Полковник уголовного розыска Лев Иванович Гуров шел по коридору к своему кабинету, который много лет делил с полковником, а по совместительству другом, Станиславом Крячко.

Тот уже с нетерпением поджидал приятеля внутри и, как только за Гуровым закрылась дверь, выпалил:

— Нет, ты видел, каков гусь? Его волнует только отчетность, елки-палки! Плевать, как вы это сделаете! Я уже давно такого не встречал. Все понятно, как он свою карьеру сделал! Я еле удержался, чтобы ему не высказать все! Показатели, конечно, это хорошо, но и меру знать надо, мы же не картошку копаем. У сыскарей каждое дело особенное, а тут… отношение, как к грузчикам.

Стас, как обычно, негодовал. Такое случалось с ним теперь почти каждый день после общения с новым начальством. Методы Юрцева он осуждал, не понимал, не принимал и еще много чего, о чем и хотел немедленно, наконец, высказаться. Это, кажется, стало у них уже традицией — по утрам обсуждать работу генерала Юрцева. Что Льва все больше и больше напрягало, этот постоянный стресс мешал ему анализировать материалы уголовных дел, над которыми он работал.

Стас тем временем нетерпеливо выпалил:

— Ну и что ты делать собираешься с этим делом? Убийца-то молчит, Ромка Кудряшов не первый день бьется, он парень умный и старательный. Если сказал, что сделал все возможное, значит, так и есть.

Гуров пожал плечами:

— Работать.

— Думаешь, там что-то можно еще нарыть? Кудряш вроде парень с головой, не думаю, что он что-то упустил. Так, может, по мелочи. Дело-то глухарь по сути, ни доказательств толком, ни чистосердечного. Если бы эта Рясько не была судима за убийство ребенка, так и подозреваемой не стала бы. Ну ругались они с мужем, кричали, а кто мирно живет. Мы вот с женой, бывает, тоже… знаешь, можем устроить, но до убийства-то не доходит.

— Из-за чего ругаетесь? — улыбнулся Лев. — Не ту начинку в пирог Наталья кладет?

Стас фыркнул:

— Думаешь, это я злодей?! Наташа там, знаешь, какая у меня. Ух, в бараний рог как скрутит, как начнет. И по дому не помогаю, и на дачу меня не заманишь. Я, конечно, тоже за словом в карман не полезу. А потом так стыдно становится, ну ведь правда, работа у нас такая. Ни выходных, ни проходных, а она все терпит, все на себе тащит, пускай ругается, если хочется. Потерплю, не развалюсь. Я с возрастом только понял это. А не надо отвечать ей, когда она тебе слово, а ты ей десять. Вообще молчать, а лучше говорить — да, да, ты права, столько всего для меня делаешь. Давай я за тобой поухаживаю, чаю сделаю, картошечки пожарю, как ты любишь. И сразу… у меня ласковая, заботливая жена, самая лучшая!

Лев даже на секунду позабыл о злополучном деле детоубийцы, с радостью смотрел на друга и улыбался. До чего приятно, что и столько лет спустя Стас и его жена счастливы в семейной жизни, так же, как и он. Вот уж правда, повезло им с женами.

Но тут же он нахмурился, вспомнив о Рясько. А что тогда произошло в этой семье, что женщина, хранительница очага, нежное существо, вдруг решилась на страшный шаг — убить своих близких? Такие дела всегда вроде бы простые на первый взгляд, есть доказательства, нет хитроумных схем. Бытовуха, как называют ее между собой опера. И в то же время самые сложные, потому что известно два элемента оперативно-разыскной характеристики преступления — место и орудие. А вот третий — мотив — всегда сложно понять, даже опытному оперу. Почему, из-за чего человек поднимает руку на близкого? Пользуется тем, что другой человек не подозревает о его намерении, не оказывает сопротивления, доверяет ему? И расправляется жестоко с тем, кого любил когда-то, с кем провел большую часть жизни. О ком должен заботиться, а поступает ровно наоборот…

А Стас между тем распалился не на шутку, снова вспомнив о планерке:

— То есть вот на что Юрцев намекает? Нужно получить чистосердечное, и точка, любыми методами, как он говорит. Надавить! Так, может, еще пытать начнем, пока не подпишет все что угодно? Как в застенках НКВД? И в убийстве признается, и в том, что покушение совершила на Ленина, и что на ЦРУ работает. Ага, а подписывать будет кровью. Бред, мы закону служим, а не отчетам его. Старался бы, знаешь, он за правду, что преступник должен быть наказан. Так ведь ради галочки трясется, ради премии, и чтобы к нему никаких претензий. Карьерист! Давить его надо без всякой жалости, избавляться! Пока отдел совсем не сгубил.

— Стас, — остановил лавину возмущений его товарищ. — Давай по факту. Что ты предлагаешь? Саботировать его приказ? Оснований нет. Про пытки это все твои догадки, между строк, так сказать, чтение. Если как опер рассуждать, на языке доказательств, что произойдет, если пойдем мы и прыгнем через голову Юрцева, накатаем на него жалобу, допустим. Что там будет написано, какие доказательства его специфического отношения к работе?

Крячко даже подпрыгнул на своем месте:

— И что? Что, молчать? Промолчать и сделать вид, что это нормально?! То есть пришел новый начальник, и мы будем жить по новым правилам? Я больше двадцати лет опер, и двадцать лет работал не за зарплату, не ради премии. Для людей и ради того, чтобы все было по закону. А он сейчас от нас требует этот закон нарушить. Добиться чистосердечного всеми правдами и неправдами. Согласись, Лева, будь там веские доказательства ее вины — не те, от которых любой вменяемый адвокат и пыли не оставит, — не потребовалось бы нам ее признание. Ты понимаешь вообще это? Не ожидал от тебя такого, Лев Иванович! Ты же опер, полковник, офицер! Я с ребятами разговаривал, они такого же мнения. Все против Юрцева! А ты что, за него?!

Закончить свою речь, полную возмущения, он не успел. В дверь робко протиснулся Кудряшов:

— Товарищ полковник, можно? Я все материалы принес.

— Проходи давай, не стесняйся, присаживайся.

Он был даже рад, что молодой опер пришел раньше положенного. Гурову совершенно не хотелось продолжать неприятный и, что хуже, бессмысленный разговор с Крячко.

Есть у приятеля такая особенность — не разобравшись в сути, он вспыхивает как спичка. А уравновешенный Гуров его всегда успокаивал, гасил порывы друга. Но сейчас и ему было обидно от тех слов, что выкрикнул Стас. До того неприятно, что даже оправдываться или объяснять ничего не хотелось. Как тот мог подумать, что полковник Гуров испугался или решил прогнуться под нового начальника?! Никогда такого не было за все время их службы. Но выполнять приказы начальства он обязан, да что там, каждый из них обязан! Поэтому остается только работать по всем правилам, не обращая внимания на требования Юрцева, его гнев или милость. Это всегда приносит свои результаты при любом начальнике или власти — работать честно и старательно.

Поэтому опер внимательно принялся изучать материалы, которые собрал Кудряшов. А тот торопливо отчитывался по каждому документу:

— Так, получается, вот ее протокол допроса. Ну, она разговаривать не то чтобы отказывается. Признает вину, в смысле кивает. Но ничего не подписывает, не рассказывает, как убила, за что, почему. Толком никто ничего не видел. В общем, соседи…

— Подожди, — остановил его Лев Иванович. — Ведь Рясько рецидивистка, правильно?

— Ага, была осуждена, — закивал Роман.

— Давай тогда отсюда начнем, — попросил полковник. — Это поможет восстановить логику событий, понимаешь? Ведь она была обычной женщиной, а потом вдруг совершила два тяжких преступления. И надо понять, что ее толкнуло на это. Тогда сможем с ней поговорить, найти такие точки, куда можно надавить во время разговора. Расскажи мне про ее жизнь до того дня, когда она убила ребенка, а потом мужа, или не убила. До этого дойдем. Что было раньше?

Кудряшов на пару секунд растерялся, а потом зашуршал листами:

— Так, ну вот, значит, характеристики на нее хорошие. Она работала кассиром в магазине много лет, на хорошем счету там. Почти двадцать лет там отработала, замуж вышла за грузчика из того же магазина. Тот самый муж, Рясько Олег. Муж, правда, уволился оттуда, а она нет. Поженились, она родила ребенка и сидела в декрете.

— Сколько лет ей было на момент рождения ребенка?

Роман беззвучно зашевелил губами, вычисляя возраст:

— Сорок три.

— А замуж во сколько она вышла?

— За пять лет до этого, то есть, получается, в тридцать восемь.

Лев Иванович внимательно рассматривал фотографию задержанной, сравнивал с таким же казенным снимком, который был сделан после совершения первого преступления.

— Они выпивали с мужем?

Роман пожал плечами:

— Жалоб не было от соседей, участковый тоже их и не знал. Ни разу с Рясько проблем не было. Но в магазине — да, ее охарактеризовали как выпивающую. На работу приходила всегда трезвая, зато по выходным постоянно они с мужем покупали алкоголь. Думаете, отягчающее будет? При задержании ее не освидетельствовали на алкоголь…

Опер покачал головой — торопится парень.

И вернул его снова назад:

— А до замужества пила?

Роман долго перелистывал бумаги и все-таки пожал плечами:

— Нет информации.

Лев положил два снимка женщины рядом:

— На фотографии пятилетней давности явно признаки того, что она злоупотребляла алкоголем. Лицо отекшее, распухшее. Смотри, после освобождения она выглядит гораздо лучше, чем до того, как попала в тюрьму.

Кудряшов неуверенно протянул:

— Да я думал, может, просто похудела.

А в глазах был немой вопрос: да зачем вообще это нужно для следственно-разыскных мероприятий? Какая разница, как выглядит эта женщина.

Но Лев сделал себе какую-то пометку в блокноте и кивнул — давай дальше.

Кудряшов достал другую папку — дело из судебного архива:

— Четыре с небольшим года назад, в октябре… ребенку было полгода. Рясько Олег вызвал скорую помощь, сказал, что жена уронила сына, когда купала. Мальчик выскользнул из рук и ударился головой о бортик ванны. Констатировали смерть. — Парень перелистывал страницу за страницей, вычленяя самое главное в описании преступления. — Она призналась, что уронила ребенка. Адвокат тоже на этом настаивал, но экспертиза подтвердила, что было несколько ударов. Она избиение не признала, ну и получила по полной. Квалифицировали как убийство, приговор — восемь лет. Отсидела половину и вышла по УДО за примерное поведение. В тот день, когда ее выпустили из тюрьмы, она находилась в своей квартире вместе с мужем. Были крики из их комнаты, но без звуков драки. Это общежитие, так что народу много — свидетели есть. В шесть часов вечера Рясько позвонила в полицию по телефону экстренной службы. Текст, читаю дословно. «Я его убила, приезжайте». С тех пор она не разговаривает, только кивает. Ничего не подписывает, на контакт не идет. Ее мужа обнаружили под балконами, это выход к пожарной лестнице. Он разбился при падении с большой высоты, травмы, несовместимые с жизнью. Они на десятом этаже живут, оттуда он и упал. На руках и верхней части туловища у него обнаружены следы борьбы — синяки. Экспертиза подтвердила — такие следы могла оставить подозреваемая. Я следователя просил провести ей психиатрическую экспертизу, но она не нашла оснований. В принципе Рясько контактная, отвечает, кивает, но против себя показаний не дает. Имеет право по закону. Так что все строится на косвенных уликах — запись звонка в экстренную службу, еще домашняя тапочка убитого на пожарном балконе десятого этажа, где они живут, ну и следы борьбы. Там пепельницу рассыпали, и есть нитки с его футболки на перилах. Все.

— А муж ее встречал из тюрьмы или она сама добралась домой?

От вопроса Гурова молодой оперативник впал в ступор.

— Я не знаю… А какая разница?

Лев кивнул, принимая вопрос, пальцем прочертил линию в воздухе от одного снимка к другому:

— Смотри, жила обычная женщина, средне жила, ничего особенного. Скучная работа кассиром на одном и том же месте двадцать лет. Значит, терпеливо сносила все изменения, терпела начальство, о повышении не мечтала, о том, чтобы сменить работу, не задумывалась. И вдруг почти в сорок лет выходит замуж. То, что люди обычно делают в двадцать. Такое у нее запоздалое счастье случилось. Правда, муж пил. Я так думаю. Такое часто бывает, что жена начинает пить вместе с пьяницей, чтобы ему меньше досталось. Но несмотря на все, случилось новое чудо — она забеременела и родила ребенка, когда уже о таком и не думают. Понимаешь? Она жила одиноко, однообразно, а потом вдруг стала женой и матерью. Счастье, обычное женское счастье, когда уже не ждешь.

И вдруг она убивает сначала ребенка, а потом, отсидев срок, мужа. Ладно, ребенка пускай убила в пьяном угаре. Швырнула, ударила в раздражении, допустим, он мешал ей пить, жить так, как она привыкла. Но мужа за что? Она же не серийный убийца, не психопат, которому важно удовольствие от страданий другого живого существа. Только вышла из тюрьмы, не была в абстиненции или алкогольном опьянении. Она — обычная женщина, которая вернулась домой. За что она могла убить своего мужа?

Кудряшов наморщил нос:

— Да может, не убивала она его? Просто чокнулась от горя, то ребенок, то муж. Или от выпивки, не знаю я. Не понимаю, почему на экспертизу нельзя отправить ее, вдруг невменяемая. Так все сразу тогда понятно будет.

Но Гуров не сводил глаз с фото, словно искал там ответ на свой вопрос. Он был уже не в этом кабинете, а рядом с этой женщиной с усталым, угрюмым лицом. Заглядывал ей в глаза, в ее мысли. И задавал все новые и новые вопросы:

— Она была трезва в момент задержания? Одета во что? А муж? Он был трезв? Чем он занимался, пока она отбывала срок? Он навещал ее, звонил, поддерживал с ней связь? А ребенок, как его похоронили? Есть памятник или крест, могила ухоженная?

Что было при ней, когда ее задержали? Сумка была, что там лежало?

Роман перестал искать ответы на вопросы в протоколах, замер с беспомощным выражением лица у стола. Да что хочет от него Лев Иванович?..

А тот кивал собственным мыслям. Потом улыбнулся оробевшему Роману:

— Записал вопросы?

— Записал. Ну вот зачем нам эта информация? — Парень ерзал от какого-то непонятного чувства. Будто вот-вот, и что-то сейчас случится. Такой азарт испытывает рыбак, предчувствуя клев, или охотник, вышедший по следу к добыче. Он еще не видит ее, но чувствует нутром, кожей, по волнам воздуха плывет это предчувствие встречи.

— Любовь, месть, деньги. Основные мотивы, к которым обычно сводятся все совершенные преступления. Какие мотивы у Рясько?

Роман снова разволновался:

— Так она же пьющая, какие у нее могут быть мотивы, Лев Иванович?

— Пьющей она была на момент первого убийства, и то не факт. Она только что родила ребенка, стала матерью, женщины меняются сильно после такого. Ну хорошо, не берем первое преступление. За него она получила наказание. А убийство мужа? Что там, деньги?

Молодой опер хмыкнул:

— Да нет, ну какие деньги. Она в общаге всю жизнь прожила, кассир, миллионами не пахнет.

— Тогда любовь или месть?

Кудряшов задумался:

— В смысле он любовницу завел, пока ее не было? Думаете, за это она его убила?

Гуров кивнул:

— Версия один — другая женщина. А вторая — месть, вот только за что — непонятно… Давай сегодня дуй в общагу, расспроси там как следует. С кем погибший общался, с кем выпивал, не жил ли с женщиной. Может, завелась у него подружка, пока жена в тюрьме. Расспроси, что убитый про жену говорил? Навещал ее, передачки отправлял? Может, все банально, как в анекдоте. Только там муж из командировки, а тут жена из тюрьмы раньше приехала, ведь выпустили ее досрочно. Если они не общались, то Рясько мог и не знать о приезде жены.

А я тоже кое-что проверю. Буду отрабатывать вторую нашу версию — месть. Она вышла и сразу расправилась с мужем. Что-то он такое сделал, пока ее не было, чего простить было невозможно. Вечером в СИЗО встретимся и поговорим уже с самой Рясько, когда будем владеть хоть какой-то информацией.

Хоть и нелегко пришлось Кудряшову в беседе с опытным опером, но все же сейчас он просиял. Ну наконец хоть какая-то помощь, просвет в поиске правды! Он сгреб со стола все бумаги и кинулся к двери:

— Я мигом! Все узнаю и в шесть буду у СИЗО.

— Жду, — ответил Гуров.

А сам уже косился на коллегу, который притих за своим столом. Он видел, что Стас все-таки остыл и теперь чувствует вину за свои слова. Ведь это не просто слова, а обвинение в адрес напарника, что тот прогнулся под нового начальника. Только сейчас он со стороны увидел, что Лев, как и всегда, собирается вести расследование так, чтобы найти правду, а не угодить кому-то.

Такие ссоры у них уже бывали. Соратники, друзья и коллеги, они были такими разными, что иногда между ними черной кошкой пробегал раздор. Тогда они просто игнорировали друг друга, словно на второй половине кабинета за другим столом нет никого. Длилась молчаливая война всегда недолго, от пары часов до пары дней, а потом Стас остывал, и Лев тоже отпускал обиду. Смотрел на товарища с хитринкой в глазах, будто бы спрашивая: ну что, все, мир? Тот в ответ начинал, как обычно, балагурить, словно никакой размолвки и не было.

Получилось так и после сегодняшней ссоры.

Стас немного виноватым тоном протянул со своего места:

— Лев, ты как всегда… профессионал. Все дыры в деле сразу увидел.

Гуров кивнул, и его молчание коллега воспринял как обиду.

— Извини, погорячился.

Раньше на эти слова у Крячко уходила пара недель, а сейчас уже за четверть часа он понял, что был неправ. Никогда полковник Гуров не будет работать ради «галочек» в отчете.

Но Лев, кажется, уже забыл об их размолвке. Он был сосредоточен на деле, которое лежало перед ним, и на фотографиях убийцы. Он вдруг спросил у друга:

— Стас, как считаешь, тяжело с младенцем?

В ответ опер застонал:

— Ужасно, — усмехнулся он. — Первое время как зомби ходишь.

Лев улыбнулся и кивнул:

— Согласен. Посмотришь на молодых родителей — и ужаснешься. Как зомби, ей-богу, красноглазые, усталые, раздраженные.

Он стремительно поднялся. Хлопнула дверь, и Стас с удивлением уставился на опустевший соседний стол — ну Лев, как обычно, ринулся по своим делам. Наверняка кинулся как можно быстрее проверять свою очередную версию произошедшего преступления. Настоящий фанат сыскного дела!

Полковник Гуров действительно со всех ног спешил на парковку, а оттуда на машине двинул в сторону СИЗО.