В мрачном здании СИЗО Гуров чувствовал себя вполне уверенно, бывал здесь не раз. Сотрудники при виде его служебного удостоверения без лишних вопросов открывали двери, нажимали на кнопки, запуская оперуполномоченного в служебную часть, куда нет доступа для обычных посетителей. Инспектор дежурной службы, крупная женщина за сорок, выслушала его просьбу и кивнула без всяких споров. Какие могут тут быть возражения перед полковником:

— Идите за мной.

Сотрудница повела его по длинным коридорам, у одной из дверей остановилась, скрипнула ключом, и они оказались в огромной комнате. Здесь от пола до потолка высились стеллажи с коробками. Женщина прошлась взглядом по надписям на серых боках и ткнула куда-то вверх:

— Вон ее вещи.

Лев Иванович галантно взял на себя обязанность принести стремянку и вскарабкаться за коробкой по ступеням. Внутри ящика он обнаружил женскую заношенную куртку и внимательно принялся изучать ее содержимое. Справка об освобождении, пара мелких купюр, билеты на автобус. Нет ни ключа от дома, ни писем, ни телефона, ни фотографии близких или кошелька, будто это не человек, а какое-то его подобие. Без прошлого, без дома, семьи. Нет даже обычного магазинного пакета или неизменного атрибута женщины — сумочки. Владелица куртки — человек без груза прошлого и настоящего.

Лев задумался: хорошо, пускай так, Рясько вышла из заключения со скромным багажом. Очень скромным, в карманах лежало лишь то, что предоставило государство при освобождении. И уже через несколько часов снова оказалась за решеткой.

Но ведь первый раз, при подозрении в смерти ребенка, ее задержали дома. Где те вещи? Их не выдали после освобождения? Наверное, отдали мужу… Но стоит все-таки проверить.

— А по этим данным можете проверить — четыре с небольшим года назад в октябре эта же женщина была взята под стражу и дожидалась суда здесь, в вашем изоляторе.

Густо накрашенные брови сдвинулись, и все-таки сотрудница, хоть и с неохотой, принялась рассматривать стеллажи, потом указала куда-то на дальние полки:

— Ну, там придется искать. Полезете?

Опер кивнул:

— Да, это важно.

А когда взгромоздился на стремянку, женщина внизу вдруг сказала:

— Она не похожа на убийцу.

Он свесился вниз:

— Почему вы так думаете?

Дежурная задумалась:

— Просто вижу, тут у нас всяких хватает… Но… убийц, которые сами, по своей воле, их сразу видно. А она из этих, несчастных, которых все долбят, гоняют, пока они не сломаются… ну или не сорвутся. Пришибленная.

— С кем-нибудь общается в камере?

Опер тянул к себе коробку с буквой «Р» и нужными цифрами.

А внизу сотрудница охотно болтала, отвечая на его вопрос:

— Тихушница, конечно, не видно, не слышно. Но опытная. Никаких нарушений, в истории не лезет. Держится особняком, общается со всеми понемногу. Нормальная… говорю же, не похожа она на убийцу, еще с рецидивом.

— А на кого похожа? — Лев осторожно переступал по ступеням, на руке стояла легкая коробка. Казалось, что она пустая.

Женщина хмыкнула:

— На кассира из магазина. Ну обычная самая, вежливая. Мимо на улице пройдешь и не запомнишь.

Лев поставил коробку на пол:

— Не знаете, почему ей не отдали вещи?

Женщина только кротко вздохнула — ну что тут скажешь, и без этого хватает дел. Иногда такое случается: потеряется чья-то коробка с вещами с воли, значит, не очень-то уж и важное там что-то лежит.

Опер заглянул внутрь: дешевенькая женская сумка, вытертая до пятен; в ней ключ от квартиры с брелоком, пачка фотографий ребенка, совсем еще младенца, смятый, выцветший чек из магазина, яркая шапочка в упаковке; кошелек с кучей бонусных карт и парой монеток, начатая пачка салфеток. Нормальная сумка обычной женщины со всем положенным содержимым.

— Я возьму это. — И чтобы у инспектора дежурной службы не возникло вопросов, сразу оговорился. — Я верну их заключенной, это вещи Рясько, ей их не отдали вовремя, после освобождения. Придется восстановить справедливость. Если что-то будет нельзя забрать в камеру, то изымайте.

Женщина кивнула:

— Ладно, сейчас приведу Рясько.

Обвиняемую он ждал в камере для встреч. Рассматривал зарешеченные окна, через которые можно было увидеть лишь пару веток дерева. Сейчас вид был тоскливый — голые ветви в каплях осенней слякоти. Все вокруг в мрачном пространстве донельзя казенное — сделанное из металла и пластика, выкрашенное в блеклую зелень. До чего же тут уныло, ничего не напоминает о доме и жизни по ту сторону решетки. Все холодное, строгое, словно неживое.

Громыхнул замок, и надзирательница завела заключенную. Женщина выглядела поникшей, смотрела в пол, бросила лишь один осторожный взгляд на опера, а потом замерла на краешке стула, будто бы пытаясь занимать как можно меньше места в пространстве. Ее уже не раз и не два допрашивали, она рассказала все, что посчитала нужным. И теперь терпеливо ждала своей участи.

Лев представился, потом объяснил:

— Сейчас подъедет еще один сотрудник, он должен был вызвать вашего адвоката. Я просто пришел раньше, не думал, что так быстро доберусь. Пока не будем о том, что произошло. Я хотел отдать вам кое-что из ваших личных вещей. Приношу свои извинения… — Опер подвинул женщине содержимое ее сумки. — Произошла ошибка, и вам не отдали ваши личные вещи после освобождения.

При виде шапки и фотографий Рясько окаменела, а потом вдруг захлебнулась воем. Так кричит дикий зверь от страшной боли: Аккккхррррр…

Дверь приоткрылась, внутрь ринулась охранница, но оперуполномоченный жестом показал — не надо.

Они с Рясько снова остались одни.

Лев подвинул ближе фотографии, в которые вцепились дрожащие пальцы. По лицу несчастной текли слезы ручьем, и… при этом она улыбалась, шептала, не сводя глаз с фотографии:

— Мой малыш, мой сладкий.

Полковник Гуров тем временем аккуратно разглаживал чек, который был у него в руках. Вместе с детской шапочкой он подвинул его женщине:

— Вы купили своему ребенку красивую шапку, и очень теплую. В тот самый день. В протоколах ничего не написано о том, что вы ходили в магазин… — Он на секунду замолчал. — За полчаса до того, как… — Он не хотел говорить слово «убийство». — До того, как все произошло.

Рясько внезапно застыла после его слов, будто окаменела. Жили только ее руки. Пальцы потянулись к шапке, через шуршащую упаковку прикоснулись к вещи. Женщина подняла на сыщика заплаканное лицо. Он не отвел взгляда:

— Вы очень любили своего ребенка. Хотели, чтобы ему было тепло. Чтобы он был самым красивым малышом на свете. И купили ему шапочку.

Женщина трясла головой в молчаливом согласии, и слезы летели в разные стороны с ее лица.

— Вы не хотели и не собирались его убивать. — Лев не спрашивал, он утверждал.

Заключенная снова кивнула в такт его словам:

— Нет, нет. Все не так. Я… не…

Договорить она не успела, зазвенело железо запоров, и в комнату ворвался запыхавшийся Роман Кудряшов:

— Извините, опоздал, пробки.

Одним взглядом Лев усадил его на место, но Рясько уже затихла, снова превратилась в каменную статую.

Опер подвинул все вещи женщине:

— Вы сможете все это забрать с собой. Простите, что так вышло. Мы лишили вас самого ценного. У вас, наверное, немного его фотографий?

Она снова скривилась в гримасе, где слились боль и улыбка:

— Только эти. Теперь я смогу заказать памятник. Спасибо, спасибо, что вы их вернули. Не знаю как, но я найду… я…

— Давайте я все организую?

От неожиданного предложения полковника Гурова у его молодого напарника округлились глаза. А Ксения Рясько удивленно протянула:

— Правда? Вы правда это сделаете? Я дам денег, у меня накоплено. Если нужно, заплачу, сколько скажете. Прошу, сделайте несколько фотографий, когда будет готово, и пришлите мне сюда.

Лев Иванович кивнул, а потом вдруг произнес:

— Вы ведь любите его, своего малыша. Вы не могли его убить.

Несчастная женщина отвела глаза, она кивала, но… почему-то боялась посмотреть на оперуполномоченных.

Гуров разговаривал с ней тихо, и в голосе его была жалость:

— Расскажите, как все было. Ваш ребенок… он имеет право на правду, правду о своей смерти. Зачем молчать, он ведь ни в чем не виноват, не делайте его частью взрослого мира. Тут часто нет справедливости и правды, ему тут не место. Расскажите правду о том, что произошло. Ради вашего малыша.

Она бросила на него робкий взгляд. Этот опер был совсем другим — не давил, не кричал и не требовал ничего. Разговаривал с ней так спокойно и тихо, как будто они сидели за столом в обычной квартире, а не в тоскливой комнате для допросов в СИЗО. И еще казалось, что он все про нее знает — те тайны, что она так долго носит в себе.

— Вы уже были осуждены за убийство своего ребенка, второй раз за одно и то же преступление не наказывают. — Он обвел руками камеру. — Видите, здесь нет адвоката, нет протокола. Только разговор между нами, чтобы узнать правду. Ради вашего ребенка. Как его звали?

— Михаил, Миша…

Голос у Рясько стал глухим, налился вдруг чем-то тяжелым:

— Я виновата… все равно вина на мне. Не надо было оставлять его с Олегом. Я должна была взять Мишу с собой. Но я… так устала, он плакал, много плакал. У него болел животик, и я… устала. Захотела побыть чуть-чуть в тишине, чтобы не было крика. Миша уснул, я уложила его в колясочку, у нас не было кровати, только коляска. Он спал там и гулял в ней же. Он спал так сладко впервые за несколько дней, ему становилось лучше. — Женщина закрыла глаза и будто исчезла в своем прошлом. — И я пошла в магазин. Надо было купить хоть немного еды, я несколько дней никуда не выходила из-за Мишиной болезни, и у нас был пустой холодильник. Олег, он… выпил две или три бутылки пива. Но не спал, лежал на диване, смотрел телевизор. Я сказала, я обещала ему, что успею вернуться до того, как Миша проснется. Потому что ему не нравилось, очень не нравилось, когда малыш плакал. Олег всегда кричал на меня, если Миша долго кричал. И я укачивала его постоянно ночью и днем. Все время качала, качала, тогда он переставал кричать. Врач мне говорила, что так нельзя, что я его приучила к рукам. Но мне приходилось его качать, потому что Олег ужасно злился, Миша ему мешал спать. Поэтому я устала, мне хотелось просто побыть одной. Я уложила сына и пошла в магазин, там купила хлеб, что-то еще. Уже не помню. И там были детские шапочки. Такие крохотные… И очень милые. Я купила Мише, она ему большевата, но к зиме была бы как раз, наверное. Не очень хорошо знаю, как быстро растут дети. У меня их не было, очень долго не было. Миша… он стал неожиданностью, не знала даже, что я смогу…

Ксения улыбнулась и прижала к щеке шапочку:

— Я была так счастлива. До сих пор счастлива, когда думаю о сыне. Он — смысл моей жизни. Даже сейчас, я живу теперь, чтобы о нем была память. Если меня не станет, то все забудут, что он был. А так я каждый день вспоминаю о нем.

Лицо ее застыло, губы скривились от боли:

— Когда я вернулась из магазина, моя жизнь закончилась. Меня встретил Олег, он плакал. Сказал, что Миша проснулся и закричал. Он хотел укачать его, как это делаю я, но не удержал в руках. Миша вывернулся и выскользнул у него из рук. Олег испугался и положил его обратно в коляску. Мой мальчик… он умер не сразу… — Голос женщины становился все тише и тише. — Скорая повезла его в больницу. Там врачи нам сказали, что вызовут полицию. Это обязательно. Олег, он… встал на колени, просил, умолял сказать, что это я уронила ребенка. Потому что у него уже были проблемы с законом, и он боялся, что его посадят. Мне было его жалко… Не хотела, чтобы Миша рос без отца, и согласилась. Сказала, что я была дома и уронила ребенка, когда мыла. Потом меня арестовали, потому что Миша, мой малыш, он… умер.

Женщина сгорбилась на стуле, скрутилась в узел, руки ее сплелись в дрожащий комок:

— Адвокат мне объяснил, что меня обвиняют в предумышленном убийстве. Я не понимала, долго не понимала, о чем он говорит, потому что работаю кассиром. Я не юрист и не знаю, в чем разница. Никогда с таким не сталкивалась. Он долго объяснял мне, что все улики указывают — я убила Мишу не случайно. Это говорит экспертиза, на нем были следы ударов. Его с силой швырнули на пол. Я пыталась объяснить всем, даже рассказала правду. Только никто мне уже не верил, Олег… он стал свидетелем. Говорил, у меня была истерика, будто я сошла с ума от усталости и возненавидела моего малыша. Я узнала об этом только на суде, он рассказал там, глядя на меня, что своими глазами видел, как я била ребенка и наказывала за крик. А потом кинула Мишу на пол. — Ксения неожиданно подняла голову и почти выкрикнула то, что давно давило изнутри. — Но это неправда! Я пыталась их убедить! Это сделал он. Мой муж, Олег. Он все еще мой муж, мы так и не подали на развод. Он убил нашего ребенка…

Во взгляде женщины было столько боли:

— Вы верите мне? — Она всматривалась в лицо мужчины перед ней. Лет сорока, правильные черты лица. Ни улыбки, ни злобы, только печальный взгляд и… кивок — да, я вам верю.

От этого простого жеста ей стало легче, как будто вдруг исчез тяжелый камень, который давил на нее столько лет.

— Олег убил моего Мишу, а я за это убила его. — Она призналась легко, без запинки. — Как же легко говорить правду.

На суде я кричала, что это все неправда, потом тоже пыталась всем объяснить. Только всем было все равно, мне никто не верил. Они называли меня убийцей и грозили, что отправят в психушку, если я не перестану кричать.

Руки гладили и гладили яркую шапочку, от этого движения, от шороха упаковки у нее в душе как будто что-то вспыхивало. Давно забытое, спрятанное далеко — живое, когда-то похороненное под предательством и разочарованием в людях.

От этих прикосновений становилось легче, можно было говорить, потому что невидимые пальцы, которые впивались в горло столько лет, разжались. И она говорила без остановки:

— Я хотела памятник для Миши. Мне вдруг стало все равно, даже если выйду, сына же нет больше. Мне не для чего возвращаться домой. Поэтому я замолчала, чтобы не попасть в сумасшедший дом. Решила, что главное — это памятник на могилу Мишеньке. Из психушки я не смогла бы звонить и писать, а из тюрьмы можно. Я решила остаться на зоне. Я писала Олегу, просила все организовать, высылала ему деньги, что получалось заработать в тюрьме… но он не отвечал. И я не знала, что делать. Я же совсем одна, родни нет, подруги разбежались после такого. Да я и не помнила ни их номеров, ни адресов. У меня как-то с головой после Мишиной смерти стало плохо, с трудом могла вспомнить соседей…

Через два года девчонки в тюрьме помогли.

Ксения задрала вдруг кофту и показала бок в мелких шрамах:

— Сначала меня сильно били. Знаете, там ненавидят таких, как я. Долго не верили про мужа, что ребенка убил он. Думали, я вру, за это били еще больнее. Потом, через два года, все-таки получилось объяснить, доказать. И они мне помогли, девчата на зоне. Особенно одна, Светлана. Там ведь тоже бывают хорошие. Не все, конечно, но добрых больше, чем плохих. Они помогли мне, послали кого-то, чтобы поговорить с мужем. Правда, разговаривать он ни с кем не захотел. Зато я узнала, что он вскрывает мои письма у почтового ящика и выбрасывает их сразу, только забирает себе деньги. И не читает, что я пишу.

Девочки предлагали мне решить вопрос. Отомстить ему за все. Там есть такой специальный кружок, ну, клуб… помогает, когда вот так… несправедливо. Но я отказалась, хотела сделать все сама, своими руками. Наверное, не верила до конца, что Олег так может. Не со мной… нет. Со своим сыном. Просто забыть Мишу, как будто его и не было.

Ксения Рясько вдруг словно застыла. Все интонации — боль и тепло — пропали, голос стал словно у робота, монотонный, унылый.

— Меня выпустили досрочно. Я вернулась домой, постучала — мне открыл Олег. Я сказала, что хочу поговорить про квартиру, и предложила пойти на балкон. Там он курил иногда. Чаще в квартире, хотя просила этого не делать ради Миши. А он все равно курил.

Арестантка буднично продолжила:

— Перед тем, как туда пойти, я проверила. Он все выкинул, все вещи сына. Просто выбросил, ничего не оставил на память. Я закричала на него, только Олег сказал, чтобы я убиралась из дома. Зэчка ему не нужна. Комната мне принадлежит, поэтому я предложила, давай решим про жилье. Он сразу согласился поговорить. Когда мы вышли на балкон и Олег встал к перилам, я села на корточки, схватила его за ноги и потом дернула. Со всей силы. Он одной рукой успел ухватиться за перила и даже закричал, и все равно у меня получилось. Я ударила его по руке, чтобы он разжал пальцы. И при этом давила на плечо и на шею, пока он не упал вниз. Как Миша. Я сделала с ним то, что он сделал с моим сыном. Я швырнула его вниз.

Женщина затихла на своем месте. Сейчас она больше не дрожала, не стягивалась всем телом в живой комок. Сидела смирно, будто ожидала того, что должно произойти, чего не избежать.

Кудряшов тихонько переспросил Гурова:

— Товарищ полковник, вызывать ее адвоката? Засчитаем как чистосердечное?

Но Лев Иванович вдруг покачала головой:

— Нет.

Несчастная с удивлением вскинулась:

— Но я виновата. Ведь я же его убила.

Гуров был непреклонен:

— Вы получили срок за то, чего не совершали. Имеете право на освобождение. Это вина наша, органов правопорядка, что мы посадили невиновного человека во время первого следствия. Мы не можем вернуть вам сына или четыре года вашей жизни, проведенные в тюрьме. Но сейчас ничего не было записано, все осталось в этой комнате. Если вы и дальше будете молчать, то вас не осудят, потому что нет веских доказательств вашей вины. Мы не сможем отправить дело в суд, и суд не сможет доказать вашей вины. Хороший адвокат сделает так, чтобы вы вышли отсюда как можно быстрее. Вы сможете сами обустроить могилу сына. Я попрошу знакомого, он хороший защитник и будет представлять ваши интересы. Платить не надо, он поможет ради справедливости.

Ксения покачала головой:

— Нет, давайте бумагу и ручку. Я напишу признание. А памятником займетесь вы, как и обещали.

— Почему вы не хотите выйти на свободу? — Лев Иванович не сводил пристального взгляда с женщины.

Та горько вздохнула:

— Я все же виновата. Не перед судом, не перед законом. Перед моим сыном. И буду искупать эту вину до самой смерти. У меня нет больше смысла, у меня нет жизни, меня нет. Поэтому пускай все будет так. Я виновата, потому что оставила моего малыша с Олегом. Бросила его и теперь расплачиваюсь за это, всю жизнь буду расплачиваться и никогда себя не прощу.

Гуров остановил Кудряшова, который уже доставал бумагу и ручку из папки:

— Но вы были измучены бессонницей, тяжелыми ночами, криком, как и все родители. Вам никто не помогал, вы мечтали побыть всего лишь полчаса в тишине. В этом нет никакого преступления!

Ксения улыбнулась криво, беззащитно, стесняясь самой себя:

— Я — виновата. — Она опустила голову. — Я несколько раз пыталась покончить с собой, но меня спасали. Потом батюшка объяснил мне, что если я уйду в иной мир таким способом, то не встречусь больше с Мишенькой. Поэтому буду дальше мучиться, нести свой крест. Пускай будет так. Раз я совершила преступление, то буду наказана. Меня это не мучает, все равно, где жить — в тюрьме или на воле, ничего не изменится для меня. Только из-за памятника переживала, но теперь все будет хорошо.

Ксения улыбнулась вдруг. Улыбка ее была тоскливой, как пейзаж за окном, и все же в ней чувствовалась некая затаенная радость.

— Давайте, давайте листы.

Она торопливо начиркала на листочке адрес и имя, протянула его Гурову:

— Вот данные, все, как нужно. — Одно из фото легло сверху листа. — Вот эту фотографию поставьте. Пускай будет красивый памятник с ангелами. Самый красивый, как мой Миша. Спасибо вам, вы мне так помогли.

Она взяла ручку и оставшиеся листки:

— Я напишу правду. Про все, вы правильно сказали, что Миша, он ведь совсем малыш. Не успел нашей земной грязи увидеть, нельзя с ним так. Поэтому я напишу все, как было. Это легко, правду говорить легче, чем молчать. Я напишу и передам через надзирателей. Хорошо?

Полковник Гуров кивнул. Он забрал фотографию с фамилией и датами рождения и смерти мальчика. После короткого прощания в пару слов Ксения Рясько отправилась в камеру под присмотром охраны, а опера — на улицу, которая, несмотря на промозглую погоду, теперь казалась привлекательной своей свободой и простором, жизнью, которая бурлила повсюду.

Кудряшов, наконец, воскликнул:

— Лев Иванович, да вы… гений! Как так, я месяц мучился, а вы за один разговор… Правильно вы сказали, надо готовиться к допросу, собирать все эти психологические штучки. Про мотив понять, прошлое изучить. Чтобы вот так, раз, и все!

Но Гуров был мрачен и не ликовал вместе с молодым человеком. Он был печален от мысли, что закон, который они представляют, так и не смог помочь несчастной женщине.

Только сухо отметил:

— Адвоката для нее я пришлю другого. Мы виноваты перед ней, очень. Надо попытаться хоть что-то исправить.