В школу полковник Гуров все-таки опоздал. Еще издалека заметил, как Егор, тяжело раскачиваясь, спускается по ступеням, а в двух шагах снова идет Федька Попов. Через лобовое стекло он видел, как Егор захлебывается от слез, а потом поворачивается и кричит что-то своему обидчику.

Льва накрыла волна ярости. Он вылетел из машины и ринулся к мальчишкам огромными шагами, на ходу выкрикивая:

— А ну, отвали! Отойди от него!

Федор от окрика вздрогнул, дернулся в сторону.

Вдруг за спиной Льва раздался раздраженный крик:

— Чего прицепился к моему сыну?

Гуров уже добрался до ступенек, положил руку на плечи Егору и только тогда обернулся на крик. На все той же парковке у старой, замызганной иномарки багровел обвисшими щеками мужчина в темной куртке. Он сжимал кулаки, но не двигался, не делал шаг, только хрипел и тяжело дышал, будто разъяренный бульдог.

— Это вы мне? — Лев не сводил с незнакомца глаз и спокойно шел на него.

Они прошли метры до ворот и ступили на парковку.

— Иди к машине, Егор. Садись, я сейчас подойду.

Мальчик оглянулся на взрослых и направился все-таки к машине.

Гуров шагнул поближе к мужчине:

— Федор Попов ваш сын?

Тот ощерился:

— Не твое дело.

Он отвечал дерзко, но по его бегающим глазкам Гуров видел, что мужчина боится его. Как собака, которая хочет укусить, но знает, что ее за это накажут. Она показывает зубы и одновременно пригибается к земле.

— Объясните сыну, что не стоит ему доставать Егора. Либо придется обратиться к школьной администрации.

Щекастый отрезал:

— Сами разберутся, на то они пацаны, а не девки, чтобы сопли жевать, — и нырнул внутрь машины.

Но Гуров навис на открытой дверцей:

— Не разберутся. Еще раз повторяю, хоть на шаг ваш мальчик приблизится, скажет хоть слово, и разбираться буду я.

— А ты кто такой-то, кто такой. Нашелся разбиральщик, вон иди разбирайся во взрослых делах, а не к соплякам лезь, — пробурчал мужчина и потянул дверцу на себя.

Лев продолжать бессмысленный спор не стал, он видел, что мужчина напуган и сейчас все разговоры, просьбы и обвинения вызывают лишь агрессию. Лучше выяснить у Егора, что же произошло и насколько серьезный конфликт.

Опер сел в машину, где, тихо всхлипывая, все еще плакал мальчик. Спросил, наблюдая в лобовое стекло за семейством Поповых:

— Что случилось? Он обижал тебя?

— Нет, нет, — захлебывался слезами мальчик. — После того как папа дал пощечину его отцу, а потом наказал его, как собаку, он его просто отхлестал, Федька меня не трогает.

Лев наблюдал, как медленно и неохотно тащится к отцовской машине Федя. Плелся, понурив голову и пиная при каждом шаге свой рюкзак.

Когда мальчишка тоже сел в машину и иномарка, фыркнув, унеслась от школы прочь, Гуров повернулся к Егору, протянул ему салфетки из бардачка:

— Расскажи, что случилось.

— Вы знаете! — вдруг выкрикнул Егор хриплым ломким голосом. Так кричат, когда не хватает дыхания и грудь забита болью, которая застряла едким, колючим комком.

— Вы врете про командировку! Папу убили! Его взорвали в машине! Мне сказал это Лопухов из шестого класса, и все это знают! А вы все лжете!

И разрыдался снова горько, бурно, задыхаясь от огромного горя, которое накрыло его с головой. Через слезы он всхлипывал, выпаливая обрывки фраз:

— Он рассказал мне! А Федька хотел ему двинуть! И он… потом шел за мной. Он сказал, мне жаль, он… еще хотел… а я… не мог… слушать, что папа… умер. Нет! Я крикнул ему… но он не виноват… Нет!

А Гуров вел машину как в тумане, от слез ребенка у него сжималось все внутри и накрывал такой гнев, что все перед глазами окрашивалось в багровые оттенки. Ему хотелось выйти и кого-то ударить, наказать за страдания этого мальчика на заднем сиденье. Но кого?! Он так и не узнал за сегодняшний день, а ведь это все, что он может для него сделать. Даже уберечь от школьных хулиганов, которые так безжалостно окунули его в горе, не смог…

Полковник Гуров не стал заезжать на парковку возле дома — на жуткий пустой прямоугольник в желтых лентах. Он остановил машину в начале жилого комплекса и обернулся назад — Егор лежал навзничь с закрытыми глазами, он спал, не выдержав груза, свалившегося на него. И во сне кривил лицо, протяжно всхлипывал, проживая свое первое взрослое горе.

Опер приноровился и взял его на руки, подхватил палку и рюкзак. Зашагал по асфальтовым тропинкам к многоэтажке. Внутри у мужчины все клокотало от злости и боли. Это самое отвратительное в его профессии — не мертвые жертвы и не наглые преступники, а вот такие слезы близких. Когда боль еще не стала привычной, а оглушает и накрывает как волна, не давая дышать, видеть, думать.

В квартире оказалась открыта дверь, со стены снова смотрела в застывшей радости семья Юрцевых. Но мать не спала, она кинулась к Егору:

— Что с ним?

— Спит, наплакался и уснул, — объяснил сыщик. Он пронес мальчика в его комнату, подождал, пока мать укроет его пледом. И лишь потом представился:

— Вы простите, что я вмешался. Я — полковник Гуров, коллега вашего мужа, заехал узнать, какая помощь вам нужна. И… отвез Егора в школу, мне показалось, что ему будет лучше там сегодня. Но там… дети рассказали о смерти отца. Простите, я не подумал, что так может произойти.

Женщина съежилась, попыталась натянуть рукава темной кофты до кончиков пальцев, будто укрываясь от чего-то:

— Я ничего не помню. Таблетки пила вчера и сегодня, чтобы не расплакаться при Егоре. — Она вдруг растерянно пожаловалась: — Я не знала, как ему сказать. Я не смогу это сказать вслух.

Лев протянул ей конверт с деньгами:

— Возьмите, пожалуйста.

И оборвал все возражения:

— Я знаю, вам нужны деньги. Егору еще лечиться.

Жена Юрцева кивнула и приняла помощь, а потом вдруг задрожала мелко:

— Как мы будем жить? Я не понимаю… просто не понимаю, я же не могу работать толком, занимаюсь Егором. Андрей помогал как мог, утром возил его в школу, деньги достал на операцию. У нас кредит на лечение, огромный. Как мы будем жить. — Она словно сомнамбула прошла снова в спальню и опустилась на кровать.

Лев осторожно попытался ее расспросить:

— Можете рассказать, как все произошло в то утро? Женщина заговорила механически:

— Все как обычно было. Андрей ушел вперед, чтобы разогреть машину. Я должна была с ними ехать, в клинику, забрать заключение врача, а Егор — в школу. Во дворе что-то так грохнуло, как будто салют. Я увидела из окна, как машина мужа загорелась. Отвела Егора в его комнату и кинулась вниз. Потом была скорая, пожарная, полиция. Когда я вернулась домой, то напилась успокоительных, потому что не могла стоять, дышать, разговаривать. Не хотела Егора пугать…

Лев перевел разговор на другую тему:

— Я должен спросить, простите, но сейчас все важно.

Женщина слабо кивнула:

— Знаю, я же жена опера, спрашивайте.

— Откуда у вас деньги на лечение Егора. Я знаю, что оно очень дорогое.

Юрцева ткнула куда-то пальцем в полки шкафа:

— Там все документы, брали кредит, и еще нам выделил деньги благотворительный фонд «Доброе сердце». Андрей был честным опером.

— Конечно, — отозвался эхом Лев Иванович. Он рассматривал гостиную — еще фотографии на стенах, где Андрей Юрцев держал на руках малыша Егора, отец и сын на рыбалке, в зоопарке, на море. Везде Егор в коляске, и вот свежее фото. В клинике, в окружении врачей, Егор стоит на собственных ногах, а родители рядом с ним. Счастливые, в объятиях друг друга. Кажется, отец очень сильно любил своего сына. И многое был готов для него сделать, больше, чем мог.

— Спасибо, я пойду.

Вдова покорно поднялась с дивана и проводила сыщика к двери, там уже спохватилась:

— Вы не приезжайте, не надо, Егор пока в школу не будет ходить. Дома побудет, ему сейчас очень сложно. Даже не знаю, когда он сможет снова вернуться к учебе.

— Хорошо, я понял. — Лев попросил: — Если что-то необходимо, то звоните сразу, пожалуйста. В любое время.

Вдова кивнула и долго, медленно закрывала дверь, будто это было для нее очень сложной задачей, требовало огромных усилий.

А Лев спустился во двор и дошел до машины. Виски и затылок разламывало от боли и приступа ярости, который с ним случился в машине, когда плакал Егор. От тумана в голове мысли путались, скатывались в один большой клубок, не давая ухватить что-то важное. Какую-то крошечную деталь, потянуть за нее и распутать весь клубок.

Но он не мог остановиться, хотя понимал, что надо поехать домой, принять душ, выспаться, и тогда он сможет, у него получится ухватить этот скользкий кончик.

Но сегодня от вида горя, обнаженного, не сдержанного, а обжигающего, как ледяная вода, профессионал нарушил все правила, даже собственные, которые установил за годы работы в оперативном розыске. Не поддаваться эмоциям, не спешить, думать… Так он действовал всегда, только вот сейчас в груди что-то горело после горьких слез Егора Юрцева, и Лев Иванович Гуров не мог остановиться, пока не докопается до истины и не найдет убийцу.

Через час он был в центре города, в элитном жилом комплексе из стекла и бетона. Постройки были окружены ровными дорожками, фонарями, деревьями, аккуратно остриженными кустами.

Лев поднялся на лифте на этаж, где была расположена единственная квартира, обойдя любопытство охраны и консьержа с помощью служебного удостоверения. На перелив звонка двери распахнулись. Молодой человек в шелковом халате капризно протянул:

— Наконец-то, больше часа прошло. Сколько вашу доставку ждать… — и осекся.

Лев шагнул в квартиру, захлопнул дверь, пользуясь ошеломлением хозяина.

Прошел в гостиную, застеленную белым пушистым ковром, сел на бархатную тушу дивана. Он действовал нахраписто, не давая хозяину жилья опомниться. Махнул корочками:

— Я по поводу Юрцева.

К его удивлению, знакомое по телепередачам и фильмам холеное лицо лишь совсем немного скривилось в недовольной гримасе. Иван Гур, а именно он стал следующим в списке подозреваемых у опера, ответил:

— Понятно. И?

— Почему вы дали Юрцеву деньги на лечение сына?

Иван Гур передернул плечами, словно ему холодно, хотя в комнате горел камин и тепло пола грело даже через толстый слой ковра.

— А почему бы мне не пожертвовать деньги на лечение? Благотворительный фонд для этого и организован.

У Льва не было сил на хитроумное пикирование, которое он обычно применял, чтобы вывести соперника из равновесия и заставить говорить правду. Он просто отрезал:

— Нет, это ложь. Никому вы не помогаете, ни одному ребенку. Это прикрытие.

Гур дернулся, закрутил головой, будто кто-то их мог услышать, и Лев нажал еще сильнее:

— Несколько лет только поступления и ни одной оплаченной операции или лечения.

— Да тише вы, — зашипел Гур и кинулся к сейфу в углу, выгреб оттуда несколько тугих пачек из купюр, кинул их на низкий кофейный столик. — Вас Юрцев прислал? Я же просил, не надо приходить, перечислим прямо на счет, и потом, пускай предоставит справки, что там еще дают в больницах. Короче, все как положено.

Лев смотрел на пачки денег. Вот так легко? Все-таки, значит, Юрцев взял взятку и не дал делу ход, ради сына взял деньги. Когда они вот так легли перед ним, легкие, большие, он не смог удержаться.

Знаменитость вопросительно смотрела на оперативника:

— Ну что? Мало? Я же сразу оговорил суммы, что начинается сейчас? Я так и знал, аппетиты будут расти и расти.

— Юрцев погиб, — произнес Лев, и эти слова дались ему тяжело. Выкатились, как тяжелый камень.

Гур споткнулся на ровном месте, потом промямлил неуверенно:

— Вы теперь вместо него?

Оперативник молчал, не было сил. И еще молчание всегда выводит из равновесия, ты не знаешь, что там на другой стороне — начинаешь метаться, додумывать и озвучивать вслух то, что внутри в твоей голове, но не собеседника.

Гур заметался по комнате:

— Ну чего молчите? Ведь была такая договоренность, что он берет деньги на лечение сына и ко мне больше никаких вопросов. Имейте в виду, у меня юристы лучшие, они вам такое устроят, мало не покажется. Советую, как Юрцев, взять деньги и держать рот на замке. Я все равно мысленно с ними попрощался.

— Вы налоги отмываете через фонд. — Лев только что догадался об этом, но сказал с утвердительной интонацией.

И снова заставил звезду нервничать, тот оттопырил нижнюю губу:

— И что? Да все это делают!

— Да, — согласился Гуров. — И потом получают срок за мошенничество.

Иван побледнел:

— Это бухгалтер, он мне посоветовал, и юристы! Я тут ни при чем.

Конечно, можно было объяснять Гуру, что незнание закона не освобождает от ответственности. Но он пришел не для того, чтобы убеждать знаменитость вести правильно свои финансовые дела.

Всего лишь задать вопрос:

— Какое отношение вы имеете к смерти Юрцева?

Иван, почуяв, что интереса к его махинациям нет, выдохнул с заметным облегчением и снова принялся дергать плечом в такт своих рассуждений:

— Да никакого, от вас только сейчас узнал. Мне зачем его жизнь, то есть смерть, то есть… короче, вы меня поняли. Мне без разницы.

Он вдруг почесал затылок и опасливо закончил мысль:

— Только ведь без Юрцева прикрыть меня некому. — Он пытливо заглянул в лицо оперативнику, который, равнодушный и какой-то замороженный, сидел на диване в его гостиной. — Вы ведь вместо него будете? Ну… решать наш вопрос, чтоб никто не совал нос, заявления там и жалобы не писал. Как с этим безумным мужиком.

— Варя.

— Что? — Иван Гур раздражался все сильнее с каждой минутой от странного поведения посетителя. Не требует взятки, не обводит завистливым взглядом великолепную комнату с панорамными окнами, не берет деньги. А просто сидит, иногда бросает колючий взгляд и задает неудобные вопросы. Неприятные, от которых хочется убежать, спрятаться и ждать, пока их решит кто-то другой, специальный «человечек».

— Дочь этого мужчины зовут Варя.

— Да без разницы. — Иван не выдержал и снова перешел на раздраженное шипение. — Берите уже деньги.

Гуров вдруг поднял на него глаза и отчеканил:

— Еще два миллиона.

Гур захлебнулся от злости, но потом отступил под этим взглядом, который давил как камень, пригибал к полу, наливал тяжестью спину и плечи. Прошипел:

— И вы отстанете от меня уже навсегда?

Опер кивнул, после этого кивка Гур принес еще несколько пачек и в раздражении швырнул их на стол.

— Теперь достаточно?

— Да. — Лев сгреб одной рукой все пачки, тяжело поднялся и пошел к выходу.

Лощеный мужчина в халате проводил его раздраженным взглядом.

Лев сел в машину, свалил деньги на заднее сиденье — целая куча денег, аккуратные пачки, запечатанные банковской лентой.

Он вдруг рассмеялся, его смех прозвучал резко, взлетел вверх и рассыпался между крупных звезд. Он же никогда не брал взятки, а сейчас взял, и не просто взял, а еще и потребовал, вымогал и настоял, чтобы сумма была больше.

Только у опера не было ни печали, ни угрызений совести из-за того, что так получилось. Нет, только изумление от собственного поступка и… облегчение, что Егор сможет ходить, и Варя тоже сможет ходить, а их родители перестанут плакать каждый день и думать о горьком будущем своих детей. Да, он совершил должностное преступление, но это давало ему право на освобождение несчастных детей от несправедливости системы. Круг повернулся, и полковник Лев Иванович Гуров стал преступником и одновременно тем, кто нес справедливость.

В сонном тумане он добрался до дома и, позабыв миллионы в машине, поднялся в квартиру. Дошел до дивана в большой комнате и прямо в одежде опустился на мягкие подушки. Вдохнул запах родного дома и мгновенно уснул. За секунду до сна он с сожалением успел подумать, что версия с Гуром тоже оказалась провальной. Нет, это не он, Ивану Гуру невыгодно было убивать Юрцева, даже наоборот, смерть генерала лишила его надежной защиты и сделала беднее на несколько миллионов. Опять ошибка… так где же искать ответ?