Проснулся полковник Гуров от скрежещущего звука над ухом. Вскочил и закрутил спросонья головой по сторонам, а потом с облегчением понял, что вокруг разлилось ранее, бледное утро. И звуки эти издает метла дворника, самого обычного, в оранжевом жилете, мрачного, усердно разгоняющего осеннюю грязь по сторонам парковки.

Полчаса оперативник приходил в себя — пил кофе из пластикового стаканчика, влажными салфетками обтер лицо, проверял свой телефон. И строил планы на день. Первое — выполнить просьбу Стаса — заехать к семье погибшего, поговорить, передать им деньги.

Потом… разобрать бумаги, которые вчера передал ему Сашка Артамонов. Потому что после разговора с Червонным и алиби у старика никаких версий не осталось, вернее, осталась одна — прошлые дела. Но их десятки, и надо принять решение, с какого начинать проверку информации.

Лев перебирал листы распечаток с тяжелым ощущением: кажется, быстро добраться до истины не получится; Крячко могут продержать еще долго, до появления нового подозреваемого, а сам он увязнет в сотнях фамилий и кандидатов во взрывники.

Почти час полковник изучал материалы, но так и не нашел то дело, которое выделилось бы из общего ряда. Самые обычные преступления, если так можно сказать о тяжких правонарушениях, — грабежи, кражи, мошенничества, в основном серийные и в составе группы. Все-таки Юрцев считался опытным, сильным опером, и ему поручались сложные дела, где главное было даже не сметливый ум или аналитические способности, а крепкая дисциплина, талант быть суровым руководителем, чтобы направить оперов из следственной группы в нужном направлении. И судя по протоколам, Андрей Геннадьевич, а тогда его называли уже так, а не просто капитан Юрцев, сам почти и не занимался непосредственной работой в «поле». Он уже руководил отделом: отчеты, планерки, постановка задач, а значит, преступники даже с ним не сталкивались на допросах или во время арестов. Всю работу проделывали рядовые оперуполномоченные, а их руководителя задержанные и обвиняемые чаще всего не видели в глаза. Поэтому версия о личной мести от какого-то пойманного преступника таяла с каждой стопкой бумаг, где года становились все свежее.

Пробежав мельком все документы, сыщик отложил их в сторону — пусто, если и искать, то совсем в начале карьеры Юрцева, когда тот еще лично занимался розыском и арестами. Но правильно сказал Червонный, с тех времен мало кого осталось — часть бандитов погибла во время бесконечных переделок теневого рынка, часть ушла в официальный бизнес, позабыв о прошлом, кто-то до сих пор досиживал огромные сроки или уже успокоился на тюремном погосте. Ни одной кандидатуры, кто мог бы много лет испытывать ярую ненависть к Юрцеву, при этом еще и иметь возможность ее реализовать — деньги на взрывчатку, связи с теми, кто соорудит мину, возможность заложить устройство. Да, не самый простой способ возмездия, у человека должно быть много свободного времени, денег и желания разделаться с генералом именно вот таким образом.

Банкомат, полупустые еще улицы и, наконец, нужный адрес. Последние протоколы Лев просматривал уже краем глаза — описание парковки, где произошел взрыв прямо во дворе жилого дома. Он решил, что перед тем, как подняться в квартиру Юрцева, еще лично обойдет площадку. Может, что-то упустили ребята из СК, а может, ничего не упустили, но короткая прогулка даст возможность немного размяться и прояснить голову после тяжелой ночи.

Парковка встретила его желтыми лентами ограждения, которые полоскались рваными косами на холодном ветру, и разлохмаченными кустами, которые выглядели так, будто кто-то огромными пальцами выщипнул дыры в черной стене из веток. Части взрывного устройства летели в стороны и выломали часть веток.

Все работы экспертов из следственного комитета на месте взрыва уже завершились, но жители, видимо, напуганные происшествием, ставить сюда свои автомобили не спешили. Машины были распиханы вдоль дома, притулились даже на детской площадке, но на сером большом прямоугольнике с написанными номерами и разметкой стояла лишь одна иномарка небольшого размера.

Гуров осторожно пристроил неподалеку свою машину и пошел с обходом по кругу, все увеличивая диаметр спирали. Он шел с опущенной головой, глаза рассматривали каждый сантиметр двора. Асфальт, сырая земля в проплешинах жухлой травы, снова асфальт, лужа. В этой серости вдруг край глаза резануло что-то яркое. Лев повернул голову, и пятнышко исчезло. Он, словно собака, напавшая на след, ринулся в сторону и чуть ли не ощупью принялся обследовать маленький пятачок. Шаг, еще шаг — камни, куски пластика, пуговица, обертка — все лежит давно, слишком грязное, выцветшее под осенними дождями. И вдруг под изогнутым камнем, словно под нависшей скалой, нашлось то, что он искал, — маленький пестрый значок в виде гоночной машины. Лев аккуратно поднял его, в машине уложил в небольшой стерильный зип-пакет. Может быть, просто ребенок потерял, всего лишь случайность, но разбираться с этим он будет потом.

После оперуполномоченный снова взялся за обыск площадки — ничего. Он рассматривал кусты, пытаясь определить траекторию полета осколков устройства после взрыва. Как вдруг его отвлекла необычная пара, которая шла по парковке. Женщина средних лет, чуть полноватая, шла медленно, будто во сне, почти не поворачивая голову, застыв в одном положении, двигались лишь ее ноги. Льву сначала показалось, что она пьяна, но через несколько секунд он это предположение отмел. Она не качалась, держалась ровно, даже слишком ровно, будто замороженная. Лицо в обрамлении растрепанных кудряшек, плечи под тяжелым пальто, руки с зажатой в пальцах сумкой — все было неподвижным.

Мальчик лет десяти едва поспевал за ней, но у него была причина для медленного шага — он шел с тяжелыми усилиями, опираясь на палку.

Женщина дошла до машины и застыла на несколько секунд перед дверцей, ребенок рядом тихо попросил:

— Мама, давай я сегодня не пойду в школу. Мам, давай папа вернется из командировки и тогда отвезет. А пока я буду на домашнем обучении.

Женщина вдруг словно очнулась, выудила из кармана ключи и начала их вставлять в замок двери.

Мальчик рядом сначала тихо, а потом все громче просил:

— Мама, не надо! Мама! Я не пойду в школу! Мам, мне страшно! Перестань! Пожалуйста, можно я останусь дома!

И Лев понимал его ужас — женщина пыталась воткнуть ключ в дверь, где отверстия для него не было, со стороны пассажира. Он подошел поближе:

— Вам помочь?

Женщина медленно обернулась к нему и замерла, ничего не спрашивая. Он осторожно взял ее под локоть:

— Давайте я отведу вас домой, кажется… — Опер подбирал слова. — Вам лучше не садиться сейчас за руль.

На окаменевшем лице мелькнуло какое-то оживление:

— Егору надо в школу.

Мальчик жался за спиной матери от незнакомца, но все-таки прошептал:

— Можно пропустить, папа вернется и будет меня снова возить.

Гуров более решительно перехватил локоть и с усилием повел женщину к подъезду:

— Покажи дорогу, — попросил он мальчика, и тот захромал вперед.

Втроем они дошли до подъезда, в молчании поднялись на нужный этаж, а потом зашли в квартиру. И стоило Льву переступить порог, как он понял, что случайно попал в цель. Из комнаты со стены напротив на него смотрел Андрей Геннадьевич Юрцев, его погибший начальник, в костюме. Рядом застыла женщина с неподвижным лицом и мальчик. Только на этой фотографии они все улыбались и были счастливы. А сейчас жена Юрцева, которая отрешенно шла всю дорогу, увидела фотографию и остановилась. Она закрыла глаза и совсем перестала шевелиться, только из-под закрытых век хлынули дорожки слез.

Лев растерянно пробормотал:

— Может, вы… может, воды вам?

По нему скользнул пустой взгляд. Женщина, не раздеваясь, прошла в спальню и рухнула на кровать. Он подошел поближе, проверил аккуратно пульс на шее — чуть замедленный, но отсчитывает ровно. На прикроватной тумбочке был рассыпан ворох успокоительных и рядом — почти пустой стакан.

Лев отступил назад — перед ним за секунду развернулось человеческое горе, неприкрытое, обнаженное, когда прежняя жизнь сломана раз и навсегда. Вдова, которая пила успокоительное, пока не достигла состояния бездушной машины. Мальчик, не понимающий, что происходит, и напуганный тем, что видит.

В таких ситуациях Лев Гуров терялся, здесь хороша женщина, которая вместе с тобой всплакнет, накормит, укроет одеялом, пожалеет. А он чувствовал себя сейчас ненужным и неловким. Его умение стрелять, драться с преступником, допрашивать или виртуозно анализировать показания свидетелей ничего не могло изменить, облегчить горе близких.

В прихожей все еще стоял мальчик, он смущенно поблагодарил:

— Спасибо. Она, наверное, заболела. Я… позвоню папе и скажу, что мама заболела, он что-нибудь придумает.

От его слов у Гурова екнуло в груди неприятно и колко — сыну не сказали о смерти отца…

Ему оставалось лишь кивнуть в ответ. Конечно, сейчас ему бы уйти, но перед глазами все еще стояла картинка, когда вдова пыталась сесть в машину. А если бы она подошла с нужной стороны и села за руль в таком состоянии? Может быть, отвезти мальчика в школу, там хотя бы он в безопасности, под присмотром, накормлен. Это лучше, чем оставаться запертым в квартире с матерью, которая обезумела от горя.

Он покосился на мальчика:

— Да, заболела. Ты, наверно, в школу не хочешь, да?

Тот отвел глаза:

— Я сам не доеду.

Опер попытался успокоить его:

— Меня зовут Лев Иванович Гуров, полковник уголовного розыска, работаю с твоим отцом вместе. Он попросил меня помочь, пока его нет.

Последние слова застряли в горле куском лжи. И он переключился:

— Если нужно, то могу отвезти тебя в школу, а потом забрать. Едем?

Мальчик кивнул и тяжело шагнул к двери. Гуров предложил:

— Давай рюкзак, быстрее дойдем. Наверное, уже опаздываем.

Ребенок покорно отдал рюкзак, ему и правда было тяжело идти, тем более после того, как путь был уже единожды проделан.

До машины они дошли в полном молчании, мальчик только спросил у опера:

— А вы в командировку почему не поехали?

— Там нужен очень высокий уровень квалификации, как у твоего отца.

Он помог мальчику забраться в машину за заднее сиденье. Тот оттуда сказал:

— А я слышал, что вы крутой, так папа говорил за ужином маме недавно. Что вы в его отделе самый крутой.

Опер кивнул:

— Хорошая у тебя память.

— У вас имя смешное, как название животного. Если бы не запомнил, то никуда с вами бы не пошел. Меня папа всегда учит, каждый день, чтобы я ни с кем не разговаривал незнакомым, ни на улице, ни в школе, ни по телефону. И никуда ни с кем не шел.

— Правильно, — подтвердил Лев. — А имя и правда необычное, я не обижаюсь.

Мальчик за его спиной попросил:

— Только вы папе не говорите, что мама заболела. А то он будет беспокоиться. Он вообще за нас сильно переживает, особенно за меня. И работает много, чтобы я мог ходить. Раньше на коляске ездил, дома учился, родители всегда переживали, что мне дружить не с кем. Потом за границей сделала операцию, теперь могу ходить сам. Но папа меня все равно сам отвозит в школу и обратно, они думают, я еще маленький.

— И как тебе в школе, нравится? — Гуров не знал, о чем разговаривать с ребенком, своих детей у него не было, и опыт родительства прошел мимо.

— По-разному. — Сын Юрцева заговорил чуть тише. — С девчонками проще, а с ребятами, ну… иногда так. Им со мной не интересно играть, я же бегать не могу.

Опер опять промолчал в смущении, что тут скажешь, ребятишкам сложно понимать чужую беду.

— А вы дрались в школе? — Кажется, этот вопрос мальчика мучал.

— Бывало, — признался опер. — Но редко.

— А кто вас обижал?

И снова растерянность. Потому что никто его в школе не обижал, скорее наоборот, он был в то время хулиганом и задирой. Он откашлялся и решил сказать правду:

— Да сам обижал, если честно, стыдно сейчас. Глупый был, думал, что так меня уважать будут. А оказалось, что только боятся, я потом понял, когда руку сломал. Ни один человек ко мне не пришел навестить, наверное, даже кто-то и рад был, что я в школу не хожу.

Он доехал до школы по подсказкам мальчика, припарковался на маленьком прямоугольнике и обернулся назад. Мальчишка сидел напряженный и какой-то нахохлившийся.

— Тебя кто-то обижает? — догадался Лев. Правда, он и сам не знал, что говорить и как действовать, если получит утвердительный ответ. Наверное, надо как-то приободрить пацана. Он проследил взгляд мальчика, тот косился на другого школьника, который стоял у школьных ворот. Обычный десятилетка в куртке, с рюкзаком на плече, унизанном значками и какими-то брелоками.

Тот нахмурился:

— Федька Попов задирал, и еще там с ним. Но он у них главный.

— Давай я с ним поговорю, — вырвалось у опера. Ну а что он еще может предложить парнишке. Сказать «ударь в ответ» здесь не работает, не в отношении этого мальчика, который с трудом на ногах-то держится.

— Не надо. — Маленький пассажир покачал головой. — Папа пытался с ним поговорить, и вышло не очень.

— Почему?

— Да Попов тоже с отцом был. Мой, конечно, его сильнее, надавал ему там. Только лучше не стало, он теперь не дерется и не обзывается, просто смотрит. Это еще хуже… — Мальчик принялся выбираться из машины.

Лев вдруг сообразил, что мальчишке надо помочь — слишком высоко корпус машины, ему же неудобно.

Как вдруг парнишка, тот самый Федя Попов, кинулся к машине:

— Егор, привет!

Лев почти вывалился со своего места:

— Эй, а ну отойди. — Он подхватил рюкзак сына Юрцева. — Я провожу.

И бросил суровый взгляд на школьного задиру — еще его домогательств не хватало, мальчишке и без этого плохо, и скоро будет еще хуже, когда он столкнется с ужасом взрослой жизни, узнает о смерти отца.

Федя сделал несколько шагов рядом, тихо прошелестел:

— Я же помочь хотел.

Лев промолчал, только покосился на Егора, что тот ответит. Тот протянул руку:

— Давайте рюкзак, я сам дойду.

Опер кивнул:

— Ладно, во сколько за тобой заезжать?

— В два закончатся уроки, — ответил Егор и медленно, припадая на палку, пошел к школьным воротам, куда уже стекался звонкий ручей из детей. Федя побрел за ним на расстоянии в пару шагов.

Лев стоял у капота машины и наблюдал, как две фигуры дошли до двери, и там Федор придержал дверь, помогая однокласснику зайти внутрь. Они уже скрылись внутри, а сыщик все еще стоял с застывшим взглядом, не замечая вокруг себя шум и крики прибывающих к урокам школьников.

Из раздумий его вывел звонок телефона. Слегка спотыкаясь от волнения, Саша Артамонов зачастил:

— Лев Иванович, тут один посетитель. В общем, мне Рябцев с ним сказал разобраться и отправить куда подальше. Но я с ним поговорил и… понимаете, этого ничего нет в материалах по делу Юрцева. Это дело, его закрыли, Рябцев его не рассматривает. Я даже и не знаю сам, просто подумал, вы же всегда учили, что надо рассматривать каждую деталь, любой кусочек информации, потому что он может оказаться важен.

— Конечно, Саша, рассказывай, что случилось.

— Да пришел какой-то мужчина странный, он утверждал, что писал жалобу когда-то на Юрцева, потому что тот отказал в заведении уголовного дела. В общем, там благотворительный фонд не дал этому мужчине деньги на лечение ребенка, и вроде как его еще пытались избить, он написал заявление и требовал расследования. Но Юрцев его заявление отправил в отказные, состава преступления нет, так что все так-то вроде в порядке. Он из новостей узнал о смерти Юрцева и пришел.

— А сам что думаешь по этому поводу?

— Не знаю, — неуверенно протянул его собеседник. — Больше похоже на пустышку. Он выглядит странно, как городской сумасшедший. Да и не очень понятно, как этот эпизод может относиться к взрыву. Даже если этот псих хотел отомстить Юрцеву, то у него масштаб точно не для взрыва. Я могу вам дать его адрес, если хотите, сами поговорите.

— Записываю. — Лев уже держал блокнот в руках.

— Зинчук Вадим Григорьевич, живет на Коммунистической, дом сорок, квартира три. А у вас, Лев Иванович, какие-нибудь версии появились?

У Артамонова в голосе звучала надежда.

— Появились и исчезли, — вздохнул опер. — Работаем дальше. Как там Стас?

— Шутит, — отозвался Сашка.

— Это хорошо. Скажи, а кто экспертизу делал по взрывчатке? У меня нет заключения.

— Так оно еще не готово, над ним Нефедов работает, знаете такого? Его вроде все знают, опытный самый спец.

— Это хорошо, — снова повторил Гуров, он уже, кажется, не слышал Артамонова. Мысли крутились возле какой-то детали, которую не получалось ухватить. Усталый мозг будто ходил по кругу и никак не мог найти что-то важное, но при этом лежащее на поверхности.

Распрощавшись со своим помощником, опер направился в центр города. Там его ждал ответ на важный вопрос.

Именно в центре, в неприметной кафешке, зажатой среди стареньких сталинок, обедал Нефедов. С ним оперативник сталкивался пару раз и запомнил даже не дела, над которыми они работали, а именно походы в это кафе. Каждое блюдо эксперт сопровождал подробнейшим рассказом о его составе, ингредиентах, способах приготовления и возможных вариациях. Нефедов оказался страстным кулинаром, сам он не готовил, но поговорить, подумать, узнать о еде что-то новое любил. И Лев всегда с удовольствием обедал с экспертом, выслушивая его длинные рассказы. Мозг разгружался, отвлекаясь на мирные темы, можно было забыть о мотивах, обстоятельствах, алиби и подозреваемых. Сидеть в тепле над тарелками, полными вкусной еды, и слушать монологи Нефедова.

Перед тем как встретиться с Нефедовым, он решил заехать к Зинчуку и разобраться, что там за история произошла с благотворительным фондом. В подъезде, пропахшем сыростью, он нажал на кнопку пожелтевшего звонка, потом раздалось шарканье ног, и деревянная дверь со скрипом распахнулась. Пожилой мужчина в старом, растянутом спортивном костюме, с сизой щетиной на лице, возник на пороге.

Опер представился, и Зинчук оживился:

— Наконец-то зашевелились. Думал, опять вы все спустите на тормозах.

Они прошли внутрь однокомнатной квартиры, устроились на продавленном диване. На узкой специальной кровати лежала девушка, которая поздоровалась вежливо:

— Здравствуйте, — и натянула на себя плед повыше, будто прячась от постороннего взгляда.

Зинчук протянул оперу пару тонких листов:

— Вот полюбуйтесь, я все изложил в жалобе, ее приняли, и тишина.

Лев Иванович дружелюбно кивнул:

— Изучу обязательно. А можете своими словами изложить, бумага, конечно, все стерпит, но с живым человеком всегда полезнее поговорить.

Вадим Григорьевич кивнул на девушку:

— Вот, Варечка. Моя дочь, единственная. Родилась здоровая, но потом авария, и мы остались сиротами, без матери, без жены. А Варя стала инвалидом, но знаете, мы с ней не теряли надежду. Врачи сказали, можно сделать операцию, очень дорогую, дороже, чем наша квартира, раз в пять. Я обычный бухгалтер, а после того, как Варечка стала лежачей, вообще дома засел, ухаживал за ней, жили на одну пенсию. Ну откуда такие деньги. — Мужчина поправил очки, за стеклами заблестела влага. — Только я ведь все думал, что будет, когда я умру. Варя же попадает в какой-нибудь дом-интернат, никто о ней там заботиться не будет. И еще надеялся, что после операции она сможет ходить, жить как обычный человек, замуж выйдет. Поэтому пошел искать эти деньги по благотворительным фондам.

И вот есть один фонд, называется «Доброе сердце», и я, знаете, как-то случайно обратил внимание, что никто там ни разу помощи не получал. А мир колясочников — он узкий, все друг друга знают, общаются. В очередях, в больницах, когда лежат на реабилитации, передаем друг другу контакты массажистов, врачей хороших. Так вот, этот фонд «Доброе сердце» никому ни разу не помог. Да я и сам не знал, что такой существует, пока не начал собирать информацию. Понимаете, часть денег собрали в одном центре, но все равно не хватало. И я просто принялся по всем источникам собирать списки фондов, чтобы написать в каждый. Я ведь как посчитал, если каждый даст совсем немного денег, около ста тысяч, то собрать эту сумму будет проще. Сто тысяч же меньше, чем миллион. Понимаете? Конечно, кто-то мне отказал, но все-таки я собрал еще часть суммы, и почти, ее почти хватало. Совсем немного, понимаете? Буквально полмиллиона, поверьте, это небольшая сумма и в то же время для нас огромная. Знаете, как это ужасно, даже еще хуже, чем когда у тебя ничего нет. А эти деньги дали надежду, я поверил тогда, что смогу спасти мою дочь. Она встанет, она будет ходить на своих ногах.

Зинчук задыхался от волнения, слезы теперь текли у него из-под очков, стекла были затянуты туманом, но он, ослепший и слабый, все равно говорил без остановки. А девочка на кровати натянула плед на голову, чтобы хоть как-то отгородиться от этого зрелища.

— Я, конечно, мог продать квартиру — тогда бы денег хватило, и на операцию, и даже на реабилитацию. А потом нам с Варей куда? Бездомными остаться? На новую квартиру, да даже на комнату в общежитии, с моей профессией не заработать. Ипотеку не дадут — возраст, пенсия. И что? А когда меня не будет, дочке куда деваться? — шепотом добавил он. Помолчал и продолжил: — Я же бухгалтер, разбираюсь в цифрах, в документах. Я нашел, кто учредитель этого фонда — Иван Гур. Слышали о таком? Известный шоумен, ведущий, актер. Так вот, я проверил, я провел, как это у вас называется, расследование, поднял все свои связи в налоговой и других инстанциях. Они ни разу, понимаете, ни разу, никому не перечисляли деньги. Только им приходили пожертвования. Конечно, я понимаю, вроде бы все чисто, имеют право собирать деньги и сами решать, кому их отдать. Но они же никому не помогли, никому, абсолютно! Зачем тогда этот фонд?! Если бы не отчаяние, если бы не надежда, то, конечно, я бы к нему не полез. Но я решил, что, если поговорю с этим Иваном лично, расскажу ему про Варю, покажу ему ее фотографию, то он сжалится, он поможет. Поэтому я пошел на его концерт, вернее, нет… денег на билет у меня не было, я ждал с черного хода, когда он выйдет после выступления. Долго ждал, была зима, холодно, и я ужасно замерз, но ждал, почти до трех ночи. Выступление уже закончилось, а он все сидел и сидел в этом клубе. И когда вышел, то я от холода как-то забыл все, что хотел сказать. Просто попросить, а он… оттолкнул меня, когда я начал говорить, рассказывать про Варю. Толкнул меня, и я упал, больно ударился. И от боли ужасно разозлился, начал кричать ему про фонд, что они никому не помогают, а только собирают деньги. Он ужасно разозлился, кинулся ко мне и начал шипеть, именно так, не кричать, а шипеть, как змея, чтобы я заткнулся. И его охранники, они подхватили меня, затащили в подворотню, сломали очки и несколько раз стукнули. Один из них — я не видел лица, было темно — он сказал, чтобы я не лез, иначе в следующий раз будут разговаривать по-другому.

Я не испугался, нет. Знаете, наоборот, я ужасно был зол. И поэтому пошел в полицию, чтобы написать на них заявление, чтобы с ними разобрались. Они ведь обманывают людей, благотворительный фонд создается, чтобы помогать, а не пихать кулаками в темном углу под ребра. Мне пришлось идти пешком, денег на такси у меня не было. Я добрался утром до отделения и там сел писать заявление. Так вот, Юрцев, тогда он был еще майором, Андрей Геннадьевич побеседовал со мной лично. Потому что он узнал меня, у него ведь сын инвалид, он не ходячий, нужна операция и дорогое лечение. Мы же в одни больницы ходим, к одним врачам. И он пообещал, что разберется с этими подонками.

Зинчук вдруг замолчал, ссутулился на стуле и затих.

— Он написал отказ на возбуждение дела?

Мужчина долго молчал, потом снял очки и начал натирать их концом рубахи, будто решался на что-то и ему нужна была пауза, чтобы настроиться. Опер не торопил его. Как вдруг голос подала девочка, она отбросила плед и выкрикнула:

— Скажи ему! Пускай все знают! Это нечестно, я тоже могла бы ходить! Это нечестно!

От ее крика Зинчук сжался, будто от ударов, и почти прошептал:

— Отказал… а потом сын Юрцева начал ходить. Мы встретили его в реабилитационном центре. Понимаете, ему сделали операцию. Дорогую, очень, на нее не заработать никогда и никому, даже полицейскому. Я попытался с ним поговорить, только меня даже не пустили на порог его кабинета. Вот такая история.

Вадим Григорьевич оглянулся на Варю, уголки его губ опустились вниз, он повернулся к оперу:

— Знаете, я на Андрея Геннадьевича зла не держу, понимаю, что, наверное, появилась у него такая возможность. Может, этот Гур взятку ему предложил, чтобы тот не пускал дальше дело в ход. И он взял. И я бы на его месте тоже взял. Чего уж тут врать, ради Вари, ради здоровья своего ребенка, это ведь не просто здоровье, а гарантия нормальной, достойной жизни.

Он ткнул в листы, которые по-прежнему сжимал в ладони Гуров:

— Я не ради Юрцева пошел снова в полицию, а ради его сына. Андрей Геннадьевич погиб, я прочитал в новостях и пошел, чтобы рассказать об этой истории. Может быть, это поможет найти виновного, преступника. Ведь он оставил этого мальчика без отца и надежды стать здоровым, без будущего, понимаете? Это очень жестоко. Я знаю, после такого ломаешься и становишься пустым. Мне жалко этого мальчика, он тоже, как и мы с Варей, был в одном шаге от нормальной жизни. Его отец не дал нам сделать этот шаг, забрал шанс, а потом кто-то забрал этот шанс у его ребенка, око за око. Но я такого не хочу, хотя, конечно, изменить уже ничего не могу. Юрцев мертв. Но все-таки, может быть, вам удастся остановить этот круг из зла, хоть кто-то станет, наконец, счастливым. Хотя я уже и не верю.

Лев вздрогнул — снова этот круг, где справедливость и возмездие, преступник и жертва меняются местами. Он прижал документы плотнее к себе:

— Вы не знаете, где живет этот Иван Гур? Я хочу поговорить с ним.

Зинчук махнул на документы:

— Там все есть, в центре.

Он беспомощно оглянулся на дочь и шепотом попросил:

— Варечке пора пить лекарства, она и так волнуется из-за этой ситуации.

— Конечно. — Лев вскочил с дивана, и перед тем, как шагнуть в темный коридор, обернулся к девочке, что спряталась под пледом. Хотел что-то сказать, утешить, но не смог, не нашлось слов. Пообещать пустую надежду — она у нее уже была, возмездие — оно ей не нужно, ей нужна жизнь, здоровье, возможность стать, как все, и вырваться из серой клетки неуютной квартиры.

Настроение после посещения Зинчука стало совсем мрачным, даже встреча с приветливым Нефедовым не взбодрила. Опер отказался от предложенного обеда, и эксперт тоже помрачнел:

— Лева, я слышал, Крячко задержали до выяснения обстоятельств. Ты знай, я уверен, он вообще ни при чем. Там же какой-то безрукий делал все, новичок. Из фейерверков надрал пороха, навалил старых болтов, гаек, все вручную, вкривь, вкось. И детонировал обычным шнуром. Понимаешь, как, я не знаю, в фильмах про войну или шпионов. Профессионалом не пахнет, совсем. Это любитель, возможно, вообще первый раз такое делал. Ничего не рассчитывал, да вообще ему повезло, если так можно сказать. На работу опытного опера, да что там, даже молодого опера это не похоже, любой мужик с руками сделает лучше.

Так что, уверяю тебя, Крячко отпустят, завтра-послезавтра уже дома будет. Просто эсбэшникам надо что-то предъявить для отчета, вот, мол, поймали. А сами в лихорадке рыщут в поисках нового подозреваемого, потому что их версия — пшик полный. Даже без моей экспертизы.

— Какие-то улики конкретные нашлись? Не из грязи же он устройство собрал.

— Порох из фейерверков, я клянусь. В остатках были разноцветные бумажки от оберток. Начинка из всякой мелочовки железной, которая бывает у каждого в гараже, грубо говоря, старые ржавые болты. Все по-простому, говорю тебе, такую штуку мы в детстве собирали, просто в масштабах поменьше. Пока одному «Кулибину» пальцы не оторвало во время игр наших. Там уж мы перешли на строительство крепостей. Вот так и выучили, что лучше строить, а не воевать.

Гуров поблагодарил коллегу по цеху и заспешил в машину. Со всеми расспросами и поездками он чуть не забыл о Егоре, который вот-вот должен был освободиться после уроков. И мысленно себя ругал — вот она, помощь, не туманная справедливость, а конкретная забота о ребенке, который нуждается в поддержке. А ты со своим розыском наплевал на него. Он же не может сам добраться до дома! И мать его не ответит на звонок, потому что лежит в дурном сне после успокоительных таблеток, а отца больше нет, и он никогда не приедет за сыном в школу. Сейчас Лев Иванович — его единственный защитник.