поздно. Иначе они не услышат на своих похоронах добрых слов и перечисления их достоинств. Но почему эти речи все же так важны?

Мы полагаем, что у «мужского плача», призванного вспомнить заслуги покойного, есть еще один адресат – предки, божества иного мира, к которым умерший должен будет присоединиться. Перечисление заслуг – это рекомендация, необходимая при любом переходе и, как верно отмечает Л. Г. Невская, «мотив чествования “гостя”-покойного как вступающего в сонм умерших предков-покровителей (наделяющих “долей”), реализуется как перечисление черт, идеальных с точки зрения данного социума, независимо от реального характера оплакиваемого, а также в универсальном для переходных обрядов приеме повышения (его) социального ранга» (Невская, 1990, с. 136). Иными словами, его можно назвать сигналом или посланием из «мира жизни» в «мир смерти». «Комплекс славы» обеспечивает сохранение в нашем мире некоей части умершего («Нет, весь я не умру…», Non omnes moriar multaque pars mei…), проявляющейся скорее в сфере ментальной (слова и дела), тогда как другая его часть – энергетическая – должна покинуть этот мир навсегда. Сохранение «ментальной» составляющей покойного в мире живых, в принципе, может быть вечным и не только не представляет собой для мира жизни какой-либо угрозы, но, напротив, как кажется, дает живым своего рода поддержку и покровительство (как и собственно вещный мир, а также мир цивилизации и культуры). Напротив, сохранение среди живых некоей составляющей, которую мы условно называем «энергетической», оказывается всегда чрезвычайно опасным, и ее удаление требует особого ритуала. За это, в частности, отвечают плачи другого типа, которые можно назвать «женскими».

Основная функция данного типа плача – проводы умершего в иной мир. В ирландском погребальном обряде эту функцию исполняет «третья партия» – профессиональные плакальщицы, которые во время долгих поминок занимают скорее второй план, но зато начинают играть главную роль во время выноса тела из дома и проводов его до могилы.

Фигура плакальщицы является одним из важнейших элементов распространенной в Ирландии погребальной обрядности (Lysaght, 1995; 1997). Эти женщины, как правило, – профессионалки, а не родственницы умершего (в отличие от славянского погребального обряда. Смотреть: Невская, 1993; Седакова, 2004; Чистов, 1960), составляют в деревенском микросоциуме особую маркированную группу и отчасти занимают в нем маргинальное положение, как кузнец, знахарь и прочие. Они обычно живут на краю деревни в покосившемся доме, они одиноки, к ним избегают обращаться в обычное время, их подозревают в умении колдовать. Однако во время похорон эти же женщины занимают центральное место во всем ритуале (точнее – на завершающем этапе): разорвав на себе одежду, распустив по ветру волосы и совершая странные прыжки, они провожают умершего в последний путь и, как можно предположить, манифестируются в этот момент в сознании жителей деревни как медиаторы между мирами, то есть принадлежат одновременно и к миру живых, и к миру мертвых.

Интересен и достаточно специфичен собственно «плач», который они исполняют. Несмотря на необычайную распространенность обычая плакать по покойному практически во всем мире, ирландский «плач» отличается странной редуцированностью в нем вербального элемента. Действительно, женский плач, который всюду в отличие от скупого «мужского плача» с выраженной нарративной составляющей, отличается особой техникой исполнения – текст как бы исторгается из души, его не поют, а выкрикивают (сравним русское название «вопленица»), стонут, перемежая завываниями и причитаниями. Ирландские плачи отличаются в данном случае от плачей, представленных в других традициях, не столько качественно, сколько количественно, однако отличие это оказывается настолько резким, что в английском языке, который также мог опираться на традицию оплакивать умершего, просто не нашлось для описываемого явления подходящего эквивалента и он стал называться ирландским заимствованием: английское keen – из ирлндского caoine – плач на похоронах. Этимология ирландского термина не совсем ясна, однако интересно отметить, что слово caoine (caoineadh) является глагольным именем из древнеирландского глагола caínid (плачет), который в ранний период значения «оплакивать умершего» не имел, а передавал скорее обычное «плакать». Для плача, который сопровождал покойного, использовались другие глаголы и существительные, в частности – странное слово golgaire (или gáir gubea), означающее буквально – плаче-крик, но крик не простой, а особый «магический крик», который издавали воины перед битвой, чтобы подавить воинственный дух противника.

Во время традиционного оплакивания в ирландском погребальном обряде «партия плакальщиц», которые вступали уже на завершающем этапе и провожали покойного до самой могилы, обычно состояла из двух «суб-партий». В первую входили родственницы покойного, которые исполняли вербализованный плач, в общем – близкий по содержанию славянской причети. В нем традиционно звучали вопросы: «как же теперь мы без тебя будем?», «на кого же ты нас оставил?», «кто будет теперь со мною в теплой постели?» и даже призывы встать и вернуться в дом. Иногда в плач могли вкрапливаться странные для русских темы обругивания покойного и насмешек над ним (например, «ты был таким плохим мужем, что хвала Богу, что я смогу от тебя отдохнуть» или «ты был суровым отцом, меня, совсем молоденькую, ты насильно выдал замуж за немилого»). Однако собственно ирландскую специфику составляли плакальщицы другого рода – профессионалки, как правило – старухи, которые перемежали эти плачи-тексты страшными нечленораздельными воплями, напоминающими скорее вой волков или завывания бури.

Необычайно интересно при этом, что согласно данным информантов, профессиональные плакальщицы после смерти могут превратиться в Банши – вестницу смерти, которая появляется возле дома умирающего и своими стонами и криками оповещает о близости конца (Lysaght, 1996; Sorlen, 1991). Феномен оповещения о смерти в данном случае, как мы полагаем, предстает как манифестация аналогичного невербального компонента обряда из будущего (иной мир) в настоящем (мир живых). Мы склонны видеть в таком типе плача не столько естественное горе об умершем, сколько призыв его покинуть этот мир (может быть, отсюда – и насмешки над покойным, которые совершенно невозможны в плачах «мужского типа»). Вопли и завывания в данном случае манифестируют звуки иного мира, имеющие скорее призывный характер. Сами же плакальщицы предстают в момент совершения обряда уже не как жительницы деревни, а как пришедшие из «мира смерти» мифические фигуры, призванные навсегда увести покойного из «мира живых».

Сага «Смерть единственного сына Айфе», рассказывающая о том, как Кухулин убил своего сына, кончается словами: «Исполняют тогда о нем погребальный плач, роют ему могилу, ставят на ней камень, а через три дня у уладов уже не осталось в живых ни одного теленка». За этими словами стоит намек на обычай в дохристианской Ирландии во время погребения знатного человека нарочно отнимать телят у коров, чтобы те жалобно мычали от голода, как бы своими стенаниями принимая участие в оплакивании умершего. Зачем? Погибшие от голода телята, предположительно, становились затем пищей умершего в ином мире, однако это объяснение мы (и не только мы) считаем вторичным. Важнее – стон как сигнал, как зов из иного мира (сравним: греческий обычай заставлять рабынь рыдать, стонать и рвать на себе одежду во время похорон).

Образ плакальщицы архаичен и имеет «более чем» индоевропейские истоки. Предположительно, он соотносим с фигурой «старухи» – символической хозяйки иного мира, – исполнявшей роль медиатора в погребальном обряде (смотреть об этом, например: Lincoln, 1991, ch.1; Велецкая, 1978). В «Похоронах руса» арабского путешественника Х в. Ахмета Ибн-Фадлана присутствует описание старухи, убивающей девушек: «и пришла старуха женщина, которую называют “ангел смерти”, и разостлала на скамье подстилки. <…> И я увидел, что она ведьма большая и толстая, мрачная» (Ганина, 2002, с. 210). Аналогичная «старуха» упоминается и при описании похорон Беовульфа. Но основная роль старухи – готовить для сожжения вместе с покойным девушек, предназначенных ему в жены в ином мире. Не отголоски ли их плача о собственной участи слышим мы на похоронах? Для них – это свадьба, но жених уже не принадлежит миру живых, и поэтому их свадебный плач сливается с плачем погребальным.

В славянской культуре «женское оплакивание» в основном вербализовано, однако, возможно, реликтом магического плача-вопля можно назвать примету: собака воет во дворе – к покойнику.

Безусловно, считать плач и причитание только магическим действием, призванным выманить покойного из мира живых, мы не можем. Действительно, как пишет К. В. Чистов, «нет никаких оснований предполагать, что древний человек при смерти одного из членов своего рода не испытывал элементарного чувства сожаления» (Чистов, 1960, с. 11). Громкий плач, стон, рыдание могли служить не только «выражению сожаления», но и помогали близким снять стресс, облегчить свое горе.

Интересен в данной связи эпизод из «Песни о Гудрун» в героических песнях Старшей Эдды: перед телом убитого Сигурда Гудрун молчала:

То есть Брюнхильд не хотела, чтобы законная жена любимого ею самой Сигурда излила свое горе в слезах. Возможно, однако, нарратор в данном случае применяет вторичную мотивацию: Брюнхильд видела посмертной супругой Сигурда себя саму, и в общем – ею и была. Поэтому право оплакивать его тело она оставляла лишь за собой.

Да, в плаче всегда, конечно, проявляется нормальное человеческое горе. Но почему же в Ирландии уже с XV в. церковь начала запрещать традиционные оплакивания? Почему в России обычай оплакивать умерших, например, был подвергнут осуждению в постановлении Стоглавого собора в 1551 г.? Почему всюду этот, столь естественный, обычай считался «языческим»? И, наконец, почему, в частности, заложным покойником становится тот, о ком слишком много и долго плачут? Наше объяснение плача как зова из иного мира, как кажется, дает ответ на эти вопросы.

В наши дни данный элемент, в отличие от «мужского плача», в городской культуре можно считать отмершим. Наверное, страх перед возвращающимся покойником уже утратил актуальность.